Проклятие Камней Жизни

Амар медленно провёл костлявым пальцем по пергаменту, оставляя на нём жирный след. Буквы расплывались перед глазами.

— Опять просят хлеба… — его голос, некогда громовой, теперь напоминал скрип несмазанных колёс. — Третий раз за эту луну.

В огромном золотом зеркале отражалась стройная фигура Ориана. Наследник престола лениво опирался о каменный выступ, наблюдая, как внизу его сын Эдрик отрабатывает удары на соломенных чучелах.

— Пусть поскребут по сусекам до весны, — Ориан сделал лёгкий жест рукой, будто отмахивался от назойливой мухи, а не от судеб тысяч подданных. — Или поедят травы, её всегда у нас в избытке.

— А если запылают усадьбы сборщиков податей? Если толпы пойдут на Итрат?

Ориан обернулся, и солнечный свет скользнул по его выхоленным чертам, подчеркнув холодную усмешку:

— Тогда наш дорогой генерал Оши напомнит им, почему даже матери пугают его именем непослушных детей.

Из тени колонны, где он стоял неподвижно, вышел генерал Оши. Его некогда могучая фигура, воспетая в балладах, теперь обрюзгла, но доспехи, украшенные рубинами побед, всё ещё сидели на нём, как вторая кожа.

— Пятьсот бойцов, — его голос напоминал скрежет меча по кости. — И полномочия на… особые меры.

Амар закрыл глаза, и перед ним всплыли картины прошлого: Харад в огне.

То был не бунт — то был взрыв отчаяния. Голод, доведший людей до животного состояния, заставил их взяться за вилы и топоры. Они шли не против короны — они шли за едой. За горстью зерна для своих детей.

Но корона увидела в этом лишь угрозу своей власти.

Генерал Оши, тогда ещё молодой и голодный до славы, получил те же «особые меры». Его солдаты, закалённые в пограничных стычках, вошли в Харад не как усмирители, а как каратели.

— Двести, — король открыл глаза, прогнав призраков. Его голос прозвучал твёрже, но в нём слышалась тысячелетняя усталость. — И ни капли крови сверх необходимого. Только порядок. Хлеб им выдайте из царских запасов.

Оши склонил голову в формальном поклоне, но Амар уловил — в глазах генерала пробежала тень. Тень разочарования? Нетерпения? Или просто память о том, какую лёгкость и мощь он ощущал тогда, в Хараде, творя свою жестокую работу без ограничений.

Король понял: он только что бросил кость голодному псу, приказав ему не съедать её целиком. Но рано или поздно инстинкт возьмёт своё.

Дубовые двери тронного зала с грохотом распахнулись. В вихре солнечных лучей и запаха конюшни, сена и пота появился Эдрик.

Мальчик казался воплощением жизни, которой уже не было в этих стенах. Светлые волосы, выгоревшие на солнце, растрепались от тренировки и вихрем торчали в разные стороны, а в их прядях застряла пара соломинок от чучел.

— Дедушка! Пятьдесят ударов! Без единой ошибки! Даже суровый мастер Гаррен похвалил!

Амар ощутил, как что-то тёплое и живое шевельнулось в его иссохшей, промёрзшей груди. Эдрик. Не просто внук. Его последняя надежда. Его искупление.

— Молодец, мальчик мой, — король кивнул, и его голос, обычно скрипучий и сухой, на мгновение стал мягче, обрёл отзвук почти забытой нежности.

Ориан механически, почти не глядя, похлопал сына по плечу. Его взгляд был устремлён куда-то вдаль, за стены дворца, где плелись его собственные сети.

— Ваше величество, — прозвучал голос генерала. — А что с предложением Лимару? Горкейлийцы согласны на переговоры?

Воздух в зале, только что наполненный светом и энергией Эдрика, внезапно застыл. Взгляд мальчика, слишком взрослый и понимающий для его возраста, метнулся от деда — к отцу, застывшему в мнимой небрежности, — и остановился на генерале, чья тень, казалось, поглотила весь свет в помещении.

