Яга и дьявол 1. Сделка

Я хочу быть Идой – с ее прекрасными пшенично-золотыми волосами, которыми она так гордится. Сейчас они распущены, спадают по спине почти до ягодиц золотым занавесом. Я свои заплетаю и прячу – знаю, что они мое проклятие.

Но я жажду не только красивых волос. Я хочу ее глаза – небесно-голубые и идеально одинаковые. Глаза, которые смеются, дразнят и манят. Не то что мои – пугающие и отталкивающие.

Мои глаза чуть не убили меня. Ее – дарят Иде внимание, восхищение, добрые слова и жадные губы.

И наконец, я хочу ее тело. Она ниже и пышнее меня. Щедрая грудь и бедра, узкая талия, гибкие руки и ноги. Скорее богиня, чем смертная женщина. Мне с ней не сравниться, с моим-то высоким ростом и узкими бедрами.

Но еще больше я хочу тех взглядов, которые бросают на Иду. Никто никогда не смотрел на меня так, как мужчины сейчас смотрят на нее.

С неприкрытым, первобытным голодом.

Я уже знаю: многие будут пить ее мед сегодня ночью. И когда венки поплывут по реке, все парни попытаются поймать именно ее. Но победит лишь сильнейший.

Таков естественный порядок вещей. Самая привлекательная девушка всегда достается самому крепкому и богатому парню. Двое самых благословенных соединяются – и их благословения объединяются, их удача умножается.

Я хочу всего этого. И у меня никогда этого не будет.

Да, я знаю: их радость быстротечна. Всего одна ночь – это все, что получают девушки. Все, что получила в свое время Богна. Большинство девиц сегодня ночью найдут себе мужей и, скорее всего, забеременеют. Навсегда потеряют право носить венок.

После этого они станут замужними матронами, как Богна. С покрытыми головами и запечатанными судьбами. Будут рожать детей, вести хозяйство и смотреть на новые стайки купальских дев с той же тоской, которая сейчас в глазах Богны.

Я это знаю. И все равно не могу до конца обуздать зависть. Она вновь расправляет темные, гневные крылья в моей груди. Потому что я должна быть среди них. Должна быть в этой веселой толпе, купаться в реке и дразнить парней томными взглядами. Мне должно быть дано это право – стать дикой, необузданной искусительницей хотя бы на одну ночь.

Сиять красотой и дерзким взглядом, смеяться вместе с другими девушками и гордо носить свой венок, предвкушая миг, когда он поплывет по реке. Надеяться, чувствовать себя красивой и желанной, пока парни борются за право прыгать со мной через костер.

Но все, что достается мне, – полные ненависти взгляды, бормотание проклятий и плевки у порога.

– Она такая красивая, – говорит Богна, кивая на Иду. – Васильки и коровяк ей очень идут. И розы! Думаю, ее венок самый красивый после твоего.

Я горько улыбаюсь. Магия, которую я сотворила, – заклинание, стоившее мне крови и боли, – вдруг кажется совершенно бессмысленной. Потому что Богна права: мой заговоренный венок сегодня самый красивый. И все равно это ничего не значит. Никто не захочет его поймать.

По правде говоря, я и не хочу, чтобы его вытащил кто-то из здешних парней. Я просто хочу быть среди людей. Принадлежать к обществу.

Я усмехаюсь своему безрассудству. Никаким венком этого не добиться. Я могу надеть корону и все равно останусь изгоем.

– Иди к своим подругам, – говорю я Богне, кивая на группу молодых матерей неподалеку.

У некоторых из них есть маленькие дети, и им бы отдыхать, но они здесь, потому что очень хорошо знают, что происходит на Купалу. Явились присмотреть за мужьями.

Я не жалею этих женщин, хотя они того заслуживают. Но это их вина – они вынуждены стоять здесь, уставшие за день и измотанные от подозрений. Если бы они пришли ко мне, я дала бы им травы, чтобы причиндалы их мужей на эту ночь перестали работать. Я знаю, у Весны был запас и она продавала бо́льшую его часть прямо перед Купалой. Новая знахарка либо не знает правильного рецепта, либо не предлагает его молодым матерям. Или, может, ее цена слишком высока. Она берет намного больше, чем когда-то Весна.

– Я не оставлю тебя одну, – решительно заявляет Богна.

Я смеюсь.

