Троллья чума. Знающий смерть

Карточка лежала на подоконнике, где он бросил её вчера, между мотком лески и горстью медяков, и светилась — ровно, без мерцания, тем зелёным, каким зовут, когда ждать не станут. Отблеск лёг на стену, на накладки у двери, на топор, которому было тесно под потолком, и спальня стала похожа на больничную палату: опрятно, деловито, и вставать от этого не хочется ни капли.

Ёкс на его руке повёл ухом, открыл один глаз, убедился, что никого не режут, и закрыл обратно.

— Ну вот, — сказал Грид в потолок. — Значит, не зря.

Он высвободил руку из-под тигра, сел, свесив ноги, и взял карточку: та была тёплая, как живая, и зелёный свет её упирался в ладонь. Прошлой зимой она подняла его затемно перед троллями, и тролли об этом пожалели.

Внизу снова шаркнуло метлой — новый жилец старался вовсю. Грид вздохнул и потянулся за рубахой.

Одевался он неспешно, в четыре приёма, как одевался всю жизнь: штаны с накладками на бёдрах, высокие сапоги, кольчуга — адамантиевая, что сама садится по плечам, — поверх неё кожа наплечников и нагрудника, на предплечья накладки, на голову глухой шлем. Черепокол лёг за спину, мифриловой рукоятью поперёк лопаток. Стало тяжело и привычно, как перед дорогой.

На кухне Гвен как раз поднимала метлу. Метла замерла в воздухе, уши встали торчком, хвост сам собой пошёл вбок: в дверях стоял человек, который и без железа занимал почти весь проём, а уж в железе — и того больше.

— Гильдия зовёт, — сказал Грид. — Может, к вечеру вернусь, может, к ночи. Ты ешь. В погребе на месяц хватит: крупа, соленья, вяленое мясо, рыба. Ешь много — рёбра срастаются, не молитвой. И отдыхай. Метлу можешь отложить, не убежит.

Он помолчал и добавил:

— И Ёкса корми. Это в твоих же интересах.

— Он же меня...

— Не съест. — Грид хмыкнул. — Своих он не трогает, хоть с голоду пухни. Но вздыхать будет с утра до ночи, а это похуже зубов. И на грудь сядет — уже садился.

— Меня может не быть долго, — сказал он и шагнул к очагу, отодвинул лохань, носком сапога приподнял половицу — ту самую, у которой в прошлом году подтёсал край. Под ней, в золе и паутине, лежал холщовый мешок. — Иной раз неделя, иной раз две. Бери, сколько понадобится: дрова, соль, гвозди, второй ушат — чего дом попросит. И себе возьми: сапоги крепкие, рубаху, тетиву в запас. И еды, какой захочется, а не какой дешевле.

Гвен глянула в мешок и открыла рот, чтобы сказать про долг, но закрыла: спорить с ним было всё равно что спорить с погодой.

Грид вышел во двор, и Ёкс поднялся ему навстречу от крыльца, потягиваясь, как потягивается кошка размером с телёнка. Грид взял полосатую голову в обе ладони, потёр за ушами, уткнулся лбом в лоб и подержал так, молча. Тигр зажмурился и заурчал на весь двор.

— Ты тут за старшего, — сказал ему Грид в усы. — И девку не пужай.

Калитка стукнула.

Гильдия гудела с самого утра: чернила, духота, топот на лестнице, очередь у стойки и гвалт у доски заказов. Грид вошёл, и гул на пару шагов вокруг него просел — как проседает под ногой половица.

— О, — сказал Лаки с ближней скамьи, поднимая кружку. — Троллья Чума, живой и в железе. А я уж думал, тебя щука съела.

— Рано.

— Все так говорят. — Тигролюд хлопнул лапой по скамье, освобождая место, но гость не сел. — Видал я твою кошечку. Хороша, злая. Кети аж перо сломала: девке бумаги, карточка, ранг — она такого не прощает.

— Угу.

— Слушай, правду говорят, что она у тебя живёт? — Лаки подался вперёд, жёлтые глаза смеялись. — Дом у тебя, помню, большой, а замков в нём — одни рыболовные.

— К стойке пусти.

— Иди, иди. — Лаки отвалился на спинку. — Захаживай, если что. Я тут до вечера, всё равно скучаю.

Грид обошёл его и пошёл к стойке, где Кети, не поднимая головы, что-то считала.

