Ткач. Тень на стене
Мама тоже не снилась, но иногда я не к месту вспоминал какие-то незначительные детали, связанные с ней. Какая мягкая у неё ладонь, когда она проводит ей по лбу. Какой ласковый и глубокий был её голос, когда она читала нам с Хёном на ночь древние легенды. Какой тёплый у неё был взгляд и как покраснели глаза, когда она выговаривала мне за мой образ жизни. Как она целовала меня в лоб и говорила: «Ты не устал, Тири?»
Раньше я чувствовал обиду на неё, мне казалось, что идея изолировать меня от семейных тайн принадлежала ей. Только теперь, оглядываясь, я некстати вспоминал детали и с ошеломляющей ясностью осознавал, с каким трепетом она заботилась обо мне, хоть и не могла понять. Всё это наполняло меня дикой тоской.
Первые недели я просто делал упражнения, как велел князь, а в свободное время пялился в одну точку. А потом рухнул в обморок. Оказалось, что я не ел несколько дней. Айлес был в бешенстве и долго причитал, на кой ляд князь навязал ему бытового инвалида. И стал покупать мне еду.
Как-то я спросил его, где он берёт деньги, на что он ответил: «Работаю. Не пробовал?»
Я обиделся. В конце концов я был несовершеннолетним, да к тому же даже не окончил школу. Когда я высказал всё это Айлесу, он ответил:
— Значит, учись! Толку развивать дар, если ты тупой и невежественный сопляк?! И насчёт работы я не шучу. Начни зарабатывать деньги, и у тебя не останется времени рефлексировать.
Он только выглядел бесстрастным, а на деле просто скрывал эмоции, если было перед кем держать лицо. Передо мной он считал это излишним. Либо я обладал потрясающей способностью его доводить.
Тем не менее я послушался его советов, начал учиться, нашёл подработку, и жизнь стала почти сносной, хотя общение с людьми быстро выматывало меня. Кажется, я никогда ещё не чувствовал себя настолько неуместным среди окружающих. У всех моих сверстников были какие-то свои цели, мечты и будущее, а у меня только изломанная жизнь, вина, проданная свобода и колючий наставник. Наверное, поэтому я и заинтересовался программированием. Идея получать деньги, не выходя из дома, вдохновляла меня, как ничто другое. График стал очень напряжённым. Когда я не учился, я работал, когда не работал — тренировался. А когда Айлес перешёл от теории к практике и стал учить меня, как быть ткачом и использовать дар, я стал делать всё перечисленное в десять раз усерднее. Не только ради сделки с князем. А потому, что я надеялся однажды стать тем, кто сможет исцелить Хёна.
Так пролетело пять лет.
Все эти годы я ждал, о чём же попросит меня князь. Это вызывало беспокойство. Тогда, в первую встречу, он с порога спросил, каково мне просить о помощи того, кто стал виновником ссылки моей семьи?
Я ответил, что мне всё равно, кому служить, если он предотвратит их смерть. И рассказал ему всё как есть. Почему они нарушили запрет и стали плести.
Дальше произошёл диалог, который навсегда въелся в мою память, как чернильное пятно в деревянную столешницу.
— Они хорошие люди? Твои родители? — задумчиво спросил он.
— Они — люди, — ответил я. — Возможно, вы не считаете их хорошими, раз сослали. Возможно, они заслужили изгнание. Но они точно не заслуживают смерти за то, что использовали дар. Они пытались спасти жизни.
— Хорошие люди бывают чрезвычайно опасны и неуправляемы, ты знал об этом? И всё же я не могу перестать думать, что такого в твоих родителях, что уже второй человек предлагает мне свою свободу за их жизни, ммм?
Я не нашёлся, что ответить, и он продолжил:
— Ты удивлён? В этом нет ничего удивительного. Я бы одарил любого, кто избавил бы меня от моей почтенной матушки, но, боюсь, это невозможно. Не смотри так. Она ужасный человек. Я никогда не встречал никого более жестокого. Пытаюсь представить, что такого она могла бы сделать, чтобы заслужить мою преданность и любовь?
Меня удивила и испугала его откровенность.
— Скажите... А кто ещё просил за моих родителей? — спросил я вместо ответа.
Ролан вскинул брови.
— Ты ещё не догадался? Твой дядя.
Я сам не заметил, как ноги привели меня к дому графа Туманова. Солнце клонилось к закату, и осеннее небо на удивление не было затянуто тучами. Розово-сиреневые блики плясали на сером мраморе, отчего особняк казался ненастоящим. Как и этот город, я так и не стал считать это место домом, он так и остался для меня домом графа.