– Иди, сделай мне одолжение, – говорю я. На самом деле речь не о том, чтобы Богна что-то для меня сделала, просто я знаю: вот так просто болтать со мной при всех означает самой стать мишенью. – Узнай, предлагала ли Чеслава им травы, чтобы мужья были верными. Если нет – можешь намекнуть, что у меня кое-что есть. На будущий год.

Богна загорается, улыбаясь и щуря большие добрые глаза. Сейчас она выглядит такой беззаботной. Лицо открытое и доверчивое, радость очевидная и светлая.

Это заставляет меня еще сильнее ненавидеть ее мужа. Я бы с радостью отравила его сама, но Богна запретила. У нее добрая душа, чистая и нежная, и поэтому она никогда не позволит ему пострадать. Хотя он ее чуть не убил.

И уничтожил всех ее детей. Хотя он выбил из нее только первую беременность, следующие две тоже закончились выкидышами. Чрево Богны искалечено после той травмы.

Так что да, я считаю, он заслуживает смерти. Я бы с радостью подсыпала яду в его пиво, если бы Богна позволила.

Она уходит счастливая, воодушевленная новым поручением. Я же остаюсь на месте, оглядывая большой луг и проверяя, все ли здесь. Мне нужно устроить свое маленькое представление, как я делаю каждый год. Чтобы они меня не выгнали. И лучше, чтобы все деревенские это видели. Так я избегу сплетен.

Девицы отжимают воду с сорочек и волос, поднимают сухую одежду с большого плоского камня у берега, затем берут свои корзинки с маслами и медом. Мои губы кривятся, но сердце захлестывает новая волна зависти.

Они оденутся в лесу, где их никто не видит. Хотя я уверена: молодые парни пойдут следом и будут подглядывать. Прежде чем одеться, девушки умастят друг друга ароматными маслами и положат мед между ног. Чтобы парни слизывали его позже ночью.

Я достаточно знаю о женском теле, чтобы предвидеть неприятные последствия. В отличие от меда, они не будут сладкими. И все равно ревность ледяной хваткой сжимает сердце. Я хочу праздновать сегодня ночью! Как все!

Девушки же, проходя мимо, лишь бросают на меня презрительные взгляды. Некоторые хихикают, прикрывая рты руками и вскидывая брови. Но потом их внимание привлекает мой венок.

Когда Ида видит его, ее насмешка сменяется гневом.

«Вот повод порадоваться, что я сделала заклинание», – решаю я. Если Ида злится, значит, мой венок и впрямь так великолепен, как я думаю.

Она останавливается передо мной, смело глядя снизу вверх. Группа девушек за ее спиной – словно сборище вил.

– Здравствуй, ведьма, – говорит она звенящим от смеха голосом. – Какого бедолагу ты хочешь привлечь этой жалкой короной? Я бы предупредила, что ты нацелилась на него своей магией.

Я так привыкла к боли отвержения, что едва замечаю ее. Черпаю силы в своей безрадостной победе. По крайней мере, они тоже мне завидуют.

– В этой деревне нет того, кто мог бы меня соблазнить, – говорю я. И это правда. – Забирайте своих жалких мальчишек. Они мне не нужны. Я вам не соперница.

Лицо Иды заливается глубоким румянцем, искажается яростью. Ее вид доставляет мне злобный укол удовольствия. Сейчас она не так уж красива, правда? Но Ида быстро берет себя в руки, натягивает фальшивую сладкую улыбку и приближается – так, что травинки из ее венка касаются моего носа.

– Потому что ты ложишься только с дьяволом, да? Как ведьма, – выдыхает она.

Несколько девушек ахают от такой дерзости.

– Однако это не я называю его по имени, – холодно отвечаю я.

Сердце колотится все быстрее и быстрее. Воспоминание о той ночи, когда я действительно призвала дьявола, проносится в сознании яркой вспышкой. Ужас не поблек. Просто живет глубоко в моей памяти, как гадюка, и выползает наружу всякий раз, когда чувствует мою слабость.

Я сглатываю, сдерживая тошноту.

Фальшивая улыбка Иды исчезает. Девушка отшатывается, словно от пощечины, и кривит алые губы – ищет достойный ответ, но не находит. Что ж, прекрасный предлог использовать мое маленькое вынужденное представление с максимальной выгодой. Ида, сама того не подозревая, указала мне выход. Я улыбаюсь и киваю.

Самое время для моего испытания, и лучше покончить с ним побыстрее.

– Но, конечно, мы всегда должны остерегаться зла, таящегося среди нас, – говорю я. – Я с радостью докажу свою невиновность.