Амар медленно поднял голову. Позвонки его хрустнули.

— Они согласятся. Рано или поздно, — король пожал плечами с нарочитой, почти театральной небрежностью.

Эдрик замер, затаив дыхание. Он не понимал тонкостей дипломатических игр, но кожей чувствовал: в этих нескольких фразах о переговорах скрывается нечто огромное и неизбежное.

***

город Чунь. страна Юланколия

Мила стояла в душной, пропитанной запахом крови, жареного мяса и дыма кухне. Жар от очага обжигал лицо, но внутри у неё было холодно.

Рита, повариха, вцепилась в край грубого стола.

— Чего мы ждём? — её шёпот был грубым, хриплым. — Он с каждым днём становится всё опаснее! Вчера снова избил слугу за холодный суп. Завтра… Завтра он может дойти и до нас.

— Его смерть должна быть… безупречной, — Мила подняла глаза. — Если поспешим, у короля Амара возникнет «благородное» желание посадить на трон его столичного брата. Чтобы мой трон остался…

— Остался в руках женщины? — Рита закусила губу до крови. — Бездетной вдовы? В истории королевства такого не бывало! Нас сожрут, как стаю овец!

Мила позволила уголкам губ дрогнуть в подобии улыбки, лишённой всякой теплоты.

— Бывало. В летописях Тёмных веков, — её голос стал тише, но твёрже. — Поверь мне, я скоро буду править южными землями. Не как регентша. Как законная княгиня.

Рита внезапно схватила Милу за запястье.

— А потом что? — её дыхание пахло луком. — В тебе нет королевской крови! Они никогда не примут тебя! Ты не сможешь удержать трон без наследника! Без сына!

Мила не отдернула руку. Она наклонилась так близко, что их лбы почти соприкоснулись, а взгляды скрестились в упор.

— Я никогда не позволю, чтобы ещё один Влад появился на свет, — прошипела она. — Если понадобится… есть травы, которые не только предотвращают, но и прерывают. Я изучила этот вопрос вдоль и поперёк.

Ребёнок…

Рука Риты, будто против её воли, легла на плоский, безжизненный живот. Под ладонью не было ни трепета, ни надежды.

Мила была так беспрекословна, несмотря на то, что в последние годы словно кто-то подменил саму природу.

Тишина — неестественная, зловещая, всепроникающая — опустилась на земли от заснеженных ущелий до туманных побережий. Там, где ещё недавно звенели детские голоса и слышался топот маленьких ног, теперь лишь скрипели на ветру пустые деревянные качели.

Учёные мужи в своих высоких башнях из чёрного стекла лихорадочно перебирали древние свитки. Шаманы в звериных шкурах, с лицами, исчерченными сажей и страданием, выли луне, неистово потрясая трещотками:

— Антланты гневаются! Они отвернулись от нас! Они отбирают души нерождённых обратно в вечность!

Но когда их, заламывая руки, спрашивали, как умилостивить древних богов, те лишь бессильно качали головами, и в глубине их затуманенных глаз читался немой, животный ужас перед чем-то, что было выше их понимания.

А князья…

Они собирались на тайные советы в дымных залах.

— Кто будет вести наши армии? — звучал шёпот, полный отчаяния. — Кому мы передадим наши мечи? Кого сажать на троны через двадцать лет?

Страх, тяжёлый и невысказанный, витал над немыми колыбелями.

Для Риты, тридцать лет молившейся каждой известной и забытой богине, слова княгини резали душу острее зазубренного ножа.

«Выбросить… Прервать…» — эти слова звенели в её ушах. — «Выбросить дар, о котором я молюсь каждую ночь, ради которого отдала бы всё, вплоть до последнего вздоха…»

Её пальцы, повинуясь древнему инстинкту, сложились в запретный, тайный жест — двойную спираль, знак защиты от дурного глаза и чужой злой воли.

