Яга и дьявол 1. Сделка
Что-то такое, что – я внезапно понимаю – ведет из этого места в другое. К священным корням Великого Дуба. Кажется, я призвала дьявола.
Мои мучители кричат и пускаются бежать, но огонь с яростным треском выстреливает из дверного проема. Он превращается в длинные веревки, которые захлестываются вокруг тел, и тонкие петли яркого пламени прижимают руки к бокам, опутывают ноги.
Яромир, Дага и Мирослав кричат и бьются, но нет ни дыма, ни шипения горящей одежды и кожи. Веревки выглядят словно огненные, но не жгут.
Моя рука соскальзывает с рукояти ножа, когда я смотрю в пылающий дверной проем. Ни за что не призналась бы, но мне страшно. Даже боль, кажется, отступает. Поглощенная ужасом, я не могу бежать и слишком боюсь отвести взгляд.
Все, что я могу, – стоять на коленях в холодном мху и смотреть в огненную дверь, ожидая, когда ее создатель выйдет наружу.
Может, это Род, сын Велеса, явился за моей душой? Или Перун пришел наказать меня за то, что я произносила вслух имена дьявола? В конце концов, это огонь. Бог Сварог владеет пламенем, а он служит Перуну.
Я никогда не встречала ни богов, ни бесов. Честно говоря, я не очень-то верила, что боги обращают внимание на нас, смертных. До этого момента. Все, чему учила меня Весна, нахлынуло разом – все знания о божественных землях, Вырии и Нави.
Но как это мне поможет? Я многое знаю о богах, чудовищах и тварях, которые якобы проскальзывают между мирами, но это лишь сказки. Весна никогда не учила меня, как обращаться к богу. Знаю только, что должна поклониться и выказать почтение.
Я и так уже на коленях.
Когда из огненной двери вылетают искры, напоминая, что все это бессмысленно, боль вспыхивает с новой силой. Я скоро умру. Значит, это, должно быть, Род. Это он переносит души в Вырий.
Дага кричит, ее голос жалобный и слабый. Мирослав тихо всхлипывает, а Яромир ревет, пытаясь вырваться из огненных пут. Мне их не жаль, но и радости я не чувствую. У меня нет иллюзий, что меня пощадят. Боги относятся ко всем смертным одинаково.
Или, может, это действительно он. Темное, злое существо с копытами и хвостом, которым матери пугают детей.
Только сам Велес хуже дьявола, но он не владеет огнем.
В центре огненного пекла начинает вырисовываться более темная фигура. Пламя подпрыгивает и жмется к краям, а дверной проем заполняет тень. Я смотрю широко распахнутыми, немигающими глазами в верхнюю часть тени, уверенная, что увижу рога.
Но нет. Очертания круглые, как у человеческой головы. Я опускаю взгляд. Тень сгущается и кружится, и внезапно порог огненной двери переступает нога в красной туфельке.
Я с силой выдыхаю, морщась, когда боль вновь пронзает живот. Копыт нет.
Черные кожаные брюки, красное пальто до бедер. Я медленно поднимаю взгляд выше и замечаю тугой черный корсет, выглядывающий из-под распахнутого пальто. Мои глаза невольно расширяются. Женщина.
Я знаю, что нам нельзя смотреть в глаза богам, если мы когда-нибудь их встретим. Весна вдолбила это мне в голову, но я не могу удержаться. Любопытство заставляет поднять взгляд выше, на волнистые рыжие волосы женщины. Рыжие, как у меня.
Я задыхаюсь от понимания: в ней есть что-то знакомое. Но я не могу точно осознать что. Боль, огонь, крики вокруг заполняют голову хаосом.
Я просто изучаю ее длинную, сильную шею, острый подбородок, округлые щеки, присыпанные веснушками. Губы полные и алые, темные брови – две резкие черты над глазами, которые… которые…
Женщина смотрит мне в лицо, и я перестаю дышать. Ее глаза разного цвета. Прямо как у меня.
Один зеленый, один фиолетовый. Они сверкают в свете огня, ясные и оценивающие. Мгновение спустя гордая улыбка кривит губы женщины.
О Перун! Может, они были правы? Может, я и впрямь дочь дьявола, но дьявол – женщина?
Внезапно она смеется. Это раскатистый, дикий смех, глубокий и жестокий. Он такой громкий, такой властный, что даже крики и всхлипы стихают: мои мучители тоже таращатся на женщину.