Оказавшись внутри, я сразу пошлёпал в гостиную. Это была, так сказать, ничейная территория. Одной из фундаментальных вещей, на которых существовал хрупкий мир между мной и Айлесом в этом доме, была идея неприкосновенности личного пространства. Всё левое крыло первого этажа оставалось за мной, и Айлесу туда не было хода, а весь второй этаж, который раньше занимал дядя, теперь принадлежал Айлесу, и за всё это время я ни разу не поднимался туда. Пожалуй, не из уважения к Айлесу, а потому, что вид дяди с переломанной шеей у лестницы снился мне в кошмарах, но это не важно. Важно то, что уютной гостиной — с камином, потёртым бордовым ковром, отдающим стариной, торшерами с уютным жёлтым светом, книжными шкафами, самым мягким на свете диваном, покрытым замшей цвета горького шоколада, креслом-качалкой и низким журнальным столиком — пользовались мы оба и за годы она обросла собственной историей.
Здесь Айлес обучал меня владению даром. Здесь он орал на меня, пока не осип, пиная ни в чём не повинные кресла, когда я исчез без предупреждения на несколько дней. Где-то здесь в паркет впиталось пятно крови, когда я не выдержал и врезал ему во время очередной перебранки, и здесь же был угол, об который секундой позже меня приложили непутёвой головой. Все ссоры и перемирия происходили здесь. Иногда мы просто торчали в этой гостиной вместе, каждый занимаясь своим делом и не разговаривая, просто наслаждаясь ощущением присутствия кого-то ещё.
Сейчас я пошёл прямиком в гостиную не потому, что жаждал общения. Напротив, больше всего на свете в эту минуту я хотел остаться наедине с собой. Но мне было необходимо поговорить с Айлесом. На моё счастье он как раз развалился на диване в домашних трениках и потёртой футболке. Руки его были сложены за головой, белоснежные волосы расплескались по подушкам, лодыжки скрещены, а глаза прикрыты. Поза казалась вальяжной, но я догадался, что он нервничает, по тому, как подрагивала его ступня. Я неплохо изучил его за эти пять лет.
— Сожрал мой ужин? — прохладно спросил он, не открывая глаз, едва заслышал моё присутствие.
— Извини, заедал нервы перед встречей с князем, — без капли раскаяния бросил я, плюхнувшись в кресло и перекинув ноги через подлокотник.
— Что он сказал? — мягко спросил Айлес, слишком быстро оставив тему пропавшего в недрах моего желудка ужина. Это навело меня на мысль, что он только и ждал повода спросить меня об этом.
— Поручил кое-что, — ответил я туманно. И затем продолжил: — Айлес... что ты знаешь об исследованиях моего дяди?
Он замер, потом медленно открыл глаза и сел, свесив ноги на пол.
— Почему спрашиваешь? — потребовал он, сощурив белые глаза. Айлесу теперь было почти тридцать, но, казалось, время совсем его не тронуло.
— Ты знаешь что-то, — констатировал я. — Князь дал тебе дом графа не по доброте душевной. Ты искал здесь его записи всё это время, не так ли?
— Что за задание дал тебе граф? — спросил он с нажимом.
— Что ты знаешь об исследованиях дяди?
Коса нашла на камень. Мы уставились друг на друга не мигая. Мы могли препираться в том же духе до посинения, причём иногда в прямом смысле, если доходило до рукоприкладства. Боец из меня был посредственный. Я безжалостно пользовался тем, что Айлес боялся меня калечить, а вот в гляделках преуспел за эти годы.
— Они стоили твоему дяде жизни. Это то, что я знаю, — ответил он наконец и нахмурился. — Только не говори, что поручение князя связано с этим.
Я промолчал, но моё молчание было равноценно согласию.
— Я прав! Что он приказал тебе сделать? Отвечай!
Единственным способом узнать что-то от него было сказать правду. Рано или поздно он и так бы узнал.
— Я должен буду попасть в Академию, найти ключ к записям графа и некую весьма ценную вещь.
И без того белое лицо Айлеса побледнело ещё сильнее, а глаза расширились от ужаса.
— Нет. Откажись! Зачем согласился?!
Я недоуменно уставился на него.
— Не могу. У нас сделка.
— К незрячему сделки, которые могут стоить жизни!
— Посмотри на это с другой стороны, — я попытался сменить тему. — Может, мне суждено попасть туда. Возможно, поэтому я ещё не встретил ту девчонку. Что если она там?