Она не желала зла Миле. Нет. Она отчаянно, до дрожи в коленях, хотела защитить тот призрачный, несбыточный миг, ту единственную возможность, которую княгиня так легко, так страшно отбрасывала.

Мила подошла к окну, прижав ладони к холодному камню подоконника. Десять долгих лет с тех пор, как она в последний раз видела сестру. Жива ли она? Здорова ли? Образ сестры, весёлой и беззаботной, возникал перед глазами, такой ясный, что перехватывало дыхание.

***

город Итрат. столица Юланколии

Они шли молча. Разговор, начатый в тронном зале, не был окончен. Здесь, в подземельях дворца, где не было ушей, его можно было закончить.

Покои, кухни, потайные лестницы сменялись одна за другой. Наконец, они остановились перед массивной дверью из чёрного дерева, испещрённой древними рунами. Библиотека. Вернее, то, что от неё осталось.

Дверь скрипнула, открывшись сама собой, будто ждала их.

Среди царства запустения и алхимического безумия за столом сидел алхимик.

— Есть вести от разведки? — спросил он, не отрываясь от свитка.

— Неутешительные, — Оши сплюнул, и слюна шипяще испарилась на раскалённом крае жаровни. — Король Лимар куёт армию в своих дымных кузницах днём и ночью. Собирается отправить одного из сыновей в пещеры Шан-Оки. Его генерал Шен стар, и Лимар это знает. Он хочет успеть до тысячного года собрать войско и поставить командовать им наследника-воина.

— Кого именно из сыновей он отправит в это логово теней? — уточнил Ориан.

— Пока скрыто туманом, — прошипел Оши. — Но наши лазутчики в Горкейлии не спят. Как и их — у нас. Старший, Тимур, уже перерос десять зим. Так что выбор падёт на одного из младших. Ринату скоро десять. Но наши люди говорят: мальчишка тянется к свиткам и звёздным картам больше, чем к мечу. Будет ли Лимар тратить время на книжника — или станет ждать взросления младшего, Станислава? Это известно лишь Антлантам.

Алхимик медленно провёл рукой над свитком.

— Нам тоже пора действовать, — его голос зазвучал глухо. — Южные земли нужно превратить в щит. Если нападение случится, они падут, но каждая крепость, каждое селение даст нам драгоценные дни для переброски войск.

— А Камни Жизни? — Ориан прищурился, и в его взгляде вспыхнул хищный блеск. — Легенды гласят, что тот, кто соберёт два Камня в единое целое…

— Если они существуют, мы должны найти их первыми, — алхимик перебил его, и тень скользнула по его лицу. — И здесь нам тоже поможет юг. Оттуда проще отправлять разведчиков в Горкейлию и нейтральные земли. Но для этого нам нужен верный и решительный правитель южных земель. Князь Владислав… слишком слаб и сентиментален для этой роли. Он не подходит.

— Отец всё ещё верит в переговоры, — ядовито заметил Ориан. — Он продолжает посылать голубей мира Лимару.

— Пусть верит, — Оши усмехнулся, и его доспехи зловеще скрипнули. — Ему необязательно знать о наших планах. Если у него получится продлить перемирие, это нам только на руку — даст время подготовиться. А когда придёт время… — Он не договорил, но его взгляд, холодный и беспощадный, сказал всё.

Трон не вечен. И короли — тоже. Особенно те, кто вовремя не научился отличать друзей от врагов.

город Арат. столица Горкейлии.

Ринат швырнул палку в кусты так яростно, что сухие ветки затрещали под ударом. Надоело! Каждый раз одно и то же — синяки от ударов братьев, насмешки, ощущение собственной беспомощности.

Если старший, Тимур, хоть чему-то учил его в этих стычках, то семилетний Стас… Он словно получал удовольствие, видя, как Ринат корчится от боли или краснеет от унижения.