Хохот. Она хохочет.
– Нет, малышка, я не твоя мать, – говорит она с усмешкой, приближаясь.
– Тогда кто ты? – невольно вырывается у меня.
Женщина не отвечает и отводит глаза. Холодный взгляд скользит от Даги к Мирославу и останавливается на Яромире. Она скалит зубы и рычит, словно дикий зверь, и парень вздрагивает.
– Я так долго ждала этого, – говорит женщина тихим голосом, который зловеще разносится в холодном воздухе.
Она вскидывает руки высоко над головой, и между деревьями проносится мощный порыв ветра, треплет ее волосы, хлещет меня по лицу. Женщина ухмыляется, выражение лица становится каким-то древним и пугающим, но все, что я чувствую, – это благоговение.
Она могущественна, эта женщина. Могущественнее любого смертного, которого я встречала, и даже большинства богов из сказаний. Она повелевает огнем и ветром – уже двумя стихиями.
Если я выживу, хочу быть такой, как она.
Затем женщина резко взмахивает обеими руками в воздухе, и я понимаю, что она повелевает кое-чем еще.
Мои мучители падают на землю, их тела тут же бледнеют и становятся похожи на рассыпающиеся кучки пепла в форме человека.
Эта женщина повелевает самой смертью.
Ветер стихает. Лес вокруг погружается в жуткую тишину, и я слышу лишь собственное дыхание.
К горлу подкатывает тошнота, и я отворачиваюсь. Такого я никогда не видела, это очень странно. Ни одно человеческое тело не может вот так взять и рассыпаться.
Но когда я смотрю на женщину, то вижу на ее лице широкую, торжествующую улыбку.
– Они даже не сгниют и не удобрят землю, – говорит она с жестоким удовлетворением. – И не попадут в Навь. Их души рассыплются в прах.
Женщина поджимает губы и дует долго, словно на горящую свечу. Я бросаю взгляд на белые тела, и меня мутит, когда они превращаются в пыль и взмывают в воздух, разлетаясь по лесу. Словно дыхание этой женщины – мощный ветер, развеивающий их останки.
Это ужасно, если то, что она сказала, – правда. Лишить души Нави – это суровейшее наказание. Но, несмотря на мой ужас, сердце стучит от благодарности. Она отомстила за меня.
И они это заслужили.
Когда от тел не остается и следа – вся белая пыль унесена в ночь, – взгляд женщины возвращается ко мне.
– Ну и ну. Неужели я и правда была такой перепуганной малышкой? Давай-ка вставай, дай взглянуть на тебя. Ты определенно отличаешься от того, какой я себя помню. Надо же, как многое кажется другим, если смотреть издалека.
Я не могу двигаться, только рот раскрываю от изумления. Что такое она говорит? И все же чувство, что я ее знаю, становится сильнее, когда женщина подходит ближе и садится на корточки передо мной, поднимая руку, чтобы убрать волосы с моего лица. Ее прикосновение прохладное и нежное.
А глаза – такие же, как мои.
– Я не могу встать, – говорю я, стуча зубами и все еще отказываясь верить в происходящее. Внезапно я понимаю, насколько замерзла и напугана. – Я ранена.
– Ранена? – спрашивает женщина с игривой улыбкой, указывая на мой живот.
Я смотрю вниз. Ножа нет. Нет ни крови, ни боли. Моя рука прижата к животу, но в ткани под ней нет дыры. Словно ничего не произошло.
– Ты исцелила меня, – говорю я, с изумлением поднимая взгляд. – Я не умру?
– Конечно не умрешь, – фыркает она. – Иначе как бы ты выросла и стала мной?
Я смотрю на женщину, наконец принимая сказанное – то, что моя душа уже знает.
Эта женщина – я. Старше, мудрее, могущественнее. И я вернулась сквозь время, чтобы спасти себе жизнь.
– Вставай же, малышка, – говорит взрослая я, протягивает руку и с улыбкой касается моей щеки. – Вставай и живи, чтобы однажды вернуться в этот миг и спасти себя саму.
Глава 3
Маки
Девять лет спустя
Густые тяжелые капли падают в воду. Кружатся, медленно тают. Я смотрю на это и глубоко дышу. Ноги дрожат, а пальцы рук побелели – это я вцепилась в стол, чтобы не упасть.
Кап.
Еще одна алая капля моей крови падает в миску. Такая красная, что почти черная. Растекается, бледнеет по краям, становится прозрачнее – и вот уже слилась с водой.
