Ткач. Тень на стене

Глава 3

Пропадать на тусовках с друзьями я не прекратил, однако домой нетрезвым больше не приходил. Что в основном означало, что я просто не приходил пока не протрезвею. Родители больше не рисковали вести со мной воспитательные беседы, либо просто не придумали, чем еще на меня давить или как наказывать, а может, их головы просто были заняты проблемами посерьезнее. Как никак на их плечи легло благополучие всего этого маленького городка. Время шло, зима сменяла осень, один год сменял другой. Я старался поменьше мозолить им глаза, а они делали вид будто не замечают, где я шляюсь и чем занят. И всё же иногда мы сталкивались, и я ловил на себе их взгляды — грустный и беспомощный, будто она вот-вот заплачет — мамин, и настороженный — отца, будто он смотрит на чужака и не понимает, кто я такой и как оказался в его доме. Это отзывалось горечью внутри, и я понятия не имел, как с этим справляться. Чем заглушить это чувство. Поэтому снова заглушал его и справлялся с ним, как умел. Убеждал себя, что уж друзья меня понимают и принимают.

Так продолжалось до одной ночи, которая перевернула всё.

Мне тогда исполнилось шестнадцать. Милли утром торжественно вручила мне открытку, сделанную своими руками, на которой цветными фломастерами было написано: «Любимому брату». Она еще только входила в пору гадкого утенка и пока была обаятельной девочкой — то очень серьезной, копирующей маму, то по детски порывистой и забавной. Я хмыкнул и швырнул открытку в полку. Сестренка надулась и выбежала из комнаты, пряча слезы. Но кого она обманывает? Уж я-то знаю, кто здесь любимый брат.

Чтобы избежать дальнейшего спектакля с неискренними поздравлениями, я поторопился сбежать из дома как можно скорее, чтобы не наткнуться на Хёна или, что ещё хуже, родителей. Несколько дней назад брат сообщил, что они спрашивали, не захочу ли я отметить день рождения с ними. Стоило представить эту концентрацию неловкости, если бы мы все вместе оказались за одним столом, как мне делалось дурно. Это было бы больше похоже на поминки, чем на день рождения. Тот факт, что они даже боялись поговорить со мной, засылая Хёна, как какого-то голубя мира, только лишний раз это подтверждал. Поэтому, как и в последние пару лет, я постарался как можно скорее уйти. Отсидел школьные уроки, которым несмотря ни на что продолжал уделять умеренное внимание, чтобы поступить в университет, а остаток дня до вечера просидел в местной забегаловке, залипая в заурядную игрушку в телефоне. В этот день я испытывал необъяснимую тревогу. В голову лезли мысли о будущем, которые ввергали в уныние. Некстати вспомнилась девчонка из моих видений и то, как она рассказывала о своих мечтах уехать и посмотреть мир или хотя бы Виррию. В видениях мы с ней много болтали о личном: мечтах, страхах и всяком таком. Иногда мне казалось, что она понимает меня даже так, сквозь время. Её звали Роси, и она явно была не из Крячей, иначе я бы уже её встретил. В этом городе все друг друга знали. Я думал: значило ли это, что я должен уехать из этого города? Это звучало заманчиво, но я понятия не имел, куда податься. Вряд ли в столице обрадуются сыну изгнанного князя. Да и вряд ли без денег можно было вот так запросто переехать в столицу. От этих мыслей было муторно на душе. Несколько раз мне звонил Хён, но я не ответил. При всей моей любви к брату, я бы почувствовал себя только хуже.

Вечером меня ждала очередная вечеринка в квартире одноклассника. На неё ввалились несколько ребят постарше, университетские приятели, которые пару лет назад выпустились из школы, и их одногруппники. В полумраке комнаты стоял запах дыма сигарет, алкоголя и вспотевших тел.

Вокруг меня вилась какая-то девушка, видимо, тоже из университетских. Лицо было знакомым, но имени я не помнил. У неё были светлые волосы, яркий макияж, больше похожий на боевой окрас и откровенное красное платье с вызывающим декольте. Ей видимо кто-то разболтал обо мне, и теперь она доставала меня идиотскими вопросами.

— А ты правда аристократ? — допытывалась она, чуть ли не залезая мне на колени.

— Да, — коротко буркнул я в ответ.

Она восхищенно присвистнула.

— И ты что же, можешь сплести мне счастливую судьбу? Сплети так, чтобы я стала звездой. Очень известной актрисой. Или еще лучше большую и счастливую любовь!

— Я не ткач, — выдавил я улыбку. — Любовь не обещаю, но и без дара могу гарантировать одну очень захватывающую ночь.

