Клинок Сибура: Наёмник

- А мне не нравится, что Джар вообще дал слово этому чужаку, - вставил третий, помоложе, с явным недовольством в голосе. - Раньше пленников просто убивали, без разговоров и церемоний. А теперь мы получается даем шанс для дикарей, которые даже галактус наверняка коряво выучили.

- Ты хочешь обвинить главу клана в слабости? - резко повернулся к нему Кром, и в его голосе прозвучала явная угроза. - Попридержи язык, щенок, пока кто-нибудь не оторвал его вместе с твоей тупой головой. Джар держит слово - вот и всё, что тебе нужно знать. А насчёт шансов - так их у ксеноса нет, и лично мне будет очень приятно посмотреть, как сын Батала наконец докажет, что достоин имени своего отца.

- А я слышал другое, - вставил четвёртый воин, до этого молча полировавший абордажный клинок на коленях. - Говорят, дочь Джара заинтересовалась этим чужаком. Заходила к нему в трюм, смотрела на него. Видящие никогда ничего не делают просто так.

При этих словах Ан Дар, до этого молча цедивший что-то из металлической кружки в дальнем углу отсека, резко поднял голову, и его лицо на мгновение исказилось той же самой лютой злобой, которую Лакин уже видел в трюме несколько дней назад.

- Севиль смотрит на всех дикарей одинаково, - процедил он, не оборачиваясь. - Ей просто любопытно, что за существо попало на борт. Не более того.

- Конечно, конечно, - примирительно поднял руки владелец клинка, впрочем, с трудом сдерживая усмешку. - Я ничего такого не имел в виду, Ан.

- Тогда захлопни пасть, за подобные разговоры можно и зубов лишиться, - отрезал тот и вновь уставился в свою кружку, хотя по тому, как побелели костяшки его пальцев, сжимающих металл, было ясно: слова соплеменника задели его куда глубже, чем он хотел показать.

Кром переглянулся со вторым бойцом, но благоразумно решил не развивать эту тему дальше - с Ан Даром в последние дни шутить на подобные темы становилось всё опаснее, а свежие воспоминания о том, как легко он готов был сорваться на безобидном полукровке, у многих ещё оставались в памяти. Он и раньше не отличался особой сдержанностью, однако с этим мирились, потому что он как ни крути, а являлся очень хорошим бойцом, и всегда стоял на острие любой атаки.

Разговор плавно перетёк в очередной круг ставок и предположений, а в дальнем углу отсека, забытый почти всеми, тихо сидел Дохля, натирающий очередной кусок палубы тряпкой, которую давно следовало заменить. Он слушал каждое слово, не поднимая головы, и на его тонких, обветренных губах медленно расползалась улыбка - злая, предвкушающая, почти счастливая.

Он узнал дату и точное время предстоящего испытания раньше почти всех остальных на борту крейсера - доступа к расписанию учебных и церемониальных мероприятий у него конечно же не было, но вот только кто обращает внимание на убогого уборщика, которому положено только и заниматься тем, что наводить чистоту, именно поэтому никто из старших и не посчитал нужным скрывать от полукровки подобные мелочи, полагая, что он всё равно слишком глуп, ничтожен и труслив, чтобы этим воспользоваться. Дохля же, наоборот, в последние дни только и думал о том, как бы обернуть это знание себе на пользу, подстроив всё таким образом, чтобы оказаться в месте проведения ритуала. Пусть он и не мог сам поднять руку на чужака - за это ему точно свернули бы шею, - но при мысли о том, что этого серокожего дикаря, смотревшего на его унижение с ленивым равнодушием, скоро разорвут на части голыми руками, в его тщедушной груди разливалось что-то похожее на тёплое, почти праведное удовлетворение.

«Пусть этот мерзкий ксенос думает, что я труслив и слаб, - думал полукровка, методично протирая давно чистую поверхность консоли. - Но Карт Янгу голыми руками сделает то, чего я не смог бы даже с ножом в руке. А я буду стоять рядом и смотреть, как он умирает. И буду смеяться, глада как потухают его глаза».

***

В тот же вечер, когда Батал Янгу вышел из тренировочного отсека, оставив сына наедине с манекеном и собственными сомнениями, в коридоре его поджидала Севиль. Девушка, наделенная редким для гахарцев даром стояла у переборки, скрестив руки, с тем самым отстранённым, изучающим выражением, которое так не понравилось Лакину при первой встрече.

- Приветствую тебя, Севиль, - с деланой почтительностью произнёс Батал, склонив голову. - Ты ведь не просто так оказалась в этом месте?

