Лавка забытых снов

Размышляю о вчерашнем посетителе – художнике с усталыми карими глазами и руками, измазанными красками. Интересно, помог ли ему сон с лавандой и морской солью? Обычно такой состав подходит большинству, особенно творческим людям, чей разум не может успокоиться от бесконечного потока образов и идей, и работает с первого раза. Но у каждого человека своя реакция на травы, и то, что помогает одному, может совершенно не подействовать на другого.

Колокольчик над дверью мелодично дзинькает, и я поворачиваю голову, ожидая увидеть кого-то из постоянных клиентов. Вместо этого в дверном проеме стоит вчерашний художник – Даниил, если правильно помню. В руке у него небольшой букетик полевых цветов – поздние астры и веточки рябины, которые еще можно найти в городских парках в эту пору. Волосы слегка растрепаны утренним ветром, на щеках румянец, а в глазах – то выражение смущения, которое бывает у людей, решившихся на что-то не совсем привычное.

– Доброе утро, – говорит он, делая несколько шагов внутрь и останавливаясь у прилавка. – Я… сон помог, но не совсем так, как ожидал. – Я напрягаюсь. Неужели не сработал? Но Даниил протягивает букетик, и я чувствую, как щеки слегка теплеют. – Можно поговорить об этом?

Откладываю тряпочку и принимаю цветы, вдыхая их тонкий осенний аромат – терпкий, с нотками увядающей листвы и последнего тепла. Астры мягкие на ощупь, рябина чуть колючая, но он все равно несказанно мне нравится.

– Спасибо, – отвечаю, пряча легкое волнение за профессиональной вежливостью. – Проходите, конечно. А что именно произошло? Были побочные эффекты?

– Нет, ничего плохого, – поспешно отвечает он, подходя ближе к прилавку. – Наоборот, я… я заснул. Впервые за несколько месяцев спал нормально. И видел сны. Очень яркие, необычные такие.

Ставлю цветы в небольшую вазочку, которую держу специально для таких случаев – иногда благодарные клиенты приносят небольшие подарки, и я всегда принимаю их с искренней радостью. Астры сразу преображают пространство за прилавком, добавляя живости обстановке.

– Расскажите, – прошу я, изучая его лицо. – Какими были сны?

– Сад, – отвечает он, и глаза его загораются особым светом, который бывает у творцов, когда они говорят о чем-то вдохновляющем. – Необыкновенный сад, где все растения светились изнутри. Дорожки из камней, которые переливались, как морские волны. Фонтан, из которого струился не вода, а какой-то жидкий свет. И запахи… – Он замолкает, словно пытаясь подобрать нужные слова. – Запахи были такими яркими, что их можно было почти видеть.

Слушаю внимательно, отмечая детали его рассказа. Сны с подобными образами обычно означают пробуждение творческого потенциала, восстановление связи с источником вдохновения. Но то, как он описывает ощущения, говорит о том, что состав подействовал сильнее, чем я рассчитывала по дозировке. Неужели переборщила?

– Это хороший знак, – говорю мягко. – Такие сны обычно приходят к людям, чья творческая энергия начинает восстанавливаться. Но что вас беспокоит?

– Беспокоит? – Он качает головой. – Нет, ничего не беспокоит. Просто… я проснулся с таким ощущением, что хочу рисовать. Впервые за очень долгое время. И подумал, что должен поблагодарить вас лично. – Он смущенно улыбается.

Чувствую, как в груди что-то тепло откликается на его слова. Когда в последний раз кто-то хотел просто поговорить со мной? Кроме Марии, разумеется. Обычно люди приходят с конкретными проблемами, получают помощь и уходят. Никто не задерживается ради разговора, никого не интересует, какова я за пределами роли целительницы снов.

– А вы… не хотели бы чаю? Я как раз собиралась заварить.

– С удовольствием, – отвечает он так быстро, что становится понятно: он надеялся на это приглашение.

Выхожу из-за прилавка и веду его в ту часть лавки, которую клиенты видят редко. В углу у камина стоят два старых, но очень удобных кресла – одно побольше, обитое мягким зеленым бархатом, второе поменьше, в теплой коричневой ткани. Между ними низкий столик из темного дерева, на котором всегда стоит поднос с чашками и маленький самовар – не электрический, а настоящий, угольный, доставшийся от бабушки.