Нахмурившись, принц пригнулся и, крадучись, двинулся к дому, где ждали любимая книга, теплый чай с мятой и уютное кресло у камина. Кормилица Рэна умела заваривать тот особый настой, после которого мир снова становился терпимым.

Ринат согнулся еще ниже, стараясь, чтобы его темные волосы не мелькнули над кустами. Быстрыми перебежками от укрытия к укрытию он продвигался вперед, задерживая дыхание при каждом шорохе. Всевидящий Тимур мог заметить малейшее движение — тень, шевеление листвы, даже отблеск солнца на пряжке его пояса.

Сто метров… Пятьдесят… Еще немного и можно будет уткнуться лицом в мягкую ткань кресла, запустить пальцы в густую шерсть кота, слушая его довольное мурлыканье. А эти двое пусть играют без него. Рэна наложит на синяки прохладные повязки, пропитанные целебными травами, а повара испекут его любимое вишневое печенье с хрустящей корочкой.

Сорок метров.

Мысль об отце вонзилась в него, как ржавый гвоздь. Лимар никогда не смотрел на Рината так, как смотрел на Тимура. Старший сын был солнцем, вокруг которого вращался весь мир отца: его тренировки с мечом превращались в придворные легенды, каждое слово о стратегии записывалось советниками в драгоценные фолианты, а сам он – высокий, статный, с королевской осанкой – казался высеченным из мрамора специально для трона.

Ринат был тенью. Незаметной, ненужной, существующей лишь на случай, если истинный наследник вдруг оступится, упадет, сломает шею на охоте… И тогда – только тогда – взгляд короля, наконец, остановится на нем. Не с любовью или с гордостью, а с досадой.

Тридцать метров.

Позади раздался шорох. Ринат резко обернулся — и в тот же миг его нога зацепилась за что-то твердое. Он попытался удержать равновесие, но было слишком поздно. Руки инстинктивно вытянулись вперед, ладони шлепнулись в липкую, холодную грязь. Еще мгновение — и нос тоже погрузился в мутную жижу. Слезы выступили на глазах — от боли, от обиды, от бессилия.

Перед тем как окончательно шлепнуться лицом в лужу, он успел увидеть Стаса. Младший брат стоял в двух шагах, и в его глазах не было ни шалости, ни веселья — только холодная, почти звериная злоба.

— Да что же ты творишь?! — вырвалось у Рината, его голос дрожал.

Стас не ответил. Лишь резко дернул головой и исчез в кустах так же бесшумно, как и появился.

— Почему я вижу тебя в грязи всё чаще и чаще? — раздался спокойный голос.

Ринат замер. Тимур. Старший брат приближался неспешно, скрестив руки на груди. Его зеленые глаза смотрели с привычной смесью насмешки и раздражения.

— Это опять Стас! — тут же выпалил Ринат, с трудом поднимаясь. — Он подставил мне ногу!

Он отряхнулся, но грязь уже засохла комьями на рукавах и штанах. Теперь вместо уютного кресла предстоит ванна и долгие попытки отмыть эту мерзость из волос.

— У тебя вечно кто-то виноват, — скривился Тимур. — Он младше тебя на два года. Неужели не можешь с ним справиться?

— Ты прекрасно знаешь, какой он! — Ринат сжал кулаки. — Он не играет, он ненавидит. Ему плевать на правила, на честь, на всех!

— Не прикрывайся громкими словами. Ты просто неуклюж. Наша задача сегодня — завладеть двумя из трех палок. Где твоя? Если не хочешь драться — отдай без боя.

— Какая еще задача?! — Ринат резко вытер лицо, оставив на щеке грязный размазанный след. — Посмотри на меня! Я ухожу. Играйте без меня. А мою палку ищи вон в тех кустах.

Каждый шаг отдавался болью.