Кети подняла голову не сразу, а когда подняла — щёки у неё стали розовей чернил, и она зачем-то поправила жилет, будто её поймали на месте преступления.

— Грид. — Голос вышел ровный, служебный. — Глава у себя. Ждёт с самого рассвета, велел, как придёшь, — сразу наверх, не задерживаясь.

На стойке перед ней лежало перо с обломанным кончиком: сегодня она уже на чём-то сорвалась.

— И это... — Кети помедлила и добавила уже тише: — Бумаги по девушке из Крутобережья готовы. Карточку выдам, когда придёт. Скажи ей,пусть не боится, ранг ей поставят нормальный, угольный.

— Угу.

Она отступила, освобождая проход к лестнице, и Грид пошёл. Вслед ему она смотрела ровно столько, сколько требовала служба, и ещё немного сверх того.

Дверь кабинета была приоткрыта, и из щели тянуло табаком и старым деревом. Грид постучал костяшками — коротко, как стучал с детства, — и вошёл, не дождавшись ответа.

Дирк стоял у окна, спиной к двери, с бумагой в руках. Невысокий, седой, в плечах куда уже приёмного сына — а в комнате от него всё равно делалось тесно.

— Здорово, — сказал Грид.

— Здорово. — Дирк обернулся. Улыбаться он не умел, но морщины у глаз собрались как надо, и этого было довольно. Он шагнул навстречу, взял Грида за предплечье, подержал, отпустил — крепко и коротко, как жмут руку перед долгой дорогой.

— Как Лиа? — спросил Грид.

— Ворчит. Значит, здорова.

Дирк подтолкнул ему кресло носком сапога.

— Садись.

Дирк опустился в кресло напротив, достал из ящика лист и разгладил его ладонью.

— Из Низин лезут, — сказал он. — Не те гоблины, каких мальчишки гоняют на первом ярусе. Лезет высокое: хобгоблины, маги, рыцари в железе. За две недели — четыре обчищенных каравана, две ватаги и один охотник, который уже ничего не расскажет.

Он развернул лист к Гриду: столбики дат, имён и чисел, выведенные мелко и без помарок.

— А третьего дня пришли возчики с юга. Видели его на земле. Не в темноте, не на пятом ярусе — снаружи, в полутора верстах от лаза, при солнце.

— Короля, — сказал Грид.

— Короля, — кивнул Дирк. — Из-под земли такая тварь просто так не выходит.

— Броудерз? — спросил Грид. — Зеленокожие — его стихия. Он за них и денег не возьмёт.

— Пошёл. Вчера утром вышел: сам, Лая, пёс. Стоят лагерем у лаза, считают, сколько их оттуда лезет за ночь.

Дирк помолчал.

— Послал его вчера. И всё равно послал за тобой. Вот это и прими в расчёт.

Грид не ответил.

— Перестраховаться хочу, — сказал Дирк, и по тому, как он это выговорил, слышно было, что слово ему самому не нравится. — Тридцать лет сижу над этими бумагами. Когда всё сходится слишком ладно, у меня начинает тянуть под ложечкой. Предчувствие, Грид. Нехорошее. И в бумаги оно не вписывается.

— Добро, — сказал Грид. — Что по награде? И что от меня требуется?

Дирк усмехнулся — коротко, одним углом рта, как усмехался редко и не на людях.

— За разведку — золотая. За короля — большая золотая. За истребление угрозы — десять больших, пополам с Броудерзом. Если король окажется не один, гильдия доплатит: статья на такой случай есть, и статья не бедная.

— А от меня?

— Как всегда, — сказал Дирк и откинулся в кресле, и дерево под ним застонало. — Уничтожить. Обратно в Низины загонять не надо, выяснять, кто там у них за старшего, тоже не надо. Тебе платят не за разговоры.

Грид кивнул. Работа была понятная — из тех, какие он делал всю жизнь.

Лагерь «Зелёной Саги» стоял в сосняке, в полуверсте от лаза: костёр, вьючные мешки, шалаши из лапника и жердь с нанизанными гоблинскими ушами — счёт, который Броудерз вёл не для гильдии.

Первой его увидела Лая. Девушка как раз несла воду от ручья, оглянулась на хруст и выпустила ведро: из-за сосен выходил кто-то шириной в дверной проём, и земля под ним отзывалась глухо, как пустая бочка.

— Спокойно, — сказал Грид.

Броудерз поднялся от костра, и улыбка у него росла сама, без разрешения.