Вода теперь темно-розовая. Если бы свет упал как надо, смотрелось бы красиво.
Одной рукой я зажимаю нос, другой опираюсь на стол. В голове пульсирует дикая боль. Кап. Кап. Кап. По крайней мере, уже не хлещет, как минуту назад.
Тьма собирается по углам моей хижины. Последние солнечные лучи гаснут на горизонте: Дажьбог отправляется спать – накатался по небу за день, – а люди готовятся к самой короткой ночи в году.
В моей хижине всего одно маленькое окно. Огонь в очаге погас, свечи тоже – когда я творила заклинание. Теперь я едва вижу свое отражение в окровавленной воде. Кожа какая-то мертвенно-бледная. Но, может, это из-за света.
Обычно в это время я открываю дверь, чтобы поймать последние сумерки, но люди заметили бы меня с тропы, а я не могу показывать им свою слабость.
Время между каплями становится все длиннее. Я дышу ртом. Дрожь в ногах потихоньку уходит, но кровь никак не остановится, хоть ты тресни. Я приказываю телу окрепнуть, но оно не слушается. Время на исходе, мне скоро выходить. И я лучше съем горсть земли, чем покажусь людям такой слабой. Даже живот сводит, когда думаю, сколько презрения и насмешек мне придется вынести сегодня ночью.
Чтобы успокоиться, я осматриваю свою хижину и не думаю ни о чем другом. У меня всего одна комната: старый очаг, который вот-вот развалится, вытертый коврик, несколько горшков на старом столе и узкая кровать с матрасом, набитым сеном. Надо мной – старые деревянные балки, которые держат соломенную крышу. Каменные стены надо было побелить еще весной, но у меня не хватило товара, чтобы выменять на известь.
Как и моей матери при жизни, мне заламывают цены втридорога. Большинство деревенских надеются, что мне надоест и я уйду. Но это верная смерть. Там, в глубоких лесах, полно волков, медведей и лихо знает кого еще.
Хуже всего те, о ком рассказывала мне Весна. Они обходят людские поселения стороной, но одиноким путником закусить не прочь. Упыри, оборотни, вилы, стриги, полудницы и прочие – их слишком много, не перечесть. И все мстительные, смертоносные.
Я не могу уйти, даже если ненавижу эту деревню. Поэтому каждый раз, когда кажется ну все, не выдержу, я просто стискиваю зубы и становлюсь жестче.
Я теперь твердая, как дубовая кора. Удивительно, что во мне вообще течет кровь.
В миску больше не капает. Я отпускаю нос и осторожно трогаю его пальцами. Голову потихоньку отпускает – осталась только глухая пульсация в затылке. Ноги почти не дрожат.
Я беру тряпку и смываю кровь с лица, стараясь держать голову прямо. Мой венок – из-за которого все это – лежит на заплетенных волосах, пышный и прекрасный. Я возненавижу себя, если позволю ему упасть и измяться после всех моих страданий.
Мимо хижины идут люди, смеются и перекликаются. Раньше они притихали, когда проходили здесь к лугу, а теперь нет. Они меня больше не боятся, только ненавидят.
Я умываюсь дольше, чем нужно. Потом зажигаю сальную свечу, чтобы разглядеть себя в отражении. Дым воняет – маслянистый, липкий. Изображение нечеткое, но хоть крови не видно.
Платье тоже чистое. Это моя лучшая одежда – длинное льняное платье матери. Вырез скромный, но глубокий, расшит маками. Весна говорила, что это платье проклято.
«Твоя мать носила его, когда Ратко пришел в деревню. Он сразу и влюбился. Она бы избавила себя от стольких страданий, если бы надела в тот день что-то поскромнее».
Я фыркаю. Тихо, чтобы из носа опять не пошла кровь. Весна умерла пять лет назад, а ее слова все еще жалят. Потому что теперь ясно: именно я, плод любви моей матери и Ратко, была корнем всех ее страданий.
Мне так больно, потому что я знаю: это правда. Если бы не я, мать была бы жива и счастлива.
Если бы только я не родилась.
Именно из-за меня – и тени, которую я отбрасывала на нашу жизнь, – она стала печальной и несчастной. Из-за высоких цен и того, что соседи ничем не помогали, все давалось нам с мамой тяжелее, пока голод и усталость не свели ее в могилу. Мне тогда было четырнадцать.