- Твой сын взволнован сильнее, чем полагается перед его главным испытанием, - заметила она, не отводя взгляда от мужчины. - А ты выходишь из отсека довольным, будто уже знаешь исход. Странное сочетание, Батал.

- Отцовская гордость, не более, - невозмутимо отозвался тот, натянув на лицо довольную ухмылку. - Карт готовился к этому дню с самого рождения. Да и наверняка ты бы тоже была спокойна, если бы верила в своего ребёнка так, как я верю в сына.

Севиль несколько секунд молчала, и её янтарные глаза едва заметно потемнели - верный признак того, что она пыталась заглянуть глубже слов, туда, где прячутся истинные мотивы собеседника. За это видящих и опасались, и если бы не статус её отца, то девушка вряд ли бы позволяла себе подобные высказывания. Батал Янгу, впрочем, был воином далеко не первый день и умел держать разум закрытым перед чужими взорами не хуже, чем тело - перед чужими клинками; годы, проведённые рядом с самим Джаром, кое-чему его научили, а купленный с десяток циклов назад имплант пси-защиты практически гарантировал возможность стороннего воздействия на собственный разум.

- Хорошо, - наконец произнесла девушка, так и не сумев прочитать ничего конкретного в мыслях собеседника. - Надеюсь, твоя гордость не будет стоить твоему сыну чести, Батал Янгу. У нас и без того слишком мало воинов, чтобы позволять себе терять их из-за гордыни.

- Твоя забота трогательна, - с тонкой издёвкой поклонился гахарец и, не дожидаясь ответа, двинулся дальше по коридору.

Севиль осталась стоять на месте, задумчиво разглядывая опустевший коридор. Что-то в этом разговоре царапнуло её - не факт, а скорее общее ощущение, тень тревоги, которую она пока не могла облечь в конкретные слова. Впрочем, вмешиваться в дела чужого рода без веской причины она не собиралась - у неё имелись собственные планы, куда более далёкие, чем судьба молодого и перспективного претендента и одного случайного чужака, и тратить на них силы раньше времени не было никакого смысла. Дочь главы клана лишь мысленно отметила этот разговор - как охотник отмечает примятую траву на едва заметной тропе, - и неспешно направилась прочь, оставив свои подозрения при себе до того момента, когда они, быть может, окажутся подтверждены.

***

Оставшиеся до испытания дни Лакин провёл, деля время между физическими упражнениями и тем внутренним состоянием сосредоточенности, которое отец когда-то называл коттис - умением сделаться частью окружающего мира, отринуть суетные мысли и слушать лишь свое сердце и дух родной планеты. Здесь, в металлической утробе чужого корабля, вдалеке от родных болот, добиться этого состояния оказалось труднее, чем на Сибуре, но кое-что оставалось прежним: дыхание, ритм сердца, тишина внутри, которая наступает только тогда, когда перестаёшь бояться собственной смерти.

Парень мысленно обращался к духу планеты - привычка, впитанная с раннего детства, - хотя прекрасно понимал, что здесь, в гиперпространстве, за тысячи и тысячи световых лет от родного дома, Сибур едва ли сможет его услышать. И всё же слова, не произнесённые вслух, помогали собраться с мыслями не хуже настоящей, искренней молитвы.

«Сибур, отец мой. Я не забыл твои уроки, даже здесь, среди звёзд. Дай мне ясность разума и твёрдость руки. Я не знаю этих существ - их язык, их обычаи, их слабости. Но я научился быстро постигать неведомое, а значит, научусь и этому. Позволь мне выжить ещё раз».

Он не знал, слышит ли его то неведомое, что было для него столь важным, но эта короткая, привычная церемония неизменно возвращала ему то самое спокойствие, которое сейчас требовалось больше, чем что бы то ни было.

Дрин появлялся ежедневно, приносил еду и понемногу - новые, разрозненные обрывки сведений, которые Лакин молча складывал в общую картину. Он узнал, что кожа на груди и плечах у чистокровных заметно плотнее, почти как хитин, а вот шея, подмышки и внутренняя сторона бёдер остаются относительно уязвимыми местами, куда и целятся опытные бойцы во время внутриклановых дуэлей; что победивший в испытании не сразу получает нейросеть - сперва счастливчик должен пройти обряд посвящения перед всем экипажем, а уже потом отправляется в медицинский отсек. Сведений было немного, но Лакин запоминал каждую деталь с той же скрупулёзностью, с какой когда-то запоминал повадки болотных хищников, зная: на охоте мелочей не бывает, есть только то, что спасает жизнь, и то, что её отнимает.