— Троллья Чума. Вот кого не ждал. — Он шагнул навстречу и хлопнул его по предплечью, как по стене. — Я уж прикидывал, кого из гильдии звать.

— Дирк перестраховался, — сказал Грид.

Пёс Рой поднял морду от костра, потянул воздухом и снова улёгся: своих он чуял раньше хозяина.

— Как обстановка? — спросил Грид и сел у костра, локти на колени. — И что по разведке?

— Лая, — бросил Броудерз. — Неси тетрадь.

Девушка принесла тетрадь, открыла, но читать не стала: числа она знала наизусть.

— Первую ночь вышло восемьдесят два, — сказала она. — Вторую — сто шесть. Третью — сто сорок один, и с ними два рыцаря. Вчера...

— Вчера триста с небольшим, — договорил Броудерз.

Грид молчал. Прут, которым он ворошил угли, замер у него в руке.

— Слабых нет, — продолжал Броудерз. — Ни кулачных, ни лучников из молодняка. Десяток лордов, полсотни рыцарей, маги. Такую свору под землёй держат не уговорами. Король у них лютый, и гонит он их всех наверх.

Броудерз говорил ровно, как читают сводку, смотрел в костёр, а не на гостя, и Грид не перебивал.

У него уже было похожее — года три назад, только в малом. Тогда зелёное тоже полезло не ватагой, а разом: одна ночь, три деревни по реке, и деревня, где оставались его жена и дочь, легла к утру. Кто в ту ночь был во дворе, тот не вышел; кто вышел — до смерти ходит с этим, как Броудерз со своей жердью ушей на лагере.

В гильдии про то вспоминать не любили. Он и не просил.

— Триста, — сказал он наконец и сплюнул в огонь. — Тогда их было едва за сотню. И хватило.

Грид поднялся и хлопнул его по плечу — вполсилы, а Броудерза всё равно повело вбок, и он коротко выругался, без всякой злобы.

— Тогда здесь не было ни Грозы гоблинов, ни Тролльей Чумы на подходе, — сказал Грид. — А эти три сотни нам на пол зуба.

Броудерз потёр плечо и поглядел на него снизу вверх, подбирая ответ. Отвечать было нечего: про свою деревню он знал одно, про Черепокол — другое, и вместе оно складывалось как надо.

— На пол зуба, — повторил он и хмыкнул. — Ладно. Тогда садись ближе, покажу, откуда они лезут.

Лая наконец вспомнила про ведро и поставила его у костра.

— План простой, как медный туве, — сказал Грид и прутом начертил на земле полукруг. — Ждём, пока они занесут добычу в нору. Заносят её всегда в одну пору, к утру, все разом. Тут и заходим. Я — внутрь, ты остаёшься на входе и добиваешь тех, кто полезет наружу.

Броудерз долго смотрел на черту в земле.

— Один. В нору. Где три сотни. — Он покачал головой. — И ни одного за спиной.

— Ни одного, — согласился Грид. — У меня привычка такая: за спиной никого не держать.

Он отбросил прут в костёр, и тот занялся сразу, без искры.

— А если они уйдут вглубь и запрутся? — спросила Лая.

— Ну и что, — сказал Грид. — Им есть куда тащить добычу. А дверь меня все равно не остановит.

Ждали до предутренней серости. Костёр Броудерз залил сам, без напоминаний, и лагерь пропах дымом и мокрой хвоей.

Пришли они к той поре, к какой ходят всегда. Сперва из лесу потянуло кислым, потом на тропе показались первые — десятка полтора, низкорослые, в чужом тряпье, — а за ними волоклась волокуша: бочка, мешки, сундук, кузнечный горн, перевязанный верёвками. Шли не таясь: под своей землёй они привыкли, что мешать им тут некому.

Последний хобгоблин, кряхтя, втянул волокушу в лаз, и стало тихо.

Грид поднялся, перехватил Черепокол и пошёл вниз.

— Стой до полудня, — сказал он, не оборачиваясь. — Дальше сам решай.

Броудерз проводил его взглядом и пошёл устраиваться за камнем у входа. А Грид шагнул в темноту, и лаз оказался ему по плечо — свод над ним сразу пошёл трещинами.

Свод треснул и осыпал ему за шиворот труху. Грид прикинул на глаз, сколько в этих норах потолка, вернулся к свету и сунул Черепокол Броудерзу.

— Держи.