– Садитесь, пожалуйста, – говорю я, указывая на большое кресло, а сама подхожу к полке с травяными сборами.

Даниил оглядывается, изучая этот уголок лавки, и я краем глаза вижу, как его взгляд задерживается на деталях – на старых книгах в кожаных переплетах, расставленных на полках, на семейных фотографиях в простых рамках, на вышитых бабушкой салфетках под чашками. Морфей, почувствовав новые возможности для внимания, спрыгивает с подоконника и важно направляется в нашу сторону.

– Что будем пить? – спрашиваю, перебирая баночки с травами. – Обычный черный чай или что-то поинтереснее?

– А что вы посоветуете? – отвечает он вопросом на вопрос, устраиваясь в кресле.

– Сейчас утро, но довольно прохладное, – размышляю вслух, доставая несколько баночек. – Думаю, подойдет согревающий сбор. Ромашка для мягкости, мята для свежести, чуть-чуть имбиря для тепла и капелька меда.

– Звучит замечательно, – говорит он, наблюдая за моими движениями.

Засыпаю травы в небольшой керамический чайник, который тоже достался от бабушки – белый, с нежными синими цветочками, расписанными вручную. Заливаю горячей, но не кипящей водой – кипяток убивает тонкие ароматы трав. Пока чай настаивается, достаю из буфета домашнее печенье, которое испекла вчера вечером, когда не могла заснуть.

– Расскажите мне больше про свое творчество, – прошу, расставляя чашки на подносе. – Что вы обычно пишете?

– Как я уже говорил… раньше писал разное, – отвечает он, и в голосе слышится легкая грусть. – Пейзажи, портреты, абстракции. Мог часами сидеть с кистью, забывая о времени. А потом… – он замолкает, подбирая слова. – Потом что-то сломалось. Переехал в новый город, думал, что смена обстановки поможет, но стало только хуже. Не мог ни рисовать, ни спать.

Разливаю чай по чашкам, и аромат трав наполняет наш уголок, делая его еще более уютным. Даниил бережно обхватывает мою руки, которыми я подаю ему чашку, и от этого жеста по телу пробегают мурашки.

– А вы часто черпали вдохновение из снов? – спрашиваю я, устраиваясь в своем кресле.

– Постоянно, – оживляется он. – Сны были для меня как… как библиотека образов. Просыпался утром с готовыми композициями в голове, с пониманием того, какими красками передать закат или как через изображение передать звук. – Он делает глоток чая и одобрительно кивает. – А когда сны пропали, пропало и все остальное.

Морфей подходит к его креслу, принюхивается и запрыгивает ему на колени. Даниил удивленно смотрит на кота, потом на меня.

– Это редкость, – говорю с улыбкой. – Морфей обычно осторожен с незнакомцами. Видимо, вы ему понравились.

– Он мне тоже, – отвечает Даниил, осторожно поглаживая рыжую шерстку. Кот начинает мурчать от удовольствия. – Откуда такое имя?

– Морфей – древнегреческий бог снов, – объясняю я, залюбовавшись своим любимцем, который жмурил глаза от ласк гостя. – Бабушка говорила, что коты знают о снах больше людей. Они умеют спать в любое время и в любом месте, не мучаясь тревогами и беспокойством.

– Завидую ему, – признается Даниил, наблюдая, как кот свернулся на его коленях клубочком. – Жаль, что мы не коты.

– Расскажите мне про сон, который вам приснился. Более подробно. Иногда детали могут о многом рассказать.

Он закрывает глаза, словно снова погружаясь в воспоминания, и начинает говорить медленно, обдуманно:

– Я шел по дорожке из переливающихся камней. Они были теплыми под ногами, как песок на пляже. По сторонам росли растения, которых я никогда не видел в реальности – деревья с листьями, похожими на стеклянные пластинки, цветы, которые издавали мелодичные звуки на ветру. – Он открывает глаза и смотрит на меня. – Но больше всего меня поразили запахи.

Слушаю внимательно, отмечая детали. Подобные сны могут быть знаком того, что душа жаждет красоты, которой не хватает в обычной жизни.

– А что вы чувствовали в этом саду? – спрашиваю дальше. – Какие эмоции?

– Покой, – отвечает он без колебаний. – Такой покой, которого не ощущал уже очень давно. Словно все проблемы остались где-то далеко, а я наконец мог просто быть. Существовать в красоте, не пытаясь ее понять или объяснить.