- Ты почти не разговариваешь, чужак, - заметил молодой гахарец на второй день после того, как назвал пленнику дату предстоящего испытания, с любопытством разглядывая сибурианца, методично отжимающегося от палубы. - Другие на твоём месте бы или молили о пощаде, или ругались бы на весь трюм.

- Слова-грязь, если они ничего не меняют, - коротко ответил Лакин, не прерывая упражнения. - Я лучше послушаю. Так узнаю побольше.

- Хм, - Дрин на мгновение задумался, словно эта простая мысль показалась ему неожиданно разумной. - Вполне возможно, из тебя бы и вышел неплохой воин, если бы ты родился среди нас.

- Может быть, - отозвался Лакин, наконец остановившись и поднимаясь на ноги. - Но я родился на Сибуре. И научился выживать там, где выжить почти невозможно. Ваш мир другой. Я его пока не знаю. Но учусь быстро.

- Это я уже заметил, - хмыкнул Дрин, окидывая взглядом клетку, которая за прошедшую неделю приобрела почти обжитой вид - свёрнутый коврик в углу, аккуратно сложенные пустые контейнеры у края решётки, ровные, размеренные жировые следы на палубе, оставленные тысячами повторений одних и тех же движений. - Ты ведь совсем недавно в космосе, верно? Даже говорить толком не умел, когда впервые оказался у звёзд, я слышал такое.

- Почти месяц, - подтвердил сибурианец. - Но здесь либо учишься быстро, либо умираешь. Я выбрал первое. И планирую продолжать.

Оставаясь один, Лакин мысленно вызывал доступный ему раздел базы знаний по тактике малых групп - тот самый, второго ранга, который он изучил ещё на станции перед первым контрактом. Знаний там было немного, и почти все они касались людей расы хомо, а не гахарцев, но кое-какие общие принципы всё же могли пригодиться: как распределять вес перед ударом, как учитывать смещение центра тяжести противника за долю секунды до атаки и вводить поправки в алгоритмы работы нейросети, чтобы она оказывала помощь в бою, как использовать инерцию более крупного и тяжёлого врага против него самого. Он никогда прежде не сражался голыми руками против кого-то настолько превосходящего его в физической силе, но именно этому его учило само детство на Сибуре - там, где почти каждый достойный знака на теле хищник крупнее и опаснее любого охотника, и побеждает не тот, кто сильнее, а тот, кто хитрее.

Дрин негромко рассмеялся, впрочем, без прежней издёвки - в этом смехе теперь звучало что-то похожее на невольное уважение.

- Тогда постарайся не умереть сразу послезавтра, - сказал он, поднимаясь. - Я сделаю ставку, что ты продержишься больше двух минут. Не разочаровывай меня.

Уже у самого выхода гахарец остановился, будто вспомнив что-то важное, и обернулся.

- Спроси меня, как именно это будет происходить, - сказал он. - Ты ведь именно это хочешь знать, а я всё тебе расскажу - просто я считаю, что это нужно сделать прямо, а не выпытывать.

Лакин коротко кивнул, признавая право парня на собственное мнение:

- Как это будет происходить?

- В грузовом трюме номер два освободят пространство - там палуба шире, да и потолок выше, есть, где развернуться. Соберётся почти весь свободный от смены экипаж - таких зрелищ на борту немного, и никто не упустит случая поглядеть на становление нового воина. Джар будет сидеть в своём кресле - на этот раз его вынесут туда, а не наоборот, - и начнёт церемонию сам, как и полагается вождю. Тебе дадут нож. Хороший, боевой, не какую-нибудь тупую железку для вида - важно, чтобы у Карта была настоящая причина бояться, а не просто разыгранное представление. Он выйдет с голыми руками. Бой продолжается до тех пор, пока один из вас не перестанет дышать. Никаких перерывов, никакой пощады с чьей-либо стороны - ни твоей, ни его. Если ты попытаешься сбежать за границы освобождённого пространства, тебя остановят силой, поэтому даже не думай об этом.

- Спасибо, - искренне поблагодарил Лакин, складывая эту очень важную информацию в общую копилку - туда же, где уже лежали сведения об уязвимых местах организма расы к предстваителям которой его угораздило попасть в плен, об их манере ведения боя, о гахарце по имени Карт Янгу, который, судя по всему, ничего не боится, кроме собственного отца.