Я обхожу девушек и направляюсь к большому костру. Тяжесть их взглядов покалывает затылок. Слышу шепотки – весть разносится по лугу.

– Яга идет к огню. Смотрите на Ягу! Быстрее, смотрите!

Меня испытывают купальским огнем каждый год, с самого рождения. В первый раз мать поднесла меня к костру – прижимала мою неустойчивую головку к груди и шептала успокаивающие слова. Мне было не по себе.

Как только мать приблизилась к пламени, в небо взметнулись красные искры. Их было много, целый сноп. Люди ахнули и воззвали к богам о защите. А потом Весна подошла к моей матери, взяла меня на руки и сказала: «Какой-то идиот сунул в огонь свежую еловую ветку – вот вам и искры».

Ее послушали. Знахарки обладают властью – люди их слушаются.

Весна отошла в сторону со мной на руках, а моя мать снова подошла к огню. Огонь был спокоен. Все вздохнули с облегчением и обратили взоры на меня. На младенца. Потому что если моя мать не прогневила огонь, значит, дело во мне. Всего двух месяцев от роду, едва умеющая держать головку, но уже злая ведьма.

Весна подошла к огню, уверенная и спокойная, прижимая меня к себе. И ничего не произошло. Не было ни искр, ни знаков от разгневанного бога.

Она рассказала мне об этом, когда я начала у нее учиться. К тому времени я уже понимала, что со мной что-то не так. Дети отказывались со мной играть, а взрослые отводили взгляд или молились о защите, когда я проходила мимо.

Потому что ничего из сделанного Весной не стерло того первого впечатления и страха. Особенно после того, как у меня отросли волосы – рыжие, как закат. Знахарка спасла нас той ночью: если бы она не вмешалась, нас с матерью вышвырнули бы в дикую пустошь. Потому что священный купальский огонь никогда не лжет.

Он всегда может отличить ведьму. И как только ее разоблачат, люди не мешкая избавятся от нее.

Боги, спасите их от могущественных женщин!

Теперь я иду к огню. Не слишком медленно, но и не торопясь. Растягиваю представление – чтобы все вокруг прочувствовали трепет и моя победа была еще слаще. Потому что я занималась магией годами, и никогда огонь не выдавал меня на Купалу.

А что, если выдаст сегодня?

Тень беспокойства сжимает сердце. Я замедляю шаги и оглядываюсь. Вся деревня здесь, кроме пары старейшин. Мужчины еще недостаточно пьяны. Все смотрят пристально – подозрение так и читается на лицах. Теперь нет Весны, чтобы спасти меня, если что-то пойдет не так.

И хотя в прошлом огонь никогда не гневался на меня, сегодня все иначе. Осознание пронзает, как удар молнии. Жар огня, который я чувствую кожей. Ощупывающий, давящий. На задней стороне шеи выступает пот.

Я совершила ошибку. Из-за своей глупой гордыни я могла совершить смертельную ошибку, которая станет моим концом. Даже хуже: это будет концом для той двенадцатилетней девочки, которую я оставила в лесу. С потрясенным сердцем и кошмарами в голове на всю жизнь.

Я никогда не спасу ее.

Потому что на моей голове венок, заговоренный магией. И даже если священный огонь не может почувствовать силу, таящуюся в моей душе, то он точно учует маки.

Глупая, безрассудная Яга.

Но ничего не поделаешь. Если я поверну назад сейчас, они подумают, что я боюсь испытания. Это будет равносильно признанию, что я ведьма. Так что я могу только идти вперед и надеяться. Или даже молиться.

Костер трещит и шипит. Длинные языки пламени внезапно тянутся ко мне. К моему венку. Я замираю, сжимаю кулаки – страх терзает сердце. Если я подойду ближе, я сгорю. Купальский огонь уничтожает всю магию, чтобы сохранить праздник священным.

– Давай! Чего ждешь?

Я узнаю голос Светко. Судорожно сглатываю и делаю еще шаг.

Огонь шипит. Длинное пламя тянется к моему лицу. Кто-то позади ахает. Они явно заметили и понимают не хуже меня: так обычный огонь себя не ведет.

Я обречена.

– Тот, кто слышит меня, умоляю, – шепчу я одними губами, стоя перед огнем. Знаю, что должна сделать еще один шаг. Огненные змеи снова тянутся ко мне, и я замираю, изо всех сил стараясь не отшатнуться. – Пусть огонь будет спокоен. Пожалуйста, какой бы бог ни спас меня. Я сделаю что угодно. Пожалуйста, не дай мне сгореть.

