Троллья чума. Знающий смерть

Пролог

Он проснулся за мгновение до того, как мир успел его разбудить: за ставнем только-только набирал дыхание петух, а Грид уже лежал с открытыми глазами и слушал, как в остывающем камине шевелится пепел. Полоса утреннего света легла на пол, как отточенное лезвие, и вдоль неё стоял в углу Черепокол — два метра адамантия, полсотни килограммов терпения.

Он поднялся. Кожа подсохла за ночь, шрамы на плечах стянуло, будто старую карту битв, которую забыли развернуть. Вода, вымороженная из утреннего воздуха, стекла в ладони и обожгла лицо.

А потом он увидел: на столе, между рыболовных крючков и горсти медных туве, светилась карточка. Ровным зелёным, настойчивым — так светится гнилушка в ночном лесу, так светится металл перед грозой. Гильдия Искателей Приключений звала.

Грид стоял и смотрел. Дешёвых зовов ему уже давно не присылают: гильдия знает и цену, и кого звать, когда в округе завелось то, с чем другие не справятся.

Работа не спрашивает, удобно ли. Он сел и потянулся за сапогами.

Утро выдалось такое, что грех было не сойти к озеру. Солнце поднималось из-за северных хребтов широко и щедро, воздух после ночи стоял прохладный, и в нём уже пахло водой, дымом и разогретой смолой. На мосту Грид остановился и посмотрел на юг: за черепицей и трубами лежали озёра, и в такое утро карась, поди, брал бы на что угодно — хоть на голый крючок. Он постоял, вздохнул и пошёл дальше. Черепокол за спиной покачивался в лад с шагом, кольчуга шуршала, а город вокруг просыпался вразнобой: торговки, возчики, чей-то смех из раскрытого окна.

В гильдии пахло духотой, чернилами и мокрым сукном. Кети подняла голову от стойки, отложила перо и перебрала карточки в ящике, будто нужную искала дольше, чем требовалось.

— Раньше тебя в это время только разве что на реке можно было увидеть — сказала Кети и тут же выпрямила спину, возвращая лицу служебную строгость: щёки её выдавали дешевле всякого заклятья.

Грид глянул на доску с заказами, на стопку вчерашних выполненных заданий, на свечу, которой оставалось догореть до половины, и промолчал — разговорчивым он с утра не бывает.

— С ночи двое железных вернулись из Низин, — она перебрала бумаги и придержала доску ладонью, словно та могла уйти сама. — Один не вернулся вовсе. Отрядов в городе мало, Ларс со своей «Бурей» ушёл на север ещё вчера.

Свеча треснула, стрельнул фитиль. Кети взглянула наверх, где за перегородкой скрипело кресло, и понизила голос до полушёпота.

— И ещё. Глава с самого рассвета тебя ждёт. Велел: появится — сразу ко мне, не задерживаясь.

Грид поправил ремень и шагнул к лестнице.

Кабинет главы пах старой бумагой и воском; кресло под Дирком скрипнуло, когда он поднялся навстречу — грузно, как поднимается с мели груженый баркас.

— Живой, — сказал он вместо приветствия, оглядел Грида с головы до ног и хлопнул ладонью по плечу, где коженный наплеч отозвался глухим звуком. — Садись. Чаю нальёшь себе сам, я тебе не прислуга.

Он и сам уселся, побарабанил пальцами по столешнице, помолчал — молчал он долго, зато слова клал, как камни в кладку.

— Не рыбачил сегодня, — не спросил, а утвердил Дирк. — ну значит не судьба, к обеду уже будешь на тракте.

Улыбки он не показал, зато подобрел лицом и подвинул через стол лист с картой.

— Селение называется Крутобережье, — Дирк ткнул пальцем в изгиб реки на карте. — Лет пятьдесят стоит: рыба, пушнина, плоты в Ревгар гоняют. Народу немного, все свои, зверолюди. Гонцов оттуда ждут через день, а тут — тишина третьи сутки, и обоз не пришёл.

Он откинулся в кресле, и дерево под ним застонало.

— Перед этим видели огров. Не по одному, а ватагами, и всё ближе к деревне. Откуда им тут взяться — вопрос. Хребет огра к северу стоит давно и сидит смирно, а теперь шевелится.

Палец прошёл по тракту до самой границы листа.