Колокольчик над дверью звенит, прерывая наш разговор. Встаю из кресла, извиняющимся взглядом показывая на дверь.

– Извините, клиент. Но не уходите, пожалуйста. Это ненадолго.

Входит пожилая женщина в аккуратном темно-синем пальто – Зинаида Петровна, одна из моих постоянных клиенток. Ей семьдесят четыре года, всю жизнь проработала врачом, и бессонница началась у нее после выхода на пенсию. Привыкнув к ненормированному графику, организм не может приспособиться к размеренной жизни.

– Здравствуйте, дорогая, – говорит она, снимая перчатки. – Как дела? Выглядите хорошо, отдохнувшей.

– Спасибо, Зинаида Петровна, – отвечаю я, проходя за прилавок. – Как ваше самочувствие? Помог ли последний состав?

– Помог, конечно, помог, – кивает она. – Но вы же знаете, как бывает в моем возрасте. То лучше, то хуже. Вчера всю ночь промучилась, все думала о внуках. Переживаю за них постоянно.

Пока я подбираю для нее новый флакон, объясняю состав и даю инструкции по применению, чувствую взгляд Даниила. Он наблюдает внимательно, ненавязчиво изучая, как я работаю. В его глазах читается искреннее восхищение, и мне искренне интересно, что за ним стоит: профессиональное признание или же симпатия? Не знаю, стоит ли надеяться на последнее, но отчего-то сердце подпрыгивает от одной только мысли.

– Вы очень терпеливы, – замечает Даниил, когда Зинаида Петровна уходит. – И внимательны к деталям.

– Часть профессии, – отвечаю я, возвращаясь в наш уголок. – Каждый человек уникален, у каждого своя история, свои страхи, свои потребности. Нельзя просто выдать стандартный рецепт и надеяться, что он поможет.

– Как и в искусстве, – размышляет он вслух. – Нельзя рисовать всех людей одинаково, даже если техника одна и та же.

– Именно, – соглашаюсь с ним, садясь обратно в кресло. – А расскажите мне, что вас привело в искусство? Всегда хотели быть художником?

– С детства, – улыбается он так светло, что тепло разливается по телу. – Помню, мне было лет пять, и я нашел в бабушкином доме коробку со старыми красками. Акварель в металлических тюбиках, наполовину засохшая, но для меня она была сокровищем. Часами рисовал на обоях в коридоре…

– И что было потом? – спрашиваю, представляя маленького мальчика, у которого все руки перепачканы в краске.

– Потом меня записали в художественную школу, – продолжает он. – Родители что-то разглядели в моих мазках. В школе, в институте, потом в мастерской – все было понятно и правильно. Но потом начались изменения. Сначала незаметно – краски стали казаться более тусклыми, идеи приходили реже, а сон становился все более беспокойным. Мне казалось, если я перееду в новое место, сменю обстановку – все наладится. А вот когда переехал сюда… – Все время, что он говорит, он поглаживает Морфея. – Все словно окончательно рассыпалось.

– Переезд – всегда стресс, – киваю я головой. – Даже если все к лучшему. Организм не понимает разницы между хорошими и плохими изменениями, он просто реагирует на нарушение привычного порядка.

– А вы всегда жили здесь? – спрашивает он. – Давно у вас эта лавка?

Задумываюсь над ответом. История моей жизни не такая простая, как может показаться.

– Не совсем, – отвечаю честно. – Родилась здесь, но в двенадцать лет потеряла родителей. Автокатастрофа. Переехала к бабушке, она меня воспитала, научила всему, что знаю. А после ее смерти два года назад осталась одна.

– Извините, – говорит он тихо. – Не хотел ворошить болезненные воспоминания.

– Все в порядке, – заверяю его. – Время лечит, как говорится. И потом, бабушка оставила мне не только дом и лавку, но и смысл жизни. Я продолжаю ее дело, помогаю людям. Личные потери давно волнуют меня меньше чужих проблем.

Мы сидим в комфортном молчании, потягивая чай. За окном неспешно проходят прохожие, шуршат опавшие листья под ногами, где-то вдалеке играет музыка – наверное, уличный музыкант устроился у входа в парк. Атмосфера умиротворенная, домашняя, и мне не хочется ее нарушать. И я рада, что сегодня лавка не очень пользуется популярностью.

– А что это за книги? – спрашивает Даниил, кивая на полки.