Еще один крик из толпы. Я делаю глубокий вдох и закрываю глаза. Жар огня струится по моей груди и животу – слишком горячий, чтобы быть приятным. Если никто не услышал мою молитву, если никто не спасет меня, это будет последнее прикосновение, которое я почувствую.

Я задерживаю дыхание и делаю еще шаг.

Глава 5

Королева

Стена пылающих языков передо мной успокаивается, и на миг я готова поклясться, что жар уходит, а на его месте появляется приятное тепло, ласкающее кожу. Люди стоят тихо, ждут с какой-то жадностью. Кажется, что мгновение, когда решается моя участь, растянулось на целые годы.

Наверняка священное пламя сейчас потянется ко мне. Запутается в моем трижды проклятом венке, лизнет злополучное мамино платье и сожжет меня целиком.

Я жду. Костер потрескивает – спокойный, теплый, а жар, который еще мгновение назад был невыносимым, теперь греет кожу через одежду. Тепло овевает шею и ключицы, а потом опускается ниже, гладит ложбинку между грудей.

Сердце колотится слишком быстро, голова кружится, но я стою не шевелясь, не смею закрыть глаза. И медленно осознаю: ничего не случится. Я еще боюсь в это поверить, но чувствую каждой косточкой.

Я в безопасности.

Те, кто смотрит, наверное, тоже это видят. Кто-то смеется, кто-то ворчит, и по толпе прокатывается ропот.

– До смерти меня напугала! – шепчет Богна, появляясь рядом. Огонь спокоен, на нее не реагирует.

Наконец я выдыхаю – долго, с облегчением – и глотаю горячий воздух. Богна берет меня за руку и уводит, словно ребенка, из света в тени. Оцепенение проходит, я качаю головой, подставляя лицо теплому ветерку.

– Что говорят? – тихо спрашиваю я.

Огонь меня пощадил, но я знаю, как опасно любое необычное поведение купальского пламени. А то, что случилось, было совсем не обычным. Никто не подумает, что эти голодные лижущие языки – просто искры от сосновых игл или сырых дров.

– Разочарованы, – сочувственно говорит Богна. – Сначала всем показалось, что огонь тебя сожжет. Это выглядело как… тянущиеся руки. Жутко. Но потом ты шагнула ближе, и все пропало. К счастью.

Ноги слабые, ужас все еще бежит по венам, но я отпускаю руку Богны.

– Спасибо. Это было… Я не знаю, что случилось.

Она вздыхает и хлопает меня по руке, серьезно глядя снизу вверх.

– Думаю, Светко тебя ненавидит. Он все время бормотал себе под нос: «Сожги ее, сожги ее, сожги ее».

Я киваю, держу спину прямо, хотя так и хочется обмякнуть от облегчения. Ненависть Светко – ничто по сравнению с тем ужасом, что я пережила. И главное: теперь никто не обвинит меня в колдовстве, раз огонь меня не сжег. Со сплетнями я справлюсь, а раз я не сгорела – никто не имеет права меня выгнать.

– Он мне сегодня нахамил. А я посмеялась над его мужской силой, – шепчу я.

Мы приближаемся к длинному столу, который ломится от еды и питья, а вокруг толпится десяток человек с кубками.

Богна сначала испуганно смеется, а потом шепчет неодобрительно:

– Будь осторожнее. Многие хотели бы говорить всё, что вздумается, но есть куча причин, почему мы этого не делаем.

– Знаю, – вздыхаю я, неловко сжимая ее плечо. Я не умею прикасаться к людям, но Богна тактильная и ждет от меня того же, так что я стараюсь. – Я исправлюсь.

Мы останавливаемся у стола, и Богна наливает нам обеим вина. Люди в основном нас игнорируют, но Чеслава – она стоит неподалеку со жрецом – одаривает меня презрительным взглядом.

– Красивые цветы, – говорит она, щурясь на мой венок.

Чеслава на двадцать лет старше меня, ее каштановые волосы тронуты сединой на висках и сейчас покрыты белым платком. На худом вытянутом лице проницательно горят темные глазки-бусинки. Раньше я недобро сравнивала ее с лошадью, но теперь у меня есть куда более веские причины ее не любить.

Например, то, что она прогнала Богну, когда та нуждалась в помощи.

– Спасибо, – отвечаю я с надменным кивком, подавляя очередной приступ паники.