Всеокий свидетель, я не собирался особо к ней подкатывать, я просто хотел перевести разговор на другую тему. В лучшем случае надеялся, что она оскорбится моим намёком и отцепится, если уж призналась в том, что ищет любви. Но вместо этого она набросилась на меня с поцелуем. А в следующую секунду кто-то оттащил её и рывком вздернул меня на ноги.

— Ты, гнида, думаешь раз ты с голубой гровью, то тебе теперь все можно? Не учили, что к чужим девушкам цепляться неприлично?

Это был здоровый детина, старше меня на несколько лет. Я видел его пару раз в городе, он только на вид был грозным, но все знали, что он под каблуком у властной матери и только и мог что шпынять малолеток. Я совсем его не боялся, уверенный, что он бы спасовал перед любым, у кого характер чуть твёрже его.

Я улыбнулся, нарочито виновато и развёл руками.

— В темноте не разберёшь, где своя, а где чужая. Посмотри внимательнее, может, это ты обознался, и девушка вовсе не твоя?

Парень взревел, но как-то обиженно. Наверное, он бы так и не решился меня тронуть, но тут рядом с ним нарисовалось еще трое. Один из них, моего роста, смерил меня уничижительным взглядом.

— Слышь ты, отброс. Совсем берега попутал? Я сейчас пойду и вставлю твоей мамаше, в темноте не разобрав твоя или чужая.

Это было безрассудно. Их было вдвое больше. Но глаза застлала пелена от ярости. Такого оскорбления я стерпеть не мог. Не рассуждая и не думая о последствиях, я с размаху врезал ему по уху, одновременно делая подсечку.

— Ты охренел?! — мне тут же прилетело от второго, но я увернулся и кулак лишь слегка мазнул по скуле, а вот он согнулся, получив под дых.

Третий — крупный парень выше меня на две головы и вдвое шире — разбил бутылку о стол и неровным осколком ударил наотмашь, целя в шею. Я попытался увернуться, но видел, что не успеваю.

Откуда в квартире появился Хён, я даже не понял. Но он вырос передо мной в одно мгновение. И осколок мазанул ему по щеке, брызнула кровь, а в следующую секунду он рванул меня за локоть, едва увернувшись от нового удара.

— Бежим! — скомандовал Нильхен, и от звука этого голоса, натянутого, как струна, я протрезвел в секунду.

Но мы не убежали.

От следующего удара Хён не увернулся, и уже первый парень врезал ему кулаком по рассеченной щеке, а потом ещё раз с ноги по рёбрам. Наверное, они были ровесниками Хёна, но брат был худым и никогда в жизни не дрался. Он выпустил мой локоть и согнулся пополам, задыхаясь. Я едва успел оттащить его, чтобы он не получил ещё один удар.

Мысли в голове вертелись с сумасшедшей скоростью.

Хён здесь. Значит, здесь должна была случиться беда. Хён там, где не должен быть. Значит, теперь что-то ужасное случится с ним. Нужно поскорее выбираться отсюда. Вспыхивали лампы в такт музыке в колонках, в голове мутилось, я не сразу сообразил, в какой стороне выход. Нильхен дышал тяжело и хрипло, хватаясь за рёбра, и я очень боялся, что у него в довесок ко всему случится приступ.

Наконец мы протолкнулись к выходу и вывалились на лестничную площадку. Третий громила рванул за нами, и не успели мы опомниться, как Хён снова получил удар с ноги в грудь и полетел кувырком с лестницы. Я со всей силы, о которой даже не подозревал, врезал этому мудаку, и тот, чуть покачнувшись, спустил с лестницы уже меня. Затем сплюнул и, удовлетворенный, наконец исчез за дверью, хлопнув ей так, что едва не сорвал с петель.

Всё моё тело ломило от ушибов, но мне было плевать. Затаив дыхание, я посмотрел на брата. Он стонал, но, главное, был жив, любая случайность для него сейчас могла оказаться смертельной.

Я с трудом попытался подняться. Левая нога, та самая, которую я сломал в десять, кажется, была вывихнута, потому что я чуть не взвыл, наступив на неё. Я склонился над братом:

— Хён, ты как? — прохрипел я. — Цел? Ничего не сломано?

— Не могу... встать... — выдохнул он прерывисто и затих, даже стоны прекратились.

В тот момент я испытал такой ужас, которого никогда не переживал прежде. Хён не погибнет здесь из-за меня. Мертвея внутри, я дрожащей рукой нащупал его пульс. Жив. С трудом я поднял брата, корчась от боли в лодыжке.