– Семейная библиотека. Книги о травах, о сне, о народной медицине. Некоторые очень старые, еще моей прапрабабушки. А есть и современные, научные. Я стараюсь сочетать традиционные знания с новыми открытиями.

– Можно посмотреть? – просит он, вставая на ноги.

Я тоже встаю, достаю одну из книг – красивое издание о травах с подробными иллюстрациями и передаю ему. Он внимательно рассматривает картинки, отмечая качество художественной работы.

– Удивительно точные рисунки, – говорит он, даже не отрывая взгляда от издания. – Каждая деталь прорисована с такой любовью.

– Художники прошлого понимали важность точности, – соглашаюсь я. – Для лекаря или травника неправильно определенное растение может означать разницу между исцелением и вредом.

Он листает страницы, останавливаясь на особенно красивых иллюстрациях, и я вижу, как в его глазах загорается профессиональный интерес. Руки сами тянутся к воображаемой кисти, пальцы делают неосознанные движения, словно рисуют в воздухе.

– Давно вы не писали? – спрашиваю осторожно.

– Несколько месяцев, – признается он. – Пытался, но получалась ерунда. Как будто рука разучилась слушаться.

– А сегодня утром? После сна?

– Сегодня… – Он задумывается. – Сегодня проснулся с желанием попробовать снова. Впервые за долгое время.

Колокольчик снова звенит, и входит молодая девушка в студенческой куртке. Она смущенно оглядывается по сторонам, словно не уверена, что попала по адресу.

Следующий клиент – студентка с усталыми глазами и растрепанными волосами. Таких я вижу регулярно: завтра экзамен, нервы на пределе, заснуть невозможно. Она быстро объясняет ситуацию и просит что-то простое – легкий сон без сновидений, чтобы хорошо выспаться перед высшей математикой.

Пока я подбираю для студентки подходящий состав – что-то успокаивающее, но не слишком сильное, чтобы не затуманить разум перед экзаменом, – Даниил продолжает рассматривать книгу.

– Три капли в теплое молоко за час до сна, – инструктирую я девушку. – И постарайтесь не повторять материал в кровати. Мозг должен понимать, что кровать – место для отдыха, а не для учебы.

– А если?.. – волнуется она, но я ее мягко перебиваю.

– Если не поможет, – улыбаюсь я, предвидя стандартный вопрос, – приходите завтра после экзамена. Подберем что-то другое. Но пока никто из студентов не возвращался.

Когда девушка уходит, Даниил смотрит на меня с выражением, которое трудно определить.

– Что? – спрашиваю я, чувствуя его взгляд.

– Вы удивительная, – говорит он просто. – У вас такой дар – чувствовать, что нужно человеку. И не только травы подбираете, но и правильные слова находите.

Кажется, лицо залило румянцем. Комплименты смущают меня: не привыкла к ним.

– Это просто опыт, – отвечаю я, возвращаясь к креслу. – И внимание к людям.

– Нет, – возражает он. – Это больше, чем опыт. Это талант. Так же, как умение рисовать: можно изучить технику, но художником нужно родиться.

Мы снова молчим, но похоже, ни меня, ни его оно ничуть не смущает. Морфей мурлычет, за окном медленно ползут облака, в лавке пахнет травами и остывающим чаем из самовара.

– Можно я что-то нарисую? – вдруг спрашивает он. – У меня с собой блокнот.

– Конечно, – отвечаю я, удивленная и польщенная одновременно. Правда, мало представляю, что в лавке могло заинтересовать его настолько.

Он достает из кармана куртки небольшой блокнот и карандаш. Морфей устраивается на ковре у камина.

– Что хотите нарисовать? – спрашиваю я.

– Вас, – отвечает он прямо. – И эту лавку. Здесь такая особенная атмосфера, хочется ее запечатлеть. Не беспокойтесь, это будет быстро – просто несколько набросков, не буду вас отвлекать от работы.

Смущаюсь еще больше. Меня?

– Я не очень подхожу для рисования…

– Поверьте художнику, – говорит он с первой искренней улыбкой, – у вас очень выразительное лицо. Особенно когда работаете так сосредоточенно и бережно.

Не знаю, что ответить на такой комплимент, поэтому просто киваю и стараюсь принять естественную позу. Он начинает рисовать, и я вижу, как меняется его лицо – становится собранным, уверенным, словно он наконец нашел то, что искал.