— Иди один, ты сам как целый отряд отряд. Разведай, что с людьми, и убери угрозу, коли она есть. Казна даёт три больших золотых за разведку, за камни огров — по счёту отдельно. Бумаги оформит Кети.

Грид поднялся, и половица под ним отозвалась тихо, будто в доме стало на одного медведя больше.

— Беру, — сказал он. Больше слов не потребовалось: Дирк кивнул, будто другого и не ждал, и потянулся за печатью.

Грид уже взялся за дверь, но остановился, и в этом коротком промедлении было больше смущения, чем в любой из его битв.

— Ёкс дома, — проговорил он хрипло. — Кот. Я вернусь через пару дней, а он не поймёт. Пришли кого-нибудь покормить, лучше Кети: он её знает и не сожрёт.

Стальной Бык посмотрел на него долгим взглядом, и в этом взгляде мелькнуло что-то, чего он потом сам бы не признал: нежность, что ли. Или просто усталая зависть человека, у которого дома никто не ждёт, кроме жены и дочери.

— Покормят, — пообещал он. — Иди уже.

За воротами тракт сразу пошёл в гору, и город остался позади — сначала шумом, потом дымом, потом и вовсе ничем. Грид шёл ровно, как ходят люди, знающие, что до вечера им ещё шагать и шагать, и дорога под сапогами отзывалась глухо, будто по ней стучали молотом.

За спиной покачивался Черепокол. Грид не поправлял его по дороге: оружие знает свою работу.

Тридцать лет, если считать по бумагам, и куда больше — если по шрамам. Он был сыном исполинши Эммы и человека Доргана, авантюриста серебряного ранга, который первым спустился в Низины и вернулся оттуда живым. Оба остались в разорённой деревне, отданные троллям, и мальчик, видевший это своими глазами, попал в руки Дирка — тот вырастил его, как растят своё: молча и без скидок.

С тех пор Грид вырос. Под адамантиевой кольчугой — кожа тролля, зачарованная на восстановление; сверху наплечники, нагрудник, глухой шлем. Зелёные глаза, чёрная короткая борода. Он не любит, когда лезут в душу: отвечает ухмылкой или молчанием. Но все же он всегда помогал тем кто нуждается, если это в его силах.

Он выбрал место под скалой, где ветер не доставал, и развёл огонь без огнива — пальцы тронули воздух, и в сушняке занялся жар. Вода стекалась в ладони из воздуха, холодная, как утром в горах он использовал базовое заклинание; Грид напился, облил затылок, бросил в котелок горсть сушёной рыбы и подумал, что будь у него сегодня удочка, ужин был бы совсем другой.

Завтра к обеду будет на месте. Тракт выведет к реке, там Крутобережье — плоты, сети, дым над крышами. Или нет.

Костёр трещал. За спиной, у границы света, сидело неподвижно что-то похожее на дымное облако, и Грид, не оборачиваясь, подвинул к нему тарелку.

— Опять ты, — сказал Грид в огонь. — Тебе что, поесть больше негде?

Дымка за его спиной пошевелилась, будто её тронул сквозняк, и из неё сложился мужчина — молодой, в плаще, который шевелился сам по себе, без всякого ветра. Он подхватил тарелку с той бережностью, с какой берут чужое добро, и уселся на камень так по-хозяйски, словно тут и стоял его дом.

— Где-нибудь есть, — согласился он охотно. — Да где ещё так вкусно солят рыбу и так редко задают вопросы? Ко мне, знаешь ли, обычные люди не подсаживаются. Визжат, зовут жрецов, портят вечер.

Он попробовал рыбу, подумал и зажмурился от удовольствия, а Грид молча подложил в костёр ещё пару веток.

— Скажу тебе одно, — сущность отставила тарелку и посмотрела на Грида глазами, в которых не было ни зрачков, ни дна. — Завтра, если что, ты не расстраивайся шибко. Ты всё равно не успел бы.

— Куда не успел бы.

— Ты же знаешь, я не считаю вперёд, я просто стою у дороги и смотрю, кто идёт мимо, — он улыбнулся, и улыбка вышла виноватой, как у человека, который врёт только наполовину. — Одни приходят вовремя и всё портят. Другие опаздывают и всё спасают. Кем будешь ты — покажет вода.

Огонь стрельнул искрой в темноту.

— Хорошая рыба, — добавила дымка, будто это всё объясняло, и снова стала ничем.