Вызывать скорую не стал: Хён непременно попал бы в аварию, если бы его везли на машине. До ближайшей больницы я нёс его на спине, вслушиваясь в его тихое дыхание и постоянно нервно озираясь, — вдруг проклятие за вмешательство вот-вот нагонит брата? Понятия не имею, как я вообще дошёл. Моя нога горела так, будто мне её отрезают, но единственное, чего я боялся, — что упаду посреди дороги и ещё сильнее наврежу Нильхену.

Всю дорогу в горле у меня стоял ком, и я изо всех сил старался не разрыдаться. Если с Хёном что-то случится, родители никогда меня не простят. И Милли, обожавшая Хёна, не простит. Ей уже одиннадцать, и она достаточно взрослая, чтобы ненавидеть. Я и сам никогда себя не прощу.

***

Последующие дни были адом.

Я хотел позвонить родителям из больницы, но понял, что мой телефон остался где-то на этой проклятой вечеринке.

В конце концов я догадался взять телефон брата. Сообщил быстро, что Нильхен в больнице и без сознания. Но, когда они приехали в больницу и узнали, что на самом деле случилось... Отец ничего не сказал, он впервые в жизни ударил меня, залепил наотмашь пощечину.

Мама отрешенно сидела в зале ожидания, мертвенно бледная, и ни разу не посмотрела в мою сторону, с тех пор как я рассказал, что произошло.

Хён не приходил в сознание.

Наутро врачи сказали, что у него перелом позвоночника и, даже когда он очнется, вероятнее всего, он никогда не сможет ходить.

Я никогда в жизни не думал, что чувство вины может быть настолько невыносимым и болезненным. Оно раздавило меня до основания. Разъедало меня, как кислота. Я чувствовал себя так, будто меня придавило огромным булыжником, и каждая часть моего тела намертво впечатана в землю, внутренности медленно отмирают под давлением, а я не могу ни вдохнуть, ни даже сделать малейшее усилие, чтобы сбросить с себя этот груз. Даже попросить о помощи не могу.

Я безвылазно сидел в больнице, в дальнем кресле в палате. У кровати брата попеременно были то мама, то отец, то Милли. Меня не подпускали близко, будто я был не достоин даже касаться Хёна. Или это я боялся подойти к нему, потому что на самом деле считал себя недостойным. Я сидел, скрючившись в кресле, стараясь стать невидимкой, и впервые в жизни думал «вот бы меня не было». Вообще не было. Изначально. Никогда прежде, даже в полном отчаянье я не думал так. Не думал, что не хотел быть жить вовсе.

Я прокручивал в голове снова и снова всё, что произошло в тот день, и снова и снова гадал, как бы всё могло пойти иначе. А потом вспомнил про звонки Хёна и осознал, что он пытался меня предупредить, но я не ответил.

Так прошло пять дней. А потом я увидел видение, которое изменило всё.

Я очнулся среди ночи от знакомого чувства — будто электрический разряд прошивает всё тело — и тут же провалился в видение. В самое кошмарное видение из тех, что я когда-либо видел.

Я стоял на кладбище и с ужасом смотрел в два открытых гроба. В одном был отец. Во втором мама. Восковые, неестественно спокойные лица, одновременно знакомые и чужие. Вокруг толпятся бессмысленные незнакомцы. Мудрец в рясе говорит какие-то высокопарные слова о неисповедимых путях Всеокого, а я плачу навзрыд и не знаю, как это остановить. Закончится ли это вообще когда-нибудь?

Я очнулся от собственного крика, и не сразу понял, что кричу не один. Хён тоже. Хён очнулся!

Было раннее утро. Возможно, часов пять или шесть, и в этот момент в палате никого не оказалось, кроме меня и брата.

— Хён, тебе больно?! — подбежал я к нему, судорожно хватая его за руку. Хён рассеянно огляделся, будто пытаясь понять, где он находится.

— Я видел их смерть, — прошептал брат еле слышно, и его и без того бледное лицо побелело ещё сильнее.

— Ты тоже видел это?! — выпалил я.

Никогда прежде мы не видели одинаковые видения.

— Тоже? — Хён нахмурился и застонал. А я вдруг осознал, что брат ничего не знает о моем даре. — Ты тоже видишь смерти?

В его отрешенном голосе скользнула обида. Конечно, ведь Хен рассказал мне обо всем раньше, чем родителям, а я годами скрывал свои видения.

Я мотнул головой, и новая волна вины парализовала меня так, что я с трудом заставил себя открыть рот и пробормотать.

— Раньше не видел. То есть... видел кое-что... но не смерти, как ты.