"Великие воины", - усмехнулся он про себя, сдирая корку грязи с рукава.

Пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Если бы мать... Если бы она...

В горле встал комок. Её портрет в комнате отца - единственный, до которого отец никогда не дотрагивался. Даже спустя четыре года после ее смерти в покоях сохранялся тонкий аромат лаванды, будто тень королевы всё ещё блуждала по коридорам, не в силах покинуть сыновей.

Но когда Ринат подошел к крыльцу, его ждал новый удар. Стас стоял рядом с отцом. В его руках было две палки.

«Моя…» - пронеслась мысль в голове Рината. – «Значит, младший брат проследил за мной, а Тимур теперь зря обыскивает кусты.»

— Жалкое зрелище, — слова отца упали, как ледяные клинки, вонзаясь между рёбер. Лимар медленно обвёл Рината взглядом, будто оценивая дефектную вещь у кузнеца. — Самый младший выполнил задачу, а ты? — Король презрительно щёлкнул языком, поднимая с земли сломанный тренировочный меч. — Как ты собираешься защищать Горкейлию, если не можешь удержать даже палку? Как я доверю тебе Камень Жизни, когда ты не способен защитить даже собственную честь?

Ринат почувствовал, как горячая волна поднимается от живота к горлу, обжигая изнутри.

— Когда Камень появится, мне будет не девять! — вырвалось у него, голос сорвался на хрип. — Пусть твой золотой Тимур охраняет камни, и палки собирает, и весь трон целует, и всё остальное, что ты придумаешь!

Последние слова повисли в воздухе, как вызов. Внезапно воцарилась тишина — даже ветер замер, будто испугавшись этой дерзости. Ринат увидел, как в глазах отца мелькнуло что-то незнакомое. Но через мгновение королевская маска снова застыла, холодная и неприступная.

— Стас, — голос Лимара прозвучал тише зимнего ветра. Семилетний мальчик замер, дожидаясь приказа отца. — Найди Тимура. — Король медленно обвел взглядом хрупкую фигурку сына. — До конца дня — библиотека. Выучите свитки с боевыми стойками. Завтра покажете.

Стас лишь быстро кивнул, и его черные волосы упали на глаза. В следующий миг он уже исчез — бесшумно, как ночной зверек, будто и не было его вовсе в этом месте. Только на каменных плитах остались влажные следы босых ног — маленькие, быстро испаряющиеся - как и само детство в этих стенах.

— Пройдемся, сын.

— Как думаешь, почему я так строг с вами? — спросил Лимар, не оборачиваясь.

— Потому что скоро появятся Камни Жизни, — Ринат нарочно сделал голос плаксивым, — и если мы их не найдем, мир погрузится в хаос, наш род прервется, подданные умрут... — он театрально вздохнул, пародируя отцовские проповеди, — а еще трава перестанет расти, птицы разучатся петь, и молоко в кухне прокиснет...

Сколько можно твердить одно и то же? Да сохранит он хоть тысячу дубовых палок — это не приблизит их к Камням. В памяти всплыли слова учителя Артура, сказанные втайне от короля: "Сила — последнее прибежище невежд. Ищи знания в древних свитках, а не в мозолях на ладонях". Но попробуй скажи это отцу...

— Хватит огрызаться!

Громовой рык обрушился на него прежде, чем он успел понять, что происходит. Резкий удар высек искры перед глазами — пощёчина обожгла щеку, заставив взвыть каждую нервную клетку. Ринат инстинктивно согнулся, подняв локти в жалкой попытке защиты... но нового удара не последовало.

Он не заплакал. Он просто запомнил. Сквозь звон в ушах он слышал лишь тяжелое, прерывистое дыхание отца.

— Ты презираешь то, что важно для всех нас! — Лимар говорил сквозь сжатые челюсти, и вдруг Ринат увидел — не ярость, а что-то куда более страшное: животный, первобытный страх в отцовских глазах.