Ни Весна, ни я ничего не могли сделать. Весна тихо сказала мне: мать сама решила умереть. Поэтому даже самое сильное лекарство не спасло бы ее. Я думаю, если бы у нее родилась другая дочь – с темными волосами, с обычными глазами, – она была бы счастлива и жива.
Но все это прошло. Я не должна об этом думать, особенно сегодня ночью.
Я глубоко дышу, чтобы заглушить боль в груди. Чувство вины никогда не уходит до конца, но я закапываю его поглубже. Я натренировалась. Теперь получается само собой. Спустя мгновение я дышу свободнее – правда, все равно не полной грудью.
В последний раз оглядываю платье. Оно мягко ниспадает до босых ног и выглядит вполне прилично. Поднимаю руку поправить венок. Вещь крепкая, дикая: основа из тонких гибких веток, переплетенных красивыми травами.
Но самое впечатляющее в нем – корона из огромных сочных маков. Они цветут по всему венку. Насыщенно-алые, с черными сердцевинами. Пушистые стебли такие прочные – выдерживают тяжесть цветов.
Я собрала самые красивые маки вокруг деревни. Сплела венок – яркий, прочный, самый красивый. И потом, пока они не завяли (а с сорванными цветами это всегда быстро случается), я наложила на них заклинание, чтобы оставались свежими долго, очень долго.
Не забирай цветы, молю,О смерти князь, седой Велес.Прими от сердца дань мою,Позволь им долго цвесть.Весна научила меня этому заклинанию по большому секрету. Она часто так делала – сохраняла травы свежими, если не успевала сварить зелье сразу. Я видела, как она колдовала, десятки раз. И ни разу – слышите! – ни разу у нее не хлынула кровь из носа.
Раньше я думала, что строчка про дань Велесу – просто для рифмы, но сегодня получила доказательство: слова там не просто так. До сих пор не пойму, почему у Весны такого не случалось, а у меня – случилось. Может, она никогда не платила за силу? А может, плата была невидимой. Или она просто была ведьмой сильнее меня. В этом есть смысл. Раньше, когда я творила заклинания, они либо проваливались с треском, либо оборачивались против меня. Весна говорила: «С возрастом войдешь в силу». Но посмотрите на меня.
Мне двадцать один, а я все еще безнадежная ведьма.
Трудно не впасть в отчаяние, когда думаешь об этом. За последние два года я пыталась творить магию несчетное количество раз. В девяти из десяти случаев – ничего. В остальных случаях заклинания высасывали из меня силы, и я платила кровью и болью.
Такими темпами я никогда не стану ею. Той женщиной, которая прошла сквозь время и пламя, чтобы спасти меня в лесу.
Я поджимаю губы и провожу пальцами по нежным, прекрасным цветам. Впадать в отчаяние еще рано. Сегодня ночью у меня будет полно причин ненавидеть свою жизнь. Так что я заставляю себя улыбнуться и напоминаю: однажды я стану могущественной.
Если смогу.
Моя спасительница ясно дала понять: ничто не предрешено. Если я не стану достаточно сильной, чтобы вернуться и спасти себя, умрем и я нынешняя, и мое младшее «я», и… От одной этой мысли меня тошнит.
– Хватит киснуть, – шепчу я и приказываю телу двигаться. Это тоже заклинание, чтобы обуздать разум и сердце.
Пора идти. Тянуть дольше – себе дороже.
Я открываю дверь. Я почти спокойна. И тут на тропинку перед хижиной падает плевок. Я поднимаю взгляд и вижу Любку, которая идет с мужем и тремя девочками мимо моей калитки. Они даже не смотрят на меня. Только младшая глядит с опасливым любопытством. Ей всего восемь, личико чистое, волосы красиво заплетены.
Я помогала ей появиться на свет, когда еще училась у Весны.
Поймав мой взгляд, девочка кривится и высовывает язык – передразнивает. Я скалю зубы и шиплю на нее. Она ахает, не на шутку пугаясь, а я поднимаю обе руки и растопыриваю пальцы, изображаю когти.
Девочка догоняет мать, хватает ее за руку и что-то испуганно тараторит. Я теряю их из виду. Семья сворачивает по тропинке и исчезает за яблоневым садом Даробора.