Утром он не стал варить — дожевал холодную рыбу на ходу, залил угли и пошёл, пока солнце ещё висело над хребтом низко и слепо. Тракт подсох, петлял между соснами, и к полудню за деревьями уже угадывалась река: воздух стал сырым, потянуло тиной, и Грид вдохнул глубже, как вдыхают перед работой.

А потом в этот сырой воздух вошло другое. Гарь — старая, въедливая, та, что остаётся от жилья, а не от костра. Кровь, присыпанная пеплом. И поверх всего — смрад, который он узнал бы с закрытыми глазами: огры.

Грид остановился на полушаге и снял с плеча Черепокол. Привычным движением проверил рукоять, взял тяжесть обеими руками и пошёл вперёд — уже не шагом, а тем размашистым, злым ходом, от которого дрожит земля.

Глава 1. Резня и надежда

Дичь в этот раз далась тяжело. Гвен прошла полдня по своим обычным местам и не подняла ни косули, ни кабана: лес стоял пустой и насторожённый, как стоит человек, который слышит, что за ним смотрят. Тогда она повернула к реке, взяла двух зайцев и глухаря и уже к закату вышла на знакомую тропу.

У брода, на мягком иле, ждало то, что портило всю дорогу: следы. Тяжёлые, с длинными отпечатками пальцев, каждый длиной в добрый локоть, и не пара, а целая протоптанная дорога. Огры шли здесь валом, будто по своей земле.

Раньше о них говорили за кружкой и посмеивались: отбились от Хребта, заблудились, уйдут. Теперь про огров молчали. Гвен поправила лук на плече, взглянула на дым над крышами и прибавила шагу.

Она не успела снять с крюка и одного зайца. Сначала с берега донёсся низкий, ровный гул — так гудит большая толпа, — потом хрипло и коротко ударил рог над пристанью, и Гвен уже знала, что он трубит в последний раз.

Она швырнула нож в стол, схватила лук и колчан и вылетела за ворота, в поток бегущих навстречу.

Их было не меньше тридцати. Они стояли по всему берегу, от пристани до крайних подворий, серые, как мокрый камень, широкие, длиннорукие, и половина уже шла вперёд, не спеша. Над ними, у самой воды, поднимался вожак — головой и плечами выше остальных, с бревном от разбитого наката в кулаке.

Охотники сбились у склада: копья, рогатина, луки. Гвен встала рядом, наложила стрелу и впервые за годы охоты поняла то, что понимает загнанный зверь: их слишком мало, а огров хватит на всех.

Она не запомнила самого удара. Запомнился вес, упавший на плечо и спину, и то, как звук отстал от него, как отстаёт гром от молнии. Огры не добивали лежачих.

Она пришла в себя недалеко от воды. Река была рядом, над ней клубился дым, и под плотом хлюпало. Гвен ползла вдоль плетней, через чужой огород, мимо перевёрнутой телеги, пока впереди не встала своя изба: край, стена, обгоревший угол.

Дверь была сбита с петель, но подпол цел. Она приподняла тяжёлую крышку, спустилась в сырую темноту, нащупала мешки с репой и затянула крышку над собой. Пахло землёй и прошлогодней ботвой. Сверху глухо ударило ещё раз, стены рухнули, но пол выдержал. Гвен закрыла глаза, в голове набатом бил колокол, сознание ускользало...

Он вышел из сосен и встал. Дальше идти было некуда: Крутобережье лежало на берегу — чёрное, дымящееся, и по всему этому, от пристани до крайних дворов, были раскиданы плоты, сети, перевёрнутые телеги, лодка, вросшая носом в ил, лежало и несколько тел огров .

А у самой воды, на утоптанном пятачке, сидели огры. Двадцать спин, не меньше; посередине, на ворохе досок, громоздился вожак — выше всех, шире всех, бревно под рукой. Они ели. Ели неспешно, обстоятельно, как хозяйка разбирает улов, и то, что они разбирали, ещё узнавалось: копьё в чьей-то руке, детская ладонь, хвост, брошенный в общую кучу, будто тряпка.

Тогда в груди у Грида поднялась ярость — тяжёлая, тёплая, как подступающая кровь. Он взял Черепокол обеими руками и сжал древко до белых костяшек, пока мифрил не отозвался под пальцами сухим щелчком. Огры не поднимали голов.

Грид пошёл. Не шагом охотника и не рывком бойца, а тем ровным, медленным ходом, каким приходит к берегу вода в половодье: сапоги принимали землю, и она отзывалась глухо, как пустая бочка.