— Ясно, — выдохнул он безучастно.

— Мы сможем это остановить?!

Нильхен медленно повернул голову в мою сторону, он выглядел совершенно безжизненным, не просто физически изможденным, а полностью выгоревшим внутри.

— Нет, — сказал он.

— Почему?!

— Мы не знаем ничего о причинах смерти и обстоятельствах. Но даже если бы знали... Ты, наверное, не в курсе, но демиург не может расплести свою смерть. Это невозможно.

Каждое слово ощущалось, как крюк, которым меня вспороли и выпотрошили, как свежую рыбу.

— Что же делать? — с ужасом прошептал я, чувствуя себя никчёмным от того, что задаю этот вопрос брату, который стал инвалидом по моей вине и ещё даже не знает об этом.

Хён ничего не ответил.

***

Как ни странно, это видение, вывело меня из оцепенения, и я стал лихорадочно думать. Если родители сами не могут предотвратить свою смерть, значит, могут другие ткачи. Я должен найти кого-то из них и любой ценой убедить спасти мою семью.

Либо научиться самому, как это сделать.

Это единственное, что я могу сделать для Хёна и для родителей. Предотвратить их смерть, а потом найти того, кто сможет вылечить брата. Вот что я должен сделать. Исправить всё.

Я стал размышлять.

Я мог бы доехать до столицы, но как найти демиургов?

Ткачи — аристократия. Невозможно встретиться с ними в огромном городе, не имея связей. Для обычного человека правящая верхушка была недосягаемой величиной.

Но моя семья тоже демиурги. Алаксины — княжеская семья в изгнании. Отец точно должен кого-то знать.

Тем же вечером, пока родители были в больнице, я проник в кабинет отца и обыскал стол. Я не знал, что именно ищу. Мне нужно было что угодно, чье-то имя, или адреса, или контакты...

Я открывал одну полку за другой, просматривая бумаги и документы, пока не наткнулся на одно письмо. Оно было от некого графа Авела Туманова. Сначала я не вспомнил, где мог слышать это имя, но оно казалось смутно знакомым. Пока наконец меня не осенило.

Туманов! Девичья фамилия мамы была Туманова. А Авел Туманов... младший брат мамы, то есть мой дядя. Это было именно тем, что нужно.

Я сунул конверт в карман и вышел из кабинета. Собрал рюкзак. Сменная одежда, деньги — денег у меня было немного, но мне нужно было просто доехать до столицы и найти маминого брата. Я хотел было уже отправиться на вокзал, но в последнюю минуту передумал. Сел за стол в нашей с ним комнате и написал Хёну письмо:

«Наверное, ты уже знаешь, что с тобой случилось по моей вине. Прости, что я не могу посмотреть тебе в глаза и сказать, как сильно мне жаль. Но ты не должен прощать меня. Не прощай. Не прощай, пока я всё не исправлю.

Я отправляюсь в Алитсбург, чтобы найти кого-то, кто сможет расплести смерть родителей и исцелить тебя. И я не вернусь, пока не сделаю это.

Прости, что не сказал тебе про видения.

Я никогда не видел ничего судьбоносного до этого момента, все мои видения были полной чушью. По правде говоря, мне было просто стыдно говорить тебе об этом, ведь всё, что ты делал, было таким важным. И всё же ты, как никто заслуживал знать.

Скажи родителям, что я ушёл, чтобы найти способ помочь тебе, ладно?

Ты самый важный человек в моей жизни, Хён, и я не знаю никого лучше тебя. Я буду скучать.

Т.»

Я оставил лист на столе и смахнув выступившие слезы направился к выходу. В полумраке комнаты я едва не наступил на маленький самолёт - это была деревянная фигурка-конструктор, одна из тех, что так любил Хён. Вероятно Милли была здесь. Я сунул фигурку в карман джинсов и пошёл к двери, едва не столкнувшись с сестрой. Она смотрела на меня широко распахнутыми глазами.

— Ты что-то хотела? — спросил я.

Она мотнула темно-рыжими кудрями. Её детское лицо было по взрослому уставшим и тревожным, как у мамы.

— Я просто сижу здесь, — тихо сказала она, — потому что скучаю по Хёну. Когда я здесь, мне легче думать, что он вернётся. Ты злишься?

Я только сейчас понял, что она понятия не имела, что случилось с Нильхеном, и что всё это из-за меня.

— Нет. Сиди, если хочешь.

Я пошёл по коридору в сторону выхода.

— А ты куда? — спросила она вдруг. — Останься пожалуйста. Уже поздно. Мне страшно одной.