- Не стоит благодарности, - хмыкнул Дрин. - Мне было приятно с тобой иногда поболтать. Не такой ты оказывается и дикий.

Он ушёл, оставив пленника наедине с новыми знаниями и стремительно сокращающимся временем до начала испытания. За стенами трюма, невидимый Лакину, но вполне ощутимый через едва заметную дрожь переборок, крейсер продолжал жить своей обычной жизнью - сменялись рабочие смены у экипажа, гудели вентиляционные системы, где-то в глубине корабля технические бригады перебирали устаревшее оборудование, латали очередную поврежденную коррозией переборку, а весть о завтрашнем ритуале расходилась по коридорам всё шире, обрастая слухами, ставками и злыми, предвкушающими улыбками.

***

В последний вечер перед испытанием, когда по внутренним часам крейсера наступила глубокая ночь, и большая часть экипажа погрузилась в сон, Лакин долго сидел в темноте своей клетки, прислушиваясь к глухому, ровному гулу внутренних систем - тому самому дыханию старого корабля, которое он подметил ещё в первый день плена. Он думал не о Карте Янгу - тревожиться о противнике, которого никогда в жизни не видел, было бессмысленной тратой сил, - а о том пути, что привёл его сюда: болота родной планеты, звёздные корабли, обман и предательство, нейросеть, первый контракт, Ар-Хейм с его гончими и синтетиком, и наконец - этот старый, пропахший сотнями странных и незнакомых запахов крейсер, ставший для него тюрьмой. И надо надеяться, что временной.

Стакс до конца не был уверен, что переживёт завтрашний день. Но был точно знал одно: если уж ему и суждено тут умереть, то он сделает это так, как учил его отец - сражаясь, а не моля о пощаде.

Перед закрытыми веками сам собой возник образ, который он не звал, но которому был рад - отец, каким он его запомнил: сильный, жилистый мужчина с внимательными, чуть насмешливыми глазами, присевший на корточки рядом с пятилетним мальчишкой у самого края болота, к которому он привел совсем еще несмышленого Лакина, чтобы показать, как надо собирать ползунов.

- Страх - не враг тебе, сынок, - говорил он тогда, вкладывая в маленькие детские руки первое, ещё грубое, самодельное оружие. - Страх - это голос Сибура, который предупреждает тебя об опасности. Слушай его, но не позволяй ему говорить за тебя. Настоящий охотник не тот, кто не боится. Настоящий охотник - тот, кто, испугавшись, всё равно делает шаг вперёд.

Тогда, много лет назад, эти слова показались маленькому мальчику чем-то само собой разумеющимся - отец всегда знал, что сказать, и всегда оказывался прав. Сейчас же, вспоминая тот день посреди чужого, старого корабля, за тысячи световых лет от родных топей, юноша впервые задумался, каким усилием воли давалась отцу эта уверенность - ведь он тоже, должно быть, боялся. Каждый день, каждую охоту. И всё равно шёл вперёд, потому что иначе на Сибуре не выжить, да и, наверное, не выжить нигде во всей необъятной вселенной.

«Я сделаю шаг вперёд, отец, - мысленно пообещал он тому образу, что жил теперь только в его памяти. - Как ты меня учил».

Сон пришёл незаметно, простой, спокойный и без сновидений, а когда Лакин открыл глаза, лязг открывающегося шлюза уже возвестил о наступлении дня, которого с таким нетерпением дожидались и Карт Янгу с его отцом, и десятки заключивших ставки воинов, и один тщедушный, злобно ухмыляющийся полукровка где-то в глубине «Ворона», или как его называли сами гахарцы - «Рейвара».

Сибурианец поднялся на ноги одним слитным движением, привычно проверил, насколько послушны его собственные мышцы после долгих суток относительно ограниченной подвижности, и коротко выдохнул. Времени на раздумья больше не оставалось - впереди ждал грузовой трюм номер два, те кто пришел посмотреть на рождение воина своего племени и молодой гахарец по имени Карт Янгу, для которого этот день должен был стать либо величайшим триумфом, либо самым позорным поражением в его короткой жизни. Лакин не питал иллюзий по поводу того, чего ему самому будет стоить эта схватка, но он давно решил для себя: если умирать - то стоя, с открытыми глазами, глядя в лицо тому, кто пришёл за его жизнью. Именно так учил его отец. Именно так поступают дети Сибура. Впереди у него оставался вполне возможно всего кусочек последнего дня его жизни, и Стакс намеревался провести его так, чтобы завтра, если оно для него конечно наступит, не пришлось ни о чём жалеть.