Мне не жаль. Я так долго пыталась быть доброй и полезной. Улыбалась детям, рассказывала им истории. Некоторые даже любили меня – приходили снова и снова, пока родители не узнавали. Те научили детей бояться меня. Большинство деревенских за моей спиной говорят, что я проклятая, что у меня не все дома или что я просто злая, мелочная и подлая. Называют гадюкой, а некоторые – ведьмой.
Но не в глаза. Потому что каждый год в ночь на Купалу я доказываю им обратное. Докажу и сегодня.
Моя хижина стоит на самом краю деревни, за живой изгородью из боярышника. От двери к низкой калитке ведет короткая тропинка, а за домом раскинулись сады, луга и поля, плавно спускаясь до темной кромки леса.
Я перешагиваю плевок и выхожу на тропу. Сумерки сгущаются медленно, на востоке небо уже темно-фиолетовое, а на западе мерцают последние оттенки розового. Ночь будет ясная, безоблачная. Большая растущая луна и бесчисленные звезды осветят нам путь.
– Дорогу!
Резкий мужской голос. И тяжелые шаги прямо за мной, словно кто-то идет по травянистой тропе к лугу.
Я не реагирую на грубый окрик – я не собака, чтобы мной командовали. Светко обгоняет меня, сильно толкает плечом и скалит желтые зубы, глядя на меня сверху вниз.
– Прочь с дороги, никчемная дрянь, – говорит он и приближает лицо так, что я могла бы откусить ему нос, если бы не брезговала. Нос усеян черными жирными точками.
– Уж точно никчемная для тебя, раз у тебя даже не встает, – огрызаюсь я, еле сдерживая горячий гнев.
Лицо Светко – и без того опухшее от пьянства – уродливо наливается краской. Он замахивается, чтобы ударить меня, но я уворачиваюсь. С тропинки доносятся приближающиеся голоса. Светко опускает руку и кидает на меня злобный взгляд.
– Я это запомню, – обещает он. – Ты у меня еще закричишь, когда я найду тебя сегодня ночью, карга.
– Ой, дрожу от ужаса, – фыркаю я, когда он отворачивается. – Вино сделало из твоих мозгов славное решето. Ты ничего не запомнишь. Удивительно, как вообще находишь дорогу до отхожего места.
Светко напрягается, но совсем близко раздается голос Богны:
– Яга! Подожди меня!
– Сегодня ночью, – бормочет Светко и быстро шагает к лугу.
Богна подходит ближе.
На ней красивый синий платок, темные волосы обрамляют раскрасневшееся от волнения лицо. Пшемыслав, ее муж, идет следом степенной походкой и не обращает на меня внимания. А Богна сжимает мне руки – здоровается. Ей двадцать четыре, она на три года старше меня. Богна моя единственная подруга. Единственный человек в деревне, кто обращается со мной дружелюбно.
– Прекрасно выглядишь, – говорю я. – Не будь ты замужем, стала бы королевой Купалы.
Бросаю взгляд на Пшемыслава – проверяю, достаточно ли он спокоен.
Он безразлично смотрит прямо перед собой, и я довольно киваю: доза правильная. С ним все будет в порядке сегодня ночью, если только не выпьет лишнего.
Муж Богны накачан успокоительными травами. Я снабжаю подругу этим настоем уже два года – с тех пор как она ворвалась в мою хижину с лицом в синяках, сломанным ребром и кровью, текущей по ногам.
Тогда Богна пришла ко мне, потому что Чеслава, знахарка, которая заняла место Весны, прогнала ее. Бедняжка плакала на пороге, а та велела идти домой, к мужу-насильнику, потому что Богне нечем было заплатить. А откуда бы взяться хоть чему-то? Она убегала, спасая свою жизнь. Не до кувшина с медом и не до корзины яиц, когда пьяный муж пытается забить тебя до смерти.
Богна знала, что я училась у Весны, и пришла ко мне. Я успокоила ее, обработала раны и напоила лечебными травами. Но муж бил ее и по животу. Так что, когда наступила ночь, мы похоронили крошечную мертворожденную дочку Богны за моим огородом. И подруга плакала в моих объятиях.
С тех пор мы дружим, и она часто говорит, что как знахарка я гораздо лучше Чеславы. Но у той есть официальное звание в нашей деревне.
Мне было шестнадцать, когда умерла Весна, и ее место должна была занять я. Но большинству здешних я не нравилась. Они привезли знахарку из другого поселения и отдали ей хижину Весны. Вот так просто моя судьба свернула не туда. Безопасность рухнула: будь я знахаркой, имела бы незыблемое право находиться в деревне и среди жителей, а теперь меня могут выгнать отсюда в любой момент на верную смерть.