Время проходит незаметно. В лавку заходят еще несколько клиентов – женщина, которая видит во снах умершую сестру и не может от этого отдохнуть, мужчина с повторяющимися кошмарами о детстве, молодая мама, которая устала от недосыпа после появления второго ребенка. Каждый раз, когда я возвращаюсь к креслу, Даниил показывает мне новые наброски: интерьер лавки, флаконы на свету, Морфея на подоконнике.

– У вас и правда талант, – говорю я, рассматривая рисунки. – Как точно вы передаете атмосферу.

– А у вас талант создавать эту атмосферу, – отвечает он. – Здесь так спокойно. Люди заходят встревоженными, а уходят умиротворенными.

– Это не только моя заслуга, – пытаюсь отмахнуться. – Травы помогают, обстановка, традиции, которые создавала бабушка…

– Нет, – перебивает он мягко. – Это именно вы. Я видел много красивых мест, но лишь немногие обладают такой… душевностью.

Около полудня предлагаю ему подняться наверх перекусить. Моя маленькая кухня над лавкой скромная, но уютная: стол у окна, старая газовая плита, полки с банками домашних заготовок. Достаю из холодильника продукты для простого супа, ставлю чайник.

– Можно я помогу? – предлагает он.

– Если хотите, порежьте овощи, – соглашаюсь, подавая ему морковь и лук.

Мы работаем молча, но в этом молчании есть что-то домашнее, привычное, словно мы делаем это не в первый раз. Он режет овощи аккуратно, ровными кусочками, я обжариваю их на сковородке, добавляю воду, специи.

– Давно живете одна? – спрашивает он, помешивая суп.

– Два года. После смерти бабушки. Сначала было очень тяжело, но потом привыкла.

– Не думали найти соседку? Или… – Он замолкает, словно не решаясь продолжить.

– Кого? – подбадриваю его я.

– Или спутника жизни, – договаривает он, слегка краснея.

Задумываюсь над ответом. Конечно, думала.

– Сложно найти человека, который поймет мою работу, – отвечаю уклончиво. – И мой образ жизни. Я встаю в пять утра, работаю допоздна, у меня странная профессия…

– Не такая уж и странная, – возражает он мягко. – Вы помогаете людям. Разве не это главное?

– Но большинство людей считает то, что я делаю, шарлатанством, – со вздохом сетую я. – Я ведь снотворица.

– Но многие люди относятся к тому, что я делаю, с недоверием, – со вздохом сетую я. – Из-за множества обманщиков люди со скепсисом относятся к магии сновидений.

– Я сам был таким, – признается он. – В нашей семье магии никогда не было. Родители – обычные люди, никаких особых способностей. Я долго считал, что большинство так называемых «мастеров снов» – просто ловкие торговцы травяными чаями.

– А что изменило ваше мнение?

– Вы, – говорит он просто. – То, что произошло со мной после вашего сна… это нельзя объяснить самовнушением или эффектом плацебо. Впервые за месяцы я спал без кошмаров. Проснулся отдохнувшим. Почувствовал, что краски снова яркие.

Он смотрит на свои руки, словно удивляясь им.

– Теперь я понимаю, что отвергал нечто реальное из-за собственных предрассудков. А ведь мог обратиться за помощью гораздо раньше.

– Многие так делают, – мягко отвечаю я.

– Но какая разница, кто и что думает. Вы занимаетесь очень важным делом и помогаете людям, – говорит спокойно. – У каждого свои таланты.

Мы обедаем, говоря о разном – он рассказывает о своем прежнем городе, о друзьях, которых оставил там, о планах, которые строил и которые не сбылись. Я делюсь воспоминаниями о бабушке, о том, как училась искусству сновидения, о первых клиентах, которых боялась разочаровать.

– Бабушка всегда говорила, что главное – искренне желать помочь, – рассказываю, убирая со стола. – Если в сердце есть настоящая забота о человеке, травы сами подскажут нужную пропорцию, а сон получится именно таким, какой нужен.

– Как в живописи, – соглашается он. – Можно знать все техники, но если нет искренности, картина останется мертвой.

Спускаемся обратно в лавку, где нас встречает довольный Морфей – он успел поспать в солнечном пятне на ковре и теперь потягивается, показывая белый животик.