Озарение ударило, как молния. Отец не просто требователен — он в ужасе. В ужасе от мысли, что войдет в историю как король, при котором Горкейлия пала, а его имя станет синонимом позора.

— Я не позволю твоему безразличию погубить наш народ! — Лимар встряхнул его за плечи так, что зубы щелкнули. — Ты будешь тренироваться! Ты найдешь Камни! Вон с моих глаз! Завтра тренировка в шесть утра. Без опозданий.

Ринат, не сказав ни слова, резко развернулся. Его щека пылала, но в груди бушевало нечто сильнее боли — ледяная решимость. Он шагал, чувствуя, как с каждым шагом в нем крепнет уверенность: нет, он не станет тратить жизнь на бессмысленные упражнения с деревяшками.

Он найдет Камни. Но сделает это по-своему.

***

Вечером того же дня кормилица Рэна поправила выбившиеся из-под платка седые пряди. Её дородное тело обволакивало кресло. Толстая свеча занялась, отбрасывая тёплые блики на морщинистое лицо.

У камина, на груде расшитых подушек, расположились три фигуры, такие разные, будто из разных сказок.

Тимур, четырнадцатилетний наследник, откинулся на бархатную спинку, его белоснежные волосы светились в полумраке, как лунная дорожка. Зелёные глаза, холодные и ясные, изучали пламя с привычной надменностью.

Ринат, девятилетний, свернулся калачиком, его тёмные кудри падали на глаза, будто пытаясь спрятать слишком взрослый взгляд. Карие глаза, тёплые, как осенняя кора, следили за танцем теней на стене.

А Стас... Семилетний сорванец, обычно вертевшийся как юла, сегодня сидел необычайно прямо, его тёмные волосы торчали в разные стороны, будто взъерошенные воробьиные перья. Карие глаза, широко раскрытые, отражали пламя — в них горело то самое детское чудо, которое старшие братья уже растеряли. Он даже поджал под себя ноги, стараясь походить на важного Тимура.

Треск поленьев в камине казался сегодня тише — будто сам дом затаил дыхание в ожидании сказки.

Кормилица сделала театральную паузу, позволяя пламени свечи вырисовать на стене причудливые тени. Её голос, обычно такой мягкий, теперь звучал торжественно и глухо, будто доносился из самой глубины времён:

— Сегодня, мои соколы, я поведаю вам древнюю легенду. Ту, что знают все, от рыбацких лачуг до королевских чертогов, но истинный смысл которой открывается лишь избранным.

Она медленно провела рукой по воздуху, и три пары глаз невольно последовали за этим движением.

— В те времена, когда горы были ещё мягкими, а реки только начинали свой бег к морю, два великих Антланта — Горкейл и Юланк — держали весь мир на своих ладонях. Кровные братья, они отличались друг от друга, как день от ночи.

Горкейл... — её голос внезапно загремел, заставив Рината вздрогнуть, — был богом Огня, что пожирает всё на своём пути. В его жилах текла расплавленная сталь, а взгляд мог обратить врага в пепел. Он слагал гимны из звона мечей и считал честь дороже жизни. Для него мир был наковальней, на которой куётся истинная сила.

Тимур невольно выпрямился, его зелёные глаза вспыхнули в полумраке. В этом описании он ясно видел отца — его стальную осанку, рубцы от ран, гордый подбородок. Даже пальцы наследника непроизвольно сжались, будто уже ощущая вес будущего меча.

— А Юланк... — голос Рэны вдруг стал струиться, как мёд, — был властелином Времени, что течёт неспешно, как река подо льдом. Он читал сердца людей, как раскрытые свитки, но редко протягивал руку, чтобы что-то изменить. Ибо знал — даже самая страшная буря однажды утихнет, если дать ей достаточно времени...