Чеслава, конечно, подозревает. Она знахарка и знает не хуже меня: обычные сорванные маки не могут выглядеть такими роскошными.

Но я прошла испытание. Я в безопасности еще на год – и именно на этой мысли я сосредоточиваюсь, чтобы сердце перестало колотиться от страха.

Губы Чеславы кривятся от презрения. Ярота, жрец, бросает на меня мимолетный взгляд и отворачивается. Ему за пятьдесят, он стал нашим жрецом, как раз когда я родилась. Весна всегда говорила, что он шарлатан.

«После того как принесет жертву, последи за ним, – сказала она мне однажды. – Когда все уйдут, он заберет дохлую курицу домой и сварит суп. Настоящую жертву надо сжигать, иначе она не дойдет до богов».

Шарлатан или нет, но Яроту наши люди уважают. Однажды, в самое засушливое лето, когда дождь чуть не погубил урожай, он устроил пышное жертвоприношение – все жители собрались смотреть. Он зарезал ягненка, сжег травы, произнес витиеватые молитвы. На следующий же день пошел дождь.

Весна говорила, что он просто везучий ублюдок. Теперь я просто благодарна, что он на меня не смотрит. Огонь меня пощадил, но скажи Ярота хоть слово – меня бы все равно изгнали.

Головная боль, которая усилилась в висках после заклинания, возвращается, стучит по черепу изнутри. Я тяжело моргаю, отворачиваясь от враждебных взглядов у стола.

Боги, как же мне хочется сбежать в свою хижину! Но Богна вручает мне кубок, и я принимаю свою участь. Я должна остаться. Показываться на людях почти так же важно, как пройти купальское испытание. Если я запрусь в хижине и постараюсь всех избегать, как мне хочется, сплетни станут такими злыми, что их будет не остановить.

Люди боятся того, чего не знают. Я должна им показываться, чтобы они видели во мне обычного человека.

Боги! На что только я не иду, чтобы мои сородичи позволили мне жить среди них. Может, уйти в лес и правда неплохая идея. Наверняка получится избегать медведей и волков, и я точно знаю, что делать с нечистью. Почему-то мне кажется, что там, в лесу, было бы не хуже, чем здесь.

И все равно леденящий страх сжимает внутренности всякий раз, как я думаю, что тьма леса станет моим новым домом. Страх той ночи возвращается. Как бы я ни пыталась его отогнать – «Они мертвы, а ты жива, ты в безопасности, ты цела, у тебя нет ножа в животе», – он становится только сильнее.

И поэтому я остаюсь. Потому что трусиха.

Я уговариваю Богну пойти к ее друзьям, и она уходит, наказав мне больше не наживать врагов. Я стою в стороне – меня хорошо видно всем, кому есть до меня дело, но достаточно далеко, чтобы никто не решался со мной заговорить. Потягиваю вино, делаю маленькие глотки, но я в основном просто наблюдаю.

Зависть и тоска поднимают уродливые головы, когда я смотрю на деревенских, – они смеются и танцуют под звуки флейты и барабанов. Все ведут себя свободно, воздух полон лихорадочного возбуждения. Костры горят, медовуха льется рекой, смех и крики становятся громче и пронзительнее.

Все, что я могу, – наблюдать издалека. Меня никогда не пускали ни на одно празднество, никогда не позволяли веселиться и быть беззаботной, как все остальные в деревне.

Это так несправедливо, что хочется обругать всех и каждого.

Вскоре девицы возвращаются из леса – в новых красивых платьях, одно откровеннее другого. Они раскраснелись, заигрывают с парнями, глаза блестят от предвкушения. Купальские ухаживания уже начались: нетерпеливые руки касаются разгоряченных тел, но пока поверх одежды.

Жены подходят к мужьям – присмотреть за ними, пока те пялятся на девушек. Вскоре девицы оставляют парней и, взявшись за руки, окружают купальский костер. Золотой свет пламени ласкает их кожу и венки. Они начинают танцевать и петь в такт барабанам: зовут Мокошь даровать плодородие, а Ютренку – отложить рассвет, чтобы ночь длилась дольше.

Я стою одна, и с каждой минутой мне все тоскливее, хотя нога сама отбивает ритм. Тело хочет танцевать, и кожу покалывает от напряжения. В небе медленно поднимается Хорс, такой же одинокий, как я.

Это самая короткая ночь в году, но мне она всегда кажется самой длинной.

Вскоре Ярота отставляет кубок и, тщательно расправив складки рясы, прочищает горло – пробует голос. Значит, пришло время благословения.