Следующие несколько часов пролетают незаметно. Заходят клиенты, я работаю, а Даниил рисует, время от времени показывая мне наброски. У него удивительно точная рука и зоркий глаз – он замечает детали, которые я сама не осознаю: как я наклоняю голову, когда слушаю клиента, как поправляю выбившуюся из косы прядь, как Морфей встречает каждого нового посетителя оценивающим взглядом.

Около четырех часов он достает новый лист и просит:

– Можно я нарисую ваш портрет? Настоящий. Но сейчас сделаю лишь карандашную зарисовку – на это потребуется всего полчаса.

– Если хотите, – соглашаюсь, чувствуя, как сердце учащенно бьется.

– Встаньте у окна, – просит он. – Там свет красиво падает. Я сделаю миниатюру, которую потом смогу превратить в полноценную картину маслом.

Подхожу к большому окну, за которым видна Сонная улица. Солнце клонится к закату, окрашивая все в золотистые тона. В руки беру корзинку с засушенными травами – так чувствую себя более естественно.

– Не напрягайтесь, – говорит он мягко. – Ведите себя естественно.

Начинаю перебирать травы, отбирая самые красивые веточки для завтрашних композиций. Лаванда шуршит под пальцами, розмарин источает терпкий аромат, ромашка крошится, оставляя на коже медовый запах.

Чувствую его взгляд – внимательный, изучающий, но не навязчивый. Он рисует сосредоточенно, время от времени поднимая глаза, чтобы зафиксировать какую-то деталь или выражение лица. В такие моменты между нами возникает особая связь – художник и модель, создатель и муза.

– Готово, – говорит он через полчаса. – Хотите посмотреть?

Откладываю корзинку и подхожу к нему. На бумаге – я, но какая-то особенная, не та, которую я вижу в зеркале каждое утро. Он изобразил не только внешность, но и что-то внутреннее – спокойствие, мудрость, доброту, которые я сама в себе не замечаю.

– Это правда я? – спрашиваю я пораженно.

– Я вас вижу такой, – отвечает он.

В рисунке есть что-то волшебное – не только техническое мастерство, но и душа. Он сумел передать то, что я чувствую к своей работе, что я считаю своим призванием, к людям, которым помогаю, к этому особенному месту, которое стало моим домом.

– Спасибо, – благодарю я тихо. – Это… это прекрасно.

Входят последние клиенты на сегодня: семейная пара средних лет. Муж жалуется на храп, который не дает спать жене, жена – на тревожность, которая мешает расслабиться. Подбираю им парные составы – ему для глубокого сна без храпа, ей для успокоения нервов.

– Попробуйте создать вечерний ритуал, – советую им. – Каждый день в одно и то же время заваривайте чай, проветривайте спальню, говорите друг другу что-то приятное. Сон любит постоянство и гармонию в отношениях.

– А вы сами замужем, дорогая? – спрашивает женщина, любопытно поглядывая на Даниила, который рисует в углу.

– Нет, – отвечаю я, чувствуя, как краснеют щеки.

– А зря, – качает головой мужчина. – Такая хорошая девушка, мастерица на все руки. И дело полезное делает.

Когда они уходят, Даниил улыбается мне.

– Какие у вас клиенты бывают.

– Вечно взрослые всех сватают, – отмахиваюсь я. – Им кажется, что счастье обязательно заключается в браке.

– А вам так не кажется? – спрашивает он осторожно.

Думаю над ответом. Конечно, иногда мечтаю о том, чтобы рядом был человек, который понимал бы меня, разделял интересы, заботился. Но после стольких лет одиночества такая мечта кажется нереальной.

– Не знаю, – отвечаю честно. – Может быть, когда-нибудь встречу того, кто примет мой мир.

– А если уже встретили? – спрашивает он так, что заставляет сердце пропустить удар.

Смотрю на него, пытаясь понять, что он имеет в виду. В его глазах читается надежда, робкое ожидание Или это я себе напридумывала. Но как же хочется, чтобы мои чувства оказались взаимны.

– Даниил… – начинаю я, но он поднимает руку, останавливая.

– Извините, – говорит быстро. – Не хотел ставить вас в неловкое положение. Просто… мне здесь очень хорошо. С вами. Впервые за долгое время чувствую себя дома.

– И мне хорошо, – признаюсь я. – Давно не было такого легкого дня.

Мы смотрим друг на друга, и в воздухе повисает что-то недосказанное, хрупкое и важное. Но вмешивается время – за окном стемнело, пора закрывать лавку.