Броудерз принял топор одной рукой, как принимают своё, уверенно, — и сразу понял, что держать надо было двумя. Пятьдесят килограммов перевесили разом и потянули вбок: он завалился на колено, в пояснице у него сухо щёлкнуло, а из лёгких вышел весь утренний воздух.

— Ты... — начал он и не договорил, а только махнул рукой.

Лая бросилась к нему, но он уже поднял топор и прислонил его к камню у входа, как прислоняют бревно.

— Тяжёлый, — выговорил он.

Грид кивнул и снова шагнул в темноту — налегке.

Коридор повёл вниз, тесно и криво, и с каждым шагом приходилось нагибать голову; темнота за спиной съела свет лаза целиком. Грид шёл на слух: где-то капало, где-то скребло, и по этим звукам было понятно, что нора живёт.

Потом коридор расширился, и впереди встала дверь. Высокая, не по гоблинскому росту, из тёсаного камня, окованная полосами железа, — и по обе стороны от неё, в свете чадящей плошки, стояли двое. Хобгоблины: ростом в добрых два метра, в железных кольцах поверх тряпья, с короткими мечами у пояса.

Грид ничего выдумывать не стал. Он присел, оттолкнулся и прошёл эти десять шагов быстрее, чем плошка успела мигнуть. Кулак в горло одному, кулак в висок другому — коротко и экономно, как ставят печать. Первый сполз по камню и остался сидеть. У второго голова сошла с плеч и стукнула о дверь.

Стало тихо: ни крика, ни звона.

Грид постоял, слушая, потом потянул створку на себя. Дверь пошла тяжело, но без скрипа: петли у них были смазаны.

Дверь открылась не в коридор, а в свет.

Пещера была залом: свод уходил вверх метров на шесть, по стенам чадили плошки, и дым под потолком стоял слоями, как вода в затоне. Внизу, насколько хватало света, копошилось зелёное. Грид считать не стал — и так выходило, что не соврали: сотни, и ни одного тощего.

В дальнем конце зала камень был обтёсан в подобие ступеней. На ступенях сидел он.

Король оказался высоким и худым, жилистым, как старый канат: длинные руки, длинная голова, пальцы в пол-ладони. В руках он держал копьё — тонкое, будто выточенное из одного куска, с наконечником, который плошки не отражал, а словно вбирал в себя.

Справа от него, стоймя у камня, стоял щит, сшитый из костей.

Грид постоял в тени, слушая. Никто его пока не замечал.

Грид переступил порог и встал в проходе, не таясь.

— Ну ладно, — сказал он сам себе, негромко, как говорят перед работой. — Приступим.

Его заметили не сразу. Тишина пошла от дальнего конца зала: сперва повернулись головы у ступеней, потом ближние, и вот уже сотни глаз зажглись по всему залу — жёлтых, мелких, — и разом перестало быть слышно всё. Ни шороха, ни скрежета, только дым ходил под потолком.

Король поднялся. Он был выше своих на добрую голову, и когда крикнул — коротко, режуще, на своём, — по залу пошло движение, будто ветер по ржи.

А потом он сказал уже на всеобщем, спокойно и разборчиво:

— Ты ведь пришёл убить нас, человек.

Грид не ответил: он и вправду пришёл за этим, и врать было незачем.

Грид слушал и не перебивал.

С ним и раньше пробовали договориться. Огры на тракте предлагали разойтись подобру, тролль под Лавовыми дебрями обещал не трогать деревень, кто-то шипел из темноты про долю в добыче. Всякий раз это была арифметика — двадцать против одного, — и всякий раз эти двадцать считали плохо.

Арифметика в этом зале была другая. Грид глядел на короля и видел не тварь, а воина: так держат копьё не в подземелье, а на войне, и щит из костей поставлен под руку не для красоты. Ему самому этот король был не страшен — ни копьё, ни три сотни глоток за спиной. А вот Броудерз с ним бы не совладал.

А Броудерз был боец хоть куда.

— Уходи, — повторил король.

— Не стоит тратить время, — сказал Грид и шагнул в зал. — Приступим.

Король проревел что-то, и зал ответил ему разом.

Сперва ударила магия — из-за спин, снизу, с боков: десяток искр, огненных и ледяных, слепых и злых, — а следом пошёл град стрел, коротких, гоблинских, с чёрными наконечниками. Грид скрестил руки перед собой, прикрывая лицо.