Я как-то обмолвился Айлесу о своих видениях с той черноволосой девушкой, и с тех пор он слегка (нет) стебал меня на эту тему. Мол, ты поэтому ещё девушку не нашёл, ждёшь свою судьбу? (На самом деле у меня были девушки, хотя ничего серьёзного и в самом деле не выходило.) Или: «Она хотя бы сексуальная? Наверное, досадно было бы видеть в своём будущем какое-то пугало?»
Роси была очень красивая, хоть и не в моём вкусе, но я был не настолько жалким, чтобы поддаваться на провокации Айлеса. Я вообще пожалел, что рассказал ему о ней, в тот момент, когда он назвал её моей эротической фантазией, и раздумал доверять ему новые подробности. Увы, того, что я рассказал, хватило с лихвой.
Но на этот раз он не воспользовался так великодушно подаренной возможностью поглумиться надо мной.
— Чушь! Даже не надейся. Во-первых, в Академии практически нет женщин, а если и есть, то большинство увечные. Но даже в этом случае тебе ничего не светит. Их судьба быть проданными какому-то родовитому ублюдку...
Он сказал это так равнодушно, как само собой разумеющийся факт, а я почему-то вспомнил о маме и о фото маленькой девочки в кабинете Тсаровского. Неужели он готовит для своей дочери такую судьбу?
— А я кто? — Я посмотрел на него, выразительно выгнув бровь.
— ...у которого есть что-то за душой помимо статуса и непомерного долга, — добавил он. — Не уходи от темы. И что ты имеешь в виду под «суждено»? Если суждено, значит, кто-то сплёл для тебя дрянную судьбу. Нравится быть пешкой в чужих руках?!
Я легкомысленно зевнул, стараясь не показывать, как слова Айлеса заставляют холодок бродить по телу и ощущение затягивающейся петли вокруг шеи становится почти физически ощутимым.
— Нравится мне это или нет, я и так пешка. Тсаровскому даже не надо ничего плести. Я продал ему себя. Сам. Добровольно.
— Да ему было бы проще сразу тебя убить! Ты всё равно не сможешь достать то, что он хочет.
— Что искал дядя? — проигнорировал я его последнюю реплику.
— Предположительно крайне секретную информацию, — сдался он.
— Что за информация? О чём?
— Он сам не знал.
— Тогда зачем это нужно князю?!
Тупость этой секретности просто выводила меня из себя. Найди то, не знаю что и не знаю зачем.
— Я не знаю! — заорал он и вскочил. Когда эмоции переполняли его, он не мог усидеть на месте. — Единственное, что я знаю: кто-то очень не хочет, чтобы это нашли, ясно?! Они убьют любого, кто будет искать. Сделка не стоит жизни! Ничто не стоит жизни!
Сказать, что поведение Айлеса меня поразило, — не сказать ничего. От него нечасто можно было услышать что-то подобное, и он редко демонстрировал своё беспокойство обо мне. Пожалуй, единственный раз, когда он был настолько же взволнован, — это когда я пропал на несколько дней.
— Моя стоит, — ответил я и поразился отчаянью в своём голосе.
— Что?!
— Моя сделка стоит жизни. Это была сделка на жизнь. Выбора нет.
Может быть, я переоценил себя. Возможно, я хреновый актёр и действительно выгляжу настолько жалко, что даже бесчувственный Айлес распереживался.
— Он может поручить это мне. Почему он доверил это тебе?! — не унимался он. — Я старше тебя. Опытней. И...
— Какой же ты лицемер! «Сделка не стоит жизни», — процедил я, передразнивая его. — Да ты сам не раз приходил в крови с ног до головы после его заданий, и непонятно, как ты ещё жив! И теперь рвёшься на смертельное задание! Типа тебе можно рисковать, а мне нет?! — Теперь он по-настоящему взбесил меня. — Да кто ты такой, чтобы останавливать меня?! Ты мне не отец и не опекун, да мы даже не друзья, если подумать. Мы соседи! Мои дела тебя не касаются.
Это были жестокие слова, но Айлес за эти годы слышал от меня пассажи и покруче. Он и сам любил повторять, что я сопляк, которого ему навязал князь, и он надеется, что однажды я опять сбегу и на этот раз не вернусь. Мы друг друга стоили.