Я смотрю на кольцо из пяти костров у реки. У нас не было божественных гостей уже много поколений, но каждый год мужчины почтительно складывают эти костры и поддерживают огонь всю ночь. В ночь Купалы границы между мирами истончаются, и, если какой бог соблаговолит нас посетить, он явится именно там.

Круг, конечно же, пуст. Сомневаюсь, что боги интересуются нынешними смертными.

Ярота подходит к большому костру посреди луга, и девицы, бросив танец, разбегаются. Я вздыхаю, отрываюсь от кубка и иду ближе, пока жрец закатывает широкие рукава. У него есть мешочек с травами для огня: мак, ромашка, шалфей. Они сделают дым ароматнее, а у тех, кто его вдохнет, закружится голова.

– Подходите, подходите! Возблагодарим богов за их дары и почтим их весельем и плодородием!

Люди собираются вокруг большого костра, но я держусь поодаль. Не хочу дышать этим дурманом. Я знаю: Ярота использует травы, чтобы придать себе веса, – ведь жрец должен пользоваться благосклонностью богов. Сейчас он призовет их, а потом сделает вид, что ему ответили. Люди вдохнут дым, и их посетят видения.

Хотя некоторые уже настолько пьяны, что дым им не понадобится.

Ярота затягивает песнь, просит у богов милости, благодарит каждого по очереди: Дажьбога – за тепло и свет, Мокошь – за плодородие полей и скота, Перуна – за справедливое правление. И других – всех богов на стороне Перуна, тех, кого он создал, кого принял, и его детей. Как всегда, Ярота даже не произносит имени Велеса.

Потому что люди считают это проклятием.

Закончив, жрец эффектным жестом бросает в огонь горсть трав. Пламя вспыхивает и шипит, едкий дым поднимается в небо. Я знаю, это только для вида, боги на самом деле не слушают Яроту. И все равно не могу не взглянуть на кольцо костров у реки, справа от меня.

Так хочется увидеть какого-нибудь бога. Хоть раз. Может, даже поговорить с ним, если получится. Потому что я так и не смогла стать той могущественной ведьмой, которая спасла меня в детстве. Но если не стану ею – умру. Моя двенадцатилетняя версия умрет.

Но когда я смотрю на круг для богов, он, конечно же, пуст. Как всегда.

Ярота велит всем праздновать так, чтобы угодить богам, и отходит налить себе полный кубок медовухи. Слева, в тени, собирается кучка парней: они толкаются, смеются. Льняные рубахи распахнуты, лица раскраснелись и блестят от пота. Выпивка и жар костров разгорячили их, и теперь парни рвутся в бой.

Молодые люди пытаются разглядеть новую купальскую королеву.

Поодаль, в свете небольшого костра, собрались девушки. Бросают томные взгляды на парней – прекрасно знают, что за ними наблюдают. После того как Ярота прервал их танец, девушки выбрали свою королеву. Как я и думала – это Ида.

Они раздевают ее догола.

– Коронуйте королеву! Коронуйте королеву! – скандируют девушки.

Парни шикают друг на друга и толкаются, чтобы лучше все рассмотреть.

Ида стоит голая, светлые волосы между бедрами блестят от меда. Девушки всегда кладут сладость между ног на Купалу и не думают о последствиях – лишь бы каждой достался чей-то жадный язык.

В минуту душераздирающей честности я признаюсь себе: я тоже хотела бы этого. Но не от кого-то из этих парней. Не от того, кого я знаю.

Молодые парни толкаются и спорят, их глаза блестят в темноте. Купальская королева – обычно самая красивая, самая желанная девушка. Любой расплачется от благодарности только за то, что увидел ее голой. Некоторые из парней никогда не видели девушку без одежды – для них это первый раз.

Сегодня ночью все, кроме меня, получат свое. Ида – больше других, если согласится.

«Я не завидую ей», – говорю я себе, хотя в животе скручивается что-то горькое. Сегодня ночью Ида самая красивая. Она приковывает внимание всех, она Великий Дуб, который в эту ночь растет в середине их мира. Я почти чувствую тепло той власти, которой она обладает, и знаю, что мне этого не видать никогда.

Если она – Великий Дуб, то я – корявая сосна, растущая на неплодородной почве вопреки всему. Никто мной не любуется. Никто не выбирает меня своей королевой. Это мелочно и тщеславно, но часть меня жаждет этого внимания. Просто попробовать хоть разок. Испытать однажды.