Искры гасли о кольчугу, не оставляя следа. Стрелы отскакивали, оставляя на адамантии белые царапки. Один огненный шар прилетел в плечо, лизнул кожаную накладку, и под ней кожа натянулась было волдырём — и затянулась обратно, на глазах у тех, кто это видел.

А потом двинулась орда. Ближние пошли первыми, и весь зал, сотня за сотней, потек в проход.

Грид опустил руки.

Он не шагнул ни вперёд, ни назад. Стоял в проходе, где свод уходил вверх, и сделался тем, обо что разбивается море: зелёное набегало волна за волной, и каждая кончалась.

Он брал их по двое — за шкирки, за ремни, за что попадалось под ладонь, — и сшибал друг о друга. Кулак шёл коротко, без замаха, и там, где он проходил, оставалось мокрое. Кто-то успел вцепиться ему в ногу зубами: Грид поднял его ногой вместе с ним и опустил обратно. Кто-то лез по спине вверх и сорвался в зелёную давку под собой.

А трупы он под ногами не оставлял. Схваченного он швырял себе за спину, и там всё росло и поднималось, — и скоро у него за спиной встала вторая дверь, из мёртвых.

Проход завалило. Сперва по пояс, потом по грудь, потом вплотную: зелёное перестало набегать и только давило, дышало и скребло снизу — тем, кто лез впереди, места уже не было.

Сколько их там осталось, Грид не считал.

— Теперь достаточно, — прорычал он.

И закричал. Крик пошёл по залу, от стены к стене; с потолка посыпалась труха, а ближние плошки погасли разом, будто кто-то придушил все фитили. По задним рядам пошло движение назад — такое, какое бывает, когда толпа вдруг вспомнит, что у неё есть тыл.

Грид рванул вперёд. На ходу он сгрёб ближнего хобгоблина за лодыжки и поволок за собой, как берут полено, — и первым же взмахом этой дубины снёс троих.

Он больше не стоял. Он шёл.

Сколько это длилось, Грид не мерил. Когда в зале стало тихо, он стоял один посреди работы: по камню, по стенам, по ступеням — зелёное, мокрое, слоями. Из сотен не осталось никого, кто держал бы оружие.

Кроме одного.

Король не убежал и не спрятался. Он стоял на своих ступенях, где и стоял, — высокий, худой, жилистый, — и в длинных его руках копьё наконец легло правильно, а щит из костей поднялся.

Страха в нём не было. Грид поискал — и не нашёл: ни в глазах, ни в том, как он дышал, ни в том, как перехватил древко.

— Хорошо, — сказал король. Это было не прощение и не просьба.

А потом он бросился вниз.

Грид не двинулся с места. Руки у него были пустые, и это его не смущало.

Он не стал ждать, пока тот дойдёт.

Грид сошёл с места так, что под сапогами лопнула плита, — и оказался там, где король его не ждал. Рука пошла снизу, всем корпусом, как бьют кувалдой без замаха; удар пришёл в левое плечо, в самое сочленение, и в зале сухо щёлкнуло.

В тот же миг под рёбрами у Грида ткнулось. Не острие и не порез — короткое холодное касание, будто палец сквозь кольчугу; он успел про это подумать.

Короля сорвало с ног и понесло: десять добрых метров через собственный зал, спиной по камню. Он не упал. Врос, выпрямился, — только щит из костей грохнулся отдельно и покатился, а левая рука повисла плетью.

Под кольчугой у Грида всё ещё стоял тот холод — короткий, аккуратный, как заноза.

Заноза не проходила. Грид повёл плечом, надавил на живот ладонью — под кольчугой тянуло холодом, ровно, не отпуская. Железо так не оставляет. Так оставляет зачарованное.

— На холод, — сказал он вслух. — Не худо придумано.

Король не ответил. Он стоял, где встал, прижимая к боку перебитую руку, и копья не выпустил; в его длинном лице не было ни страха, ни злобы — одно внимание, каким смотрят на работу, которую нельзя бросить.

Грид кивнул. Без насмешки — так кивают мастеру, который достал тебя там, где не доставал никто.

— Задел, — сказал он. — И на том спасибо. Только дальше уже не про тебя.

А потом шагнул.

Транс он включал редко. Сила у него была своя, всегдашняя, — а транс был про время: с ним мир наливался густым, будто воздух становился водой.

В зале сразу стало тихо и медленно.