Однако сейчас, вместо того чтобы обидеться и уйти или вмазать мне за такие слова, он вдруг успокоился, подошёл ко мне, дал пребольный щелбан и сказал:
— Неблагодарный придурок. Ты мне как младший брат. И я просто пытаюсь защитить тебя, непутёвого. А ты упрямишься. Кроме тебя, мне и защищать-то некого. Не лишай меня такой радости, — он покровительственно потрепал меня по волосам.
А я замер. Ему абсолютно точно не следовало озвучивать эти мысли.
— Никогда так больше не говори, — сказал я тихо и холодно. Его рука застыла, а в глазах появилось странное выражение. Я как будто смотрел на стекло, в которое попала пуля. Оно пошло трещинами, а я наблюдал, как через секунду оно разлетится на осколки от маленького тычка. — Ты мне не брат. — Тычок. — Мне не нужен старший брат. И не надо пытаться меня защитить. — Стекло разбивается. — Старший брат, который пытался меня защитить, стал инвалидом из-за меня.
Вдребезги.
С этими словами я поднялся и ушёл из гостиной.
Глава 7
Я стал сожалеть о своих словах практически сразу, как только покинул гостиную. А позже, ворочаясь в кровати, долго не мог уснуть. Едва ли я мог задеть Айлеса своей грубостью, сам-то он и в самом лучшем расположении духа мог высказываться гораздо резче, а в плохом не чурался и затрещины. Да и я никогда слов не выбирал. Этот спор и на ссору-то не тянул по сравнению с чуть ли не драками, которые у нас случались. И всё же на душе было погано, и я никак не мог понять, почему. Я пялился на пятна света на потолке и тёмные силуэты предметов в моей спальне и проигрывал то, что произошло, снова и снова. В голову лезли вязкие меланхоличные мысли, которые я терпеть не мог.
Айлес был единственным, кто заботился обо мне, пусть и по-своему. Отношения с девушками у меня выходили поверхностными и короткими, потому что я боялся всерьёз привязаться к кому-то. Боялся снова всё потерять. А Айлес опекал меня ненавязчиво, но всегда казалось, что я бесконечно его раздражал, а потому вряд ли мог разрушить эту связь или разочаровать его. Он и так ничего от меня не ждал. Но стоило ему признать свою привязанность, как я тут же решил уничтожить её на корню.
Мне надоело пялиться в потолок, и я скосил взгляд на террариум, стоявший на прикроватном столике. Как и дома, я завёл паука-птицееда пару лет назад. Я тогда где-то вычитал, что окружить себя знакомыми вещами — верный способ снизить стресс на новом месте и адаптироваться. Паук — гораздо больше, чем просто вещь, хотя я не был уверен, помогло ли мне это адаптироваться.— Я такой идиот, Панцирь, — пробормотал я пауку, наблюдая, как тот перебирает мохнатыми лапами.В тусклом свете, бившем в окно с улицы, Панцирь выглядел зловеще, как никогда.Вероятно, профильный доктор поставил бы мне какой-то нехороший диагноз, но я всегда разговаривал с пауком. Здорово, что пауки не попугаи и говорить не могут. Во-первых, у него не было возможности меня критиковать. А во-вторых, Панцирь выболтал бы немало моих секретов, если бы мог. Он всегда казался мне недружелюбным, и я воображал, что он презирает меня в глубине души. Если у пауков, конечно, есть душа.Многим показался бы странным мой выбор домашних питомцев. Знаю, большинство людей ненавидят пауков, но в своё оправдание скажу, что я их и не выбирал. Скорее, они выбрали меня. В детстве я и сам боялся любых членистоногих, но по какой-то причине они всегда сопровождали меня, где бы я ни был. Большие и маленькие, безобидные и по-настоящему пугающие — они следовали за мной повсюду; иногда я находил их вокруг себя с десяток. Однажды, когда мне было лет семь, я закатил целую истерику со слезами и соплями, запуганный до смерти пауком-крестовиком размером с фалангу пальца. Хён, ставший свидетелем этого позора, рассмеялся, присел на корточки, мягко вытирая слёзы с моих зарёванных щёк, и сказал:— Они следуют за тобой, потому что любят. Не такие уж они и страшные. Постарайся тоже полюбить их, и вы станете друзьями. Представь, как все вокруг будут содрогаться от ужаса, заслышав имя Паучьего Господина. Они будут твоей армией, которая воюет за тебя!