Огры заметили его сразу. Ближний ткнул соседа в бок, и по всей куче прошло короткое бульканье — они смеялись, так смеются над тем, что само пришло к столу. Потом один, покрупнее прочих, поднялся: на голову выше соседей, живот как бочка, руки до колен, — и пошёл навстречу, разводя лапы широко, будто собирался обнять.

Смех у него за спиной сделался громче. Грид не замедлил шага.

Огр дотянулся до его плеча — и в тот же миг воздух разрезало. Черепокол пошёл сверху вниз коротким, экономным взмахом, каким рубят не туши, а сушняк. Голова покатилась по утоптанной глине, и следом легла лапа, которая только что к нему тянулась.

Грид не замедлил шага: одним меньше.

А вожак впервые в своей долгой жизни почуял то, чему не знал имени. Страх поднялся изнутри, из самых костей, и от него стало тесно в собственной груди. Вожак выпрямился во весь рост и заревел — коротко, призывно, — и его прихвостни, побросав объедки, полезли к Гриду со всех сторон.

Боя не вышло. Черепокол поднимался и падал — и с каждым взмахом в воздух летели ошмётки: серое, тёплое, ещё живое. Огры лезли с трёх сторон разом, и от этого не менялось ничего; один успел ухватить его за голень но Грид даже не замедлил шаг.

А вожак смотрел. Он был стар и потому знал многое, и сейчас в нём осталось одно короткое, ясное, как удар: бежать. Он велел ногам — и ноги не послушались. Тяжёлые, чужие, они вросли в утоптанную глину, будто там и выросли; он звал их, он кричал им, и ни одна не двинулась. И вожак, который всю жизнь приходил первым, стоял и смотрел, как к нему идёт человек.

Он подошёл вплотную — спокойно, как подходят к костру, — и остановился так близко, что вожак различил запахи: мокрую кожу, дым, чужую кровь. Горло ему сжало, будто обручем.

Грид смотрел снизу вверх — тот был выше на голову — и сказал сипло, ровно, как говорят о погоде:

— Что, страшно, тварь?

Ответа он не ждал. Рука разжалась, и Черепокол пошёл в сторону: полсотни килограммов адамантия крутнулись в воздухе и легли в жидкую грязь так, что дрогнул берег, а брызги достали до ближних брёвен.

На всём берегу остались двое: человек без топора — и тварь, которой было страшно.

Он ударил ногой — коротко, без замаха, по обеим голеням разом. Кости сложились с сухим щелчком, как переламывают пучок хвороста, и трёхметровая туша пошла вперёд, оседая на него всей своей тяжестью.

Грид не дал ей упасть. Он шагнул в падающую гору, поймал вожака за спутанные волосы, в которых держался дым и жир, и удержал на весу — как держат мешок за горловину.

Тварь, ещё недавно наводившая ужас и упивавшаяся своей силой, висела на его руке: огромная, живая, беспомощная. А Грид не спешил.

Огр не сдался. Даже вися на одной руке, с перебитыми ногами, он потянулся к кулаку у себя в волосах — толстые пальцы, каждый в доброе полено, вцепились в запястье Грида, дёрнули, скребнули по кольчуге.

Это длилось ровно столько, сколько нужно было, чтобы Грид это заметил.

Вторая его рука пошла вбок — движение лёгкое, почти ленивое, каким отводят от лица ветку. Хрустнуло дважды, коротко и сухо, и обе лапы вожака обвисли вдоль тела, как мокрые верёвки; пальцы ещё шарили в воздухе, но уже ничего не держали.

И вожак затих.

Он разжал пальцы. Вожак рухнул в грязь всем своим весом, взметнув брызги, и остался лежать словно куль с дерьмом: серый, беспомощный, скулящий в глину тонким, не идущим к такой туше голосом.

Грид посмотрел на него сверху, как смотрят на вещь, которой больше нет применения, поднял ногу и опустил.

Голова лопнула, как перезрелое яблоко: без хруста, без сопротивления, разошлась под сапогом, и грязь под ним стала бурой.

На берегу сделалось тихо — так тихо, что стало слышно, как догорают крыши.

Камни он вырезал быстро: работа привычная, нож знает, где у огров прячется камень. Мутные, тяжёлые, ещё тёплые, они падали в мешок один за другим, и мешок набирал вес, за который гильдия посчитает и заплатит.