Ринат прикусил губу. В его воображении возник образ учителя Артура, который всегда говорил: "Терпение — оружие мудрецов". Но почему тогда отец презирает такие добродетели?

Стас, широко раскрыв глаза, смотрел на кормилицу, забыв даже моргать. Его детское воображение уже рисовало эпические битвы между богами — ведь в его мире всё было так просто: добро и зло, победа и поражение...

Кормилица Рэна наклонилась вперед, и тень от её фигуры накрыла мальчиков, словно крыло древнего дракона. Голос её стал глубже, обретя странное эхо:

— И случилось так, что однажды братья поссорились. Не на день, не на год — их гнев потряс самые основы мироздания!

Она внезапно ударила ладонью по подлокотнику, заставив всех троих вздрогнуть.

— Ты размяк, как перезрелый плод! — ревел Горкейл, и от его крика трескались скалы. — Твои люди чахнут без испытаний! Пусть познают вкус крови и цену стали! Только так крепнет дух!

Тимур затаил дыхание, его пальцы непроизвольно сжали подушку — в этих словах он слышал отцовские наставления перед каждой тренировкой.

— А ты слеп, как крот в полдень! — ответил Юланк, и его голос струился, как холодный родник. — Ты сеешь бурю, но не видишь, что за тобой остаётся лишь пустыня. Ты ломаешь, но никогда не строишь!

Ринат нахмурился. В его памяти опять всплыли слова учителя: "Любой дурак может разрушить. Созидание требует мудрости".

— Так они спорили сто лет и ещё сто, — продолжала Рэна, понизив голос до шёпота, — пока в ярости Горкейл не выхватил из-за пояса кости, выточенные из рога первозверя. — Решим спор игрой! — прогремел он. — Какой дар выпадет на костях - то и достанется смертным! Победивший народ изберёт себе бога-правителя, так мы и узнаем кто прав.

Стас ахнул, представляя, как огромные игральные кости летят по небу, сверкая в лучах заката. Два титана, стоящие на краю мира, решающие судьбу смертных игрой...

— Значит, мы договорились? — прогремел Горкейл.

— О да, брат мой, — ответил Юланк, и его пальцы, прозрачные как утренний туман, коснулись костей, оставив на поверхности иней мудрости. — Пора положить конец нашим вечным спорам. Кидай.

Горкейл швырнул кость с такой силой, что от удара о скалу посыпались искры. Она катилась, оставляя за собой дымящуюся борозду, и наконец замерла, открыв грань с пылающим мечом.

— Огонь, — Юланк кивнул. — Предсказуемо. Уже выбрал, кому отдашь свой дар?

— Через много веков родится один мальчишка, — оскалился Горкейл. —Он будет сильным, как утёс, и беспощадным, как зимняя буря. А в глазах... — бог войны усмехнулся, — в глазах у него будет тот самый холод, что заставляет врагов падать на колени ещё до удара.

Тогда Юланк поднял вторую кость. Она кружилась в воздухе неестественно долго, будто падала сквозь густой мёд, и наконец легла символом песочных часов.

— Так и знал... — прошептал Горкейл, и впервые за века в его голосе прозвучала неуверенность. — Кого же ты обрекаешь на ношу провидца?

Юланк задумался, его пальцы чертили в воздухе узоры, которые тут же исчезали.

— Есть у меня на примете девушка из знатного рода... но она будет отказываться продолжать род, хотя судьба дарует ей эту возможность, — в его глазах мелькнула тень печали. — Она зачала бы мальчика, который...

— Выбери другого! — перебил нетерпеливый Горкейл, махнув рукой.

— Нет, — голос брата стал твёрдым, как скала. — Мне нужен именно её наследник. Или... — он вдруг улыбнулся, — или её сестры. Придётся немного подправить нити судьбы. Вместо сына, как это должно быть, в их семье неожиданно родится дочь, — его пальцы сплелись в странном жесте. — Надеюсь, они простят мне эту маленькую... поправку.