Он шутил, но я тогда каждое его слово принимал за чистую монету. Я действительно постарался полюбить их и для начала взял в библиотеке энциклопедию о пауках. Понял немного, но красочные картинки мне понравились. Один раз я ночь напролёт наблюдал, как паук плетёт паутину, дюйм за дюймом, грациозно перебирая лапами. Это было завораживающе. Я дал ему имя Восьминогий Джо и оставил его жить в углу на своей половине комнаты. Но вскоре тётушка Ирида выгнала его оттуда. Я рыдал, как ненормальный. Тогда мне подарили мою паучиху Лолу…Это были хорошие воспоминания. Из тех, в которых я прятался, когда становилось невыносимо. Те, что успокаивали, несмотря на то что в них был Хён.«Может, стоит… всё-таки извиниться… перед Айлесом…» — подумал я, прежде чем провалился в сон.
Утром зарядил дождь. Когда я пришёл на кухню, он тревожно барабанил в окна, и мою грудь сдавило нехорошим предчувствием.Мы с Айлесом никогда не пользовались столовой. Это было бы нелепо — двое парней за гигантским столом. Да к тому же хлопотно — постоянно перетаскивать еду из одного помещения в другое и обратно. Поэтому мы перетащили на кухню маленький журнальный стол из кабинета и пару кресел из гостиной и ели прямо там. Наверняка для настоящих аристократов это было сродни кощунству.
Кухня из-за этого имела абсолютно дурацкий вид. На фоне светлых шкафов и серых мраморных столешниц совершенно неуместно торчали стеклянный журнальный столик и два огромных кресла, обтянутых изрядно потёртым зелёным бархатом.
Когда я вошёл, Айлес стоял спиной. Он был одет в излюбленные тёмные джинсы и чёрную толстовку с капюшоном и как раз заливал молоко в хлопья. Тем не менее плечи его были так напряжены, что я сглотнул.— Доброе утро, — сказал я, стараясь скрыть неловкость.Под покровом темноты, в плену гнетущих мыслей, я подумал, что, может, стоило бы и извиниться. Но в утреннем свете под барабанящий в окна дождь это ощущалось до невозможности глупо. Ну что такого и в самом деле случилось? Ерунда. К тому же мы оба ненавидели извинения. Обычно, когда мы готовы были пойти на перемирие, то просто начинали вести себя как ни в чём не бывало, без расшаркиваний и трогательных объятий.Айлес в ответ недовольно дёрнул плечом — видимо, я должен был расценивать это как приветствие.— Навали мне тоже хлопьев, — попросил я как можно непринуждённее, предприняв ещё одну попытку разрядить обстановку.— Отвали, — коротко бросил он. Взял тарелку и уселся с ней в кресло, поджав под себя одну ногу.Хлопья с молоком я на самом деле не особо любил, но на этот раз решил позавтракать ими, просто чтобы не тратить время на готовку.Через минуту я уселся в кресло напротив Айлеса. Однако он тут же вскочил, будто я был больным туберкулёзом и он боялся заразиться, находясь так близко ко мне. Я удивлённо уставился на него.— Меня не будет некоторое время, — сообщил он внезапно.— Ты не обязан мне отчитываться, — напомнил я и осторожно поставил тарелку на стол.— Знаю, — он словно говорил через силу. — Говорю это, чтобы ты не вообразил, что я шляюсь где-то обиженный на тебя. У меня новое задание от князя.— Какое? — Я напряжённо подался вперёд. Он поэтому сам не свой? Из-за задания?Айлес зло ухмыльнулся.— Задания Тсаровского секретны. Никто не треплется о них, если жизнь дорога.Я сощурился.— Но о моём ты хотел знать всё.Улыбка мужчины стала шире и злее.— Какая разница? Ты всё равно скоро на нём сдохнешь.Мои глаза удивлённо расширились. Нет, не его грубость меня удивила, а жестокость, с которой он это сказал. Так, будто намеренно хотел задеть. Я решил не отвечать на провокационные слова и попытался перевести разговор на мирный лад.— То дерьмо, что я вывалил на тебя вчера… мне не стоило так говорить. — Выдавить «прости» так и не вышло, но вряд ли он рассчитывал это услышать. — Ты знаешь, что я на самом деле так не думаю.— Меня никогда не волновало, что ты думаешь, — зло усмехнулся он. Меня пронизало с макушки до пят дурным предчувствием. — Как и тебе всегда было плевать, что думаю я. Мы друг другу никто, как ты верно подметил.Я молчал, не зная, что сказать.Он тем временем продолжил:— Но мне казалось, что есть кто-то, на чьё мнение тебе не плевать. Например, твой брат, который пострадал, спасая твою никчёмную жизнь. — Он сорвался, и его голос перестал быть ровным: он выдавливал слова сквозь зубы зло, едва не срываясь на крик. — Но я, очевидно, тебя переоценил. Ты просто неблагодарный эгоистичный сопляк, который строит из себя героя. Ты врёшь себе, что хочешь искупить вину, а на деле просто слишком труслив, чтобы вернуться домой и своими глазами увидеть, что натворил. Вместо этого ты лезешь на рожон, потому что как был ничтожеством, которому плевать на всех, кроме себя, так и остался.