Потом он собрал своих. Тех, кого нашёл целыми, и тех, кого нашёл не целыми: на накат, на плоты, на сухие доски с разбитых крыш — и поджёг, коснувшись ладонью, без огнива. Огонь взялся сразу, пошёл высоко, и дым над рекой встал столбом, видный, поди, до самого тракта.

У этого огня Грид впервые за день позволил себе подумать. Он не мешкал в дороге, никто не сказал бы ему слова упрёка, и всё равно где-то под рёбрами сидело одно, короткое: на день. Он опоздал на день, и день этот теперь никуда не денется.

А под обгоревшими стенами, в темноте, за тяжёлой крышкой, лежала живая — и он об этом пока не знал.

Он уже поправил мешок с камнями на плече и взялся за Черепокол, когда краем глаза поймал движение: у третьего от берега двора, над обгоревшими стропилами, стояла дымка. Пожарный дым давно выдохся, а эта держалась на месте ровно, как стоит человек, который ждёт.

Грид поморщился: гость этот любит приходить туда, где кому-то уже поздно.

— Что задумал? — сказал он в пустоту.

Ответа не последовало. Дымка только посветлела с одного края — так кивают, не желая говорить вслух.

Грид поправил ремень, шагнул через пепел и пошёл к обгоревшему дому.

Двор был мёртвый: ни собаки, ни курицы, ни единого шороха, кроме того, как оседает и шелестит зола. Грид прошёл вдоль стены, взял обгоревшее бревно, вошедшее в землю, и, не упираясь, сдвинул его вбок; провисшие стропила пошли за ним с длинным скрипом.

Под ними, в золе, темнела толстая щелястая крышка подпола.

Он ухватил её за скобу и поднял.

Из темноты пахнуло землёй, репой и — совсем слабо — живым. На мешках, поджав ноги, лежала девушка из кошачьих: чёрная шерсть в грязи, лук рядом, пальцы стиснуты. Она дышала. Так дышат, когда уже всё решили и ждут только, чтобы перестало болеть.

Грид поставил Черепокол к стене, сел на корточки и сказал вниз, тихо:

— Вот те раз, чуть не пропустил.

Костёр он развёл в сумерках, в сосняке у самого тракта, и девушку уложил на лапник, поближе к жару, закутав в походное одеяло.

Она не приходила в себя. Дышала мелко, и на вдохе под рёбрами посвистывало — такой свист Грид слышал у людей, которых уже один раз хоронили. Идти ночью он не решился: в темноте тракт раздваивается у каждого пня, и потерять можно не час, а полдня. Он подкладывал ветки и молча злился на собственную беспомощность.

У границы света, там, где огонь уже не достаёт, шевельнулось знакомое.

— Не расстраивайся сильно, — сказала дымка.

— Она дотянет? — спросил Грид, не оборачиваясь.

— Я вперёд не считаю, — вздохнула дымка. — Я стою у дороги и смотрю.

Дымка помолчала, потом поднялась над лапником — так поднимается над костром пар, если пару придать человеческие очертания.

— Хотя знаешь, — сказала она. — Ты один в этой округе, кто подсаживает меня к костру и не бежит за жрецом. За такое друзей в беде не бросают.

Он подошёл к девушке, наклонился и провёл над ней рукой — коротко, легко, как смахивают с лица паутину. Ничего не блеснуло, ничего не хрустнуло; только у самого её рта дрогнул воздух, втянулся и затих.

— Теперь дотянет, — сказала тень.

Грид глядел, как у неё под одеялом ровнее поднимается грудь, и думал, что с этой сущностью у него, кажется, завёлся долг — и отдавать его придётся не монетой.

Гильдия в конце дня гудела, как улей: чернила, духота, очередь у стойки. Кети подняла голову, и перо само выпало у неё из пальцев.

Грид шагнул к стойке, снял с плеча свою ношу — походное одеяло с девушкой внутри — и положил на скамью, бережно, как ставят ящик с хрупкой посудой.

— За Крисом. Срочно, — сказал он. — И носилки.

— Кто это? — только и спросила Кети.

— Из Крутобережья. Одна.

Мешок с камнями он вытряхнул на стойку, пусть считают, и пошёл к лестнице — наверх, к главе.

Грид рассказал коротко, как умел: вышел по сроку, лишних привалов не делал, к полудню был у реки — поздно. Огров тридцать, вожак выше всех ростом, деревня выжжена, своих схоронил в огне. Одна живая, из кошачьих, лежит внизу, за Крисом послали.