Я обернулся, запоминая её лицо. Я не знал, вернусь ли когда-нибудь. Наверное, если и вернусь, она будет уже взрослой. Сделав пару шагов в её сторону, я мягко приобнял её.

— Не бойся, — сказал я со всей уверенностью, на какую был способен. — Всё будет хорошо. Мы ещё встретимся.

Глава 4

Путь до Алитсбурга был неблизким. Сперва я сел на автобус и доехал до городка побольше — Рыжовска, а оттуда пересел на поезд до столицы. Говорят, раньше можно было долететь туда за несколько часов, но над Виррией больше не было авиасообщения с тех пор, как в небе появились какие-то разрядные вихри. Поэтому пришлось трястись в поезде двое суток под тревожный стук колёс, гадая, что теперь меня ждёт.

А ждали меня прямо с вокзала промозглый дождь и пронизывающий до костей ветер. Впервые в жизни я попал в такой огромный город, но, кажется, он был вовсе мне не рад. Я попытался самостоятельно разобраться с метро, но, конечно же, заблудился и по ошибке укатил на окраины. Пришлось топать пешком до нужной ветки. Пока я добрался до особняка дяди Авела, успел продрогнуть до костей в своей толстовке и лёгкой куртке.

Особняк дяди был огромным и очень красивым: фасад облицован светло-серым мрамором, от высоких металлических ворот к двери шла широкая дорога. По обеим сторонам от неё были высажены по-осеннему яркие и нарядные кусты, а за ними — аккуратный газон и фонтаны с бронзовыми скульптурами. Впрочем, весь центр Алитсбурга занимали подобные особняки. Они теснились друг к другу вдоль многочисленных каналов, венами прорезавших город.

Поговаривали, что в старину многие перемещались по столице исключительно на лодках, но к нашему времени построили такое количество мостов, что лодки остались только в качестве развлечения.

При других обстоятельствах мне было бы интересно рассмотреть столицу Виррийской империи. Но после всех потрясений прошедших дней всё, что я чувствовал, — это нервная дрожь и отупляющая усталость.

Я застыл перед огромными металлическими воротами, не решаясь позвонить в них. Наверное, я бы ещё долго так стоял. А может, ушёл бы, так и не решившись, но вдруг за спиной раздался холодный, низкий голос:

— Что-то потерял?

Я резко обернулся.

Передо мной стоял мужчина лет двадцати пяти. Высокий и жилистый, с резкими скулами, болезненно бледной кожей и светло-серыми, почти белыми глазами с тёмным ободком вокруг радужки. Волосы незнакомца скрывал капюшон чёрной толстовки, но брови и ресницы у него были совершенно белыми. Похоже, он был альбиносом. Я слышал о людях, у которых полностью отсутствовал красящий пигмент, но никогда не видел вживую. На мужчине были потёртые серые джинсы и белые кроссовки. Меньше всего он был похож на аристократа. Может, работает здесь?

— Вы живёте здесь? Я ищу графа Авела Туманова, — сказал я, внутренне сжавшись под пристальным и холодным взглядом неестественно светлых глаз.

— Зачем он тебе? — спросил он подозрительно. — Шпионишь?

— А вам-то что?

— Хочешь что-то узнать — не дерзи. — Он смерил меня ещё одним уничижительным взглядом. — Я и сам его искал.

— Это мой дядя, — ответил я. — Мне нужна его помощь. Вы его нашли?

— Кто тебя прислал? — подозрительно допытывался незнакомец.

— В каком смысле?

— Как давно ты здесь торчишь?

— Минут десять...

Мужчина нахмурился.

— За последний месяц ты принимал что-то из чужих рук?

— Что?

— Подписывал договоры?

— Договоры на что?

— Получал что-нибудь в дар? Брелоки? Украшения?

— Чего? — Я оторопело уставился на него.

— Вязаные вещи, одежду, сшитую вручную, или предметы интерьера, сделанные руками?

— У тебя что, палатка на блошином рынке, и ты скупаешь барахло по дешёвке?! — не выдержал я, от раздражения переходя на «ты». Вопросы мужчины были, мягко говоря, странными.

— Отвечай, шутник, — процедил он. — А то сам окажешься не на блошином, а на чёрном рынке, расфасованным по пакетам. — Горшечные растения или куклы брал из чужих рук?

— Я похож на любителя поиграть в куклы? — огрызнулся я.

— Ты похож на наивного оболтуса, которому судьбу втюхать, как беляш слепить.

Я подумал, что мужчина, скорее всего, никогда беляши не лепил и вряд ли представляет сложности процесса.