Король пошёл вперёд, и это «пошёл» длилось целую вечность. Грид видел всё: как на наконечнике нарастает изморозь, как перекатывается под кожей жила на правой руке, как король переносит вес с ноги на ногу. Видел даже, как по железным кольцам стекает из перебитого плеча кровь и капает с локтя.

С улиткой не воюют. С улиткой успевают.

Грид шагнул вбок, и копьё прошло мимо на добрую ладонь. Он взял древко под самым наконечником.

Древко обожгло: мороз пошёл ему под ладонь, под наручи, до самого локтя, и там осел. Грид не выпустил.

Второй рукой он взял короля за голову, за длинный жилистый затылок, — и крутнул.

Хрустнуло один раз, коротко, как лопается под каблуком лёд в мелкой луже. Дальше голова пошла легко, будто держала её одна привычка.

Туловище ещё мгновение стояло — так стоят вещи, которые не знают, что уже закончились, — а потом завалилось на ступени и осталось лежать на своём камне.

В зале сделалось очень тихо. Дым стоял под потолком, ничем не шевелимый.

Под кольчугой у Грида разжалась заноза. А мороз в древке остался — и уходить, судя по всему, не собирался.

Камни он собирал не спеша. У короля камень оказался крупный, тёмный и тёплый, будто живой, с белой жилкой, что шла изнутри; у лордов — помельче, десять штук, один к одному. Грид складывал их в кожаную сумку на бедре и не торопился: работа привычная, руки сами знают, где у этой породы прячется камень.

Потом он поднялся на ступени и увидел сундук.

Тот стоял у самого трона — не гоблинской работы, городской: клёпаный, с петлями, с замком и с чужой печатью на боку. Грид присел перед ним, взялся за ушко замка и потянул. Железо отошло вместе с ушком.

— Ну-ка, — сказал он и поднял крышку.

Монет было столько, что считать Грид не стал: медные — россыпью, серебро — в мешочках, завязших один в другой, золото — столбиками, перетянутое шнуром. Сбоку лежал кинжал: короткий, с чёрной костяной рукоятью и клинком, по которому вились тонкие травы — то ли чеканка, то ли письмо.

А под всем этим, у самого дна, лежало кольцо.

Грид потянулся к нему прежде, чем успел подумать, и подержал на ладони: холодное, тяжёлое не по своему размеру. С простым железом так не бывает. Кольцо он сунул в сумку, к камням, а крышку сундука прикрыл.

Остальное пусть забирает Броудерз: у него отряд, ему и делить.

Копьё он взял в правую руку, щит из костей поднял с пола и пристроил на плечо. Кольцо отнесёт Тилдорфу — тот разберётся, отчего железо морозит. А копьё и щит Биору, он любит необычное оружие.

Обратно он шёл быстрее: вниз пробирался на слух, а теперь — по своей работе. Проход, заваленный телами, пришлось разгребать: мёртвое лежало плотно, как дрова в поленнице.

У лаза его ждали.

Броудерз сидел на камне, подвернув ногу, и работал: вырезал камни, отрезал уши и нанизывал их на прут. Прут успел подрасти, и ушей на нём было много.

— Двадцать два, — сказал он, не поднимая головы. — Покараулил. Иные, гляжу, и в проходе не помещались, лезли по своим.

Наконец он поднял глаза — на копьё, на костяной щит, на залитый лаз во всю его ширь, — и присвистнул.

Лая вышла из-за шалаша и смотрела, прижав к груди аптечную сумку.

— Внутри пусто, — сказал Грид. — И будет пусто.

— Лютый король был, — сказал Грид, принимая топор. — Достал меня: копьём в живот, через кольчугу.

Он тронул бок ладонью. Холода там уже не было, но забывать его Грид пока не собирался.

— Камни? — спросил Броудерз.

— С короля и лордов. Десять и один. — Грид затянул ремень на сумке. — Остальных не потрошил: караулил ты, тебе и счёт.

Он кивнул назад, в темноту лаза.

— И в сундуке ещё есть чем поживиться. Монета, кинжал, всякого наберётся. Кольцо да камни — моё, остальное ваше с Лаей.

Броудерз поглядел в лаз, потом на него, и не стал ничего говорить, только кивнул.

В Ревгар он вошёл к вечеру, когда тракт уже синел, а окна по обеим сторонам зажигались по одному. Копьё он нёс в руке, костяной щит — на плече; на улице перед ним расходились сами.