— На день опоздал, — сказал он и посмотрел в стол.

Дирк откинулся в кресле, и дерево под ним застонало. Молчал он долго.

— Значит, не успел, — проговорил он наконец, без упрёка, как считают вслух. — А Хребет огра зашевелился. Огры ватагами просто так не ходят.

Грид кивнул: об этом он думал всю дорогу.

— Иди домой, — сказал Дирк. — Там тебя кот заждался. Бумаги утром.

Он уже взялся за дверь и остановился — перед самым выходом.

— Одну большую золотую из моего — ей, — сказал он.

— Кому? — Дирк поднял бровь.

— Девчонке из Крутобережья. — Грид помолчал, подбирая слова, которых у него всегда было мало. — Дома нет, родни нет, из вещей — лук. Пусть начнёт сначала.

Кресло под Стальным Быком скрипнуло.

— Оформим как помощь пострадавшим, — сказал он сухо. — Иди уже, благодетель.

Грид вышел и закрыл за собой дверь.

Дом стоял за стенами, на берегу, и уже от калитки было слышно, как внутри кто-то большой ходит из угла в угол.

Навстречу Гриду из темноты вышел Ёкс. Тигр тянул на доброго телёнка, а в плечах был пошире иного охотника; за двое суток одиночества он успел обидеться на весь белый свет, и обида держалась у него в хвосте, в ушах, во всём.

Грид бросил мешок у крыльца, сел на ступеньку и запустил пальцы в густую шерсть за ухом. На кухне, в темноте, белела миска, вылизанная до блеска: Кети заходила, не забыла.

— Ну хватит, — сказал он.

Ёкс уронил всю свою обиду разом, ткнулся лбом ему в колено и заурчал так, что отозвалось крыльцо. И до самой постели не отходил ни на шаг.

Он выложил в миску остаток вяленого мяса, и Ёкс съел его тут же, у стола, не сводя с хозяина глаз, будто того могли снова куда-то позвать.

Потом Грид подхватил его в охапку — добрых сто восемьдесят килограммов тёплого веса, которому очень не понравилось, что его оторвали от пола, — и понёс наверх, в спальню, оставив внизу и разбитые сапоги, и всю эту долгую дорогу.

Постель была холодная. Ёкс улёгся у него на руке, как укладываются котята, вздохнул и заработал мотором.

Грид лежал, слушал это гудение и смотрел в тёмный потолок, где всё ещё стояла выжженная деревня. Потом потолок пропал. Спал он в ту ночь крепко и без снов.

Глава 2. Пробуждение и реальность

Гвен проснулась от звука воды: где-то капало, ровно и терпеливо, как не умеет человек. Звук стоял над ней прежде всего остального — прежде боли, прежде памяти.

Она лежала на узкой койке, под одеялом, которое пахло чужим. Низкий потолок, побеленные стены, окно в рост человека, и в утреннем свете плавали пылинки, будто кто-то просеивал муку. На табурете у изголовья пузатый флакон, от него тянуло мятой и спиртом до слёз.

Гвен вдохнула глубже, и под правыми рёбрами отозвалось: там стянули узел, который только что развязали. Она переждала, посчитала до пяти, вдохнула снова — тише, ровнее.

Ладонь сама пошла по койке: справа, слева, до самого края. Лука не было. Не было и колчана, ни ножа, ни ремня с туеском, ни вещей, которыми она пять лет ходила в лес.

Тогда вернулось всё разом: берег, рог над пристанью, тяжёлая крышка подпола над головой, земля и прошлогодняя репа. Она лежала там. И кто-то её оттуда достал.

За стеной, в коридоре, шаги — неспешные, лёгкие, будто идут, зная, что успеют.

Дверь отворилась без стука. Вошёл эльф — высокий, прямой, в белом, с длинными ушами и волосами цвета старой кости; на рукавах у него темнели бурые пятна от настоев, а от самой одежды пахло сухо и горько, аптекой.

— Очнулась, — сказал он, скорее утверждая, чем спрашивая. — Хорошо. Как дышится?

Гвен хотела ответить и не нашла голоса: горло было чужое, сухое, будто в нём намело песку. Эльф подождал, взял её за запястье двумя пальцами, заглянул под веко и отпустил руку — быстро, привычно, как проверяют монету на зуб.