Я ненавижу, что вынуждена жить среди людей, которые меня ненавидят. И все же, когда я рядом с Богной, не могу не благодарить судьбу за то, что осталась. Потому что я была здесь, когда она отчаянно нуждалась в помощи. И это дороже счастья.
Богна – еще одна причина, почему я стараюсь не злить людей слишком сильно. Она нуждается во мне.
Я думаю, что впредь следует лучше стараться держать себя в руках. Глупо было пререкаться со Светко, даже если я сказала правду. К тому же его жена регулярно берет у меня травы для мужской силы – хочет от него детей.
– Ты должна быть королевой Купалы, – говорит Богна. Взмахивает рукой, оценивающе смотрит на меня. – Какие чудесные маки! Выглядят так, будто ты сорвала их прямо в Вырии. Очень красиво!
Я улыбаюсь.
Если бы она только знала.
Глава 4
Огонь
Мы добираемся до луга, когда сумерки сменяются ночью. Небо тяжелеет, наливается темной пурпурной синевой. Самая яркая звезда, Владычица Ночи, мерцает над горизонтом на востоке. Бог Хорс начинает свой ночной путь по небу. Его серебряный лик почти круглый. Полнолуние наступит через несколько ночей.
В высокое ночное небо взмывает дружный смех: возле самого большого костра собралось много людей, они хохочут над чьей-то шуткой. Пока все спокойно, но из-за праздника люди уже расслабляются.
Дети снуют туда-сюда, но совсем скоро, когда ночь станет разгульной, их отправят по домам.
Посреди луга пылает большой купальский костер выше человеческого роста. В воздух, который пахнет вечерней росой, дымом и травами, взлетают золотые искры. Вокруг огромного луга – костры поменьше, а у самой реки – широкое кольцо из пяти огней.
– О, ты только посмотри на них! – с придыханием шепчет Богна.
Она разглядывает дюжину девушек, которые выходят из реки. Тонкие белые сорочки облепили молодые тела, и сквозь ткань темнеют соски и волосы между ног.
Все девушки в венках. Видно, что они сегодня старались. Яркие, роскошные цветочные короны покоятся на замысловатых высоких прическах. Этим венкам сегодня суждено сыграть важную роль в купальских обрядах – решить судьбы девушек.
Я внимательно смотрю на венки и наконец расслабляюсь. Усмешка трогает губы. Да, венки красивые, и цветы достаточно свежие. Но ни у одной нет таких роскошных маков, как у меня. На фоне моих цветов их – тусклые и поникшие. Кровь из носа и боль того стоили.
Пусть у меня будут хотя бы цветы.
– Интересно, кто станет королевой в этом году, – шепчет Богна с неприкрытой тоской в голосе.
Не я, это уж точно. Меня никогда не приглашали участвовать в девичьих обрядах и никогда не выберут купальской королевой.
Та же тоска, которую Богна не может скрыть, расцветает и в моей груди. Я смотрю, как девушки обнимаются и смеются. На их лицах беззаботное выражение, глаза кокетливо поблескивают в сторону группы молодых парней у костра неподалеку. А те жадно наблюдают за девушками, переговариваются вполголоса, потягивают медовуху и вино.
Мужчины постарше, уже женатые, тоже поглядывают на девиц. Держу пари: многие уйдут в кусты с теми, кто им не жены. В этом суть ночи Купалы – голые тела, пот и совокупления.
– Ида, – отвечаю я на вопрос Богны.
Даже сейчас Ида стоит в центре девичьей компании. Вокруг нее крутятся все девушки. Ида самая привлекательная; не только потому, что самая красивая и у нее самые богатые родители, но и из-за природной смелости и обаяния. Она держится прямо, смотрит людям в глаза с улыбкой и не стесняется своего тела.
Вот и сейчас. Ее сорочка самая тонкая. Ее упругие соски видны сквозь ткань отчетливее, чем у других девушек.
На одно мучительное мгновение я не могу подавить первобытную зависть. Она накатывает, бушует в моей душе, едкая и мощная. Кулаки сжимаются, в груди распахивается пустота. Это отчаянная, безнадежная боль, которая легко может перерасти в ненависть.
Я прячу ее глубоко внутри. Возвращаю самообладание. Но от самой себя я не скрою свое глубочайшее желание.
Сегодня ночью я хочу быть ею.