Я поднялся из кресла, чувствуя головокружение от ярости. Я не помнил, в какой момент рассказал Айлесу о Хёне. Наверное, я был невменяем. Ещё никогда я не сожалел о своей откровенности так, как в эту минуту. Теперь он использовал всё это против меня, жестоко и расчётливо.— Заткнись. Ублюдок. Пока я тебе не врезал, — прошипел я, дрожа от гнева. — И не смей никогда упоминать моего брата.Я пинком сдвинул стол. Тарелка с хлопьями опрокинулась, и молоко полилось на пол, но мне было плевать. Я шагнул вперёд, почти ожидая, что Айлес вмажет мне первый, но он резко отшатнулся, как если бы брезговал прикасаться ко мне. Здесь свет из окна освещал его гораздо лучше, и я вдруг оцепенел, разглядев его лицо.Только сейчас я заметил, как хреново он выглядел. Бледный, в смысле ещё бледнее обычного. В глазах полопались капилляры, а губы обескровлены до синевы. Зрачки расширены, руки мелко дрожат.— Что с тобой? — потребовал я. Ярость схлынула, и вместо неё грудь сдавило беспокойством. — Тебе плохо?Он непроизвольно схватился за грудь, судорожно смяв толстовку, будто испытывал зуд или хотел вырвать себе сердце. Затем процедил сквозь зубы так, словно изо всех сил сдерживался, чтобы не заорать от боли:— Отвали от меня, сопляк. Я тебе не родственник и не опекун, мы даже не друзья, если подумать. Мы соседи. Мои дела тебя не касаются, — премерзко процитировал он меня, сильнее впиваясь пальцами в грудь. Затем сжал зубы и, чуть пошатнувшись, рванул в сторону выхода.
Какую-то минуту я стоял не в силах пошевелиться. Гнев угас, и теперь его место заняла боль, такая острая, что защипало в глазах.Я видел Айлеса в таком состоянии лишь несколько раз за все эти годы. И это всегда выбивало почву из-под ног. У него был сложный характер, но всякий раз, когда с ним были эти… приступы, он зверел и становился абсолютно невыносимым. Я подозревал, что такое случается с ним не так уж и редко, просто он тщательно это скрывал. Каждый раз, когда я видел его в таком состоянии, он шарахался от меня, прямо как сегодня, и весьма агрессивно давал понять, что не намерен это обсуждать. Потом ему всегда становилось лучше, и это как-то затиралось в будничной суете.Однако сегодня он перешёл все границы. Он мог рявкнуть на меня или уколоть безо всяких приступов, но никогда прежде он не был настолько намеренно жесток. Что с ним происходит?Он… болен?Я сам поразился, насколько пугающей была эта мысль. Несмотря ни на что, Айлес казался неубиваемым — он и вёл себя так. Жил так, будто с ним ничего не могло произойти. Осознание его уязвимости неожиданно заставило меня почувствовать, будто весь мой хрупкий мир мог рухнуть в любую секунду.Моя жизнь в Алитсбурге не была идеальной или счастливой, но я мог мириться с ней и считать вполне сносной.Но теперь, казалось, всё готово было отправиться к незрячему в любую минуту. Настало время платить по счетам.
В дверь позвонили, и я почти с облегчением отправился открывать, уцепившись за хлипкую возможность отвлечься от депрессивных мыслей хотя бы на несколько минут.
За дверью под мерзко моросящим дождём хмурился незнакомый мужчина в тёмно-синей курьерской форме. Он коротко спросил моё имя, затем удостоверение, за которым пришлось сбегать в комнату. Отсканировав его, он вручил мне в руки папку с бумагами. Даже не открывая её, я знал, что внутри. Документы, которые обещал передать князь.
Всё, что осталось от изысканий моего дяди. Я должен был изучить их, прежде чем начну работу в академии.
Когда я захлопнул дверь, моих губ коснулась невесёлая улыбка. Наконец-то. Хватит жалеть себя. Обратного пути нет. Я сделаю всё возможное, чтобы найти для князя то, что он ищет, и вернуть долг.