Троллья чума. Знающий смерть

— Дыши глубже, не бойся. Рёбра целы. Внутри у тебя было месиво, но это уже моя забота.

— Где я? — выговорила она наконец.

— В Ревгаре, — он поправил край одеяла у неё на груди. — В моей больнице, за рекой от гильдии, второй дом от моста. Крис меня зовут, и ты, пока я не скажу, никуда отсюда не пойдёшь.

Он уже повернулся к табурету, к флакону, но помедлил и добавил, не оборачиваясь:

— А принесли тебя ночью. На руках.

— Что с деревней? — спросила она. — Кто там ещё?

Крис не стал делать вид, что не понял. Он поставил флакон, присел на край табурета и заговорил ровно, как читают перечень, в котором менять уже нечего.

— Никого. Огров было около тридцати, с вожаком выше остальных, и шли они от Хребта ватагами. Плоты, сети, пристань, дома — всё в сгорело.

Гвен смотрела в потолок и слушала, как где-то капает вода.

— Хоронили, как вышло, — продолжал Крис. — Охотник из гильдии сложил кого нашёл на доски и сжёг, чтобы не досталось зверью. Тебя он нашёл в подполе, живую, и ночью принёс сюда на руках, от самого берега. Грид его имя. В городе его зовут Тролльей Чумой.

Он поднялся и взял флакон.

— Лук твой цел, лежит в гильдии.

Гвен долго молчала. Она и сама успела посчитать, пока капала вода: если огры прошли берегом валом, выживших нет. Она недавно поселилась в этой деревне поэтому, не испытывала горечи утраты но все же ей было очень жаль деревенских. Все к ней хорошо относились...

— Расскажи мне о нём, — попросила она. — И о том, кто был с ним.

Крис вздохнул, как вздыхают люди, у которых таких историй на век вперёд.

— Никого с ним не было. Отряды в городе наперечёт: одни в Низинах, «Буря» ушла на север, — и послали одного. Этого хватило. Грид — искатель адамантитового ранга, единственный на весь Ревгар. Получеловек и полуисполин: адамантий мнёт, как тесто, а раны у него затягиваются на глазах, его пробовали зарезать не раз. Тролльей Чумой зовут за троллей: он выжег их на всех трактах вокруг города после того, как они разорвали его родителей. Остальное о нём врут в трактирах, хотя добрая половина этого — правда.

Гвен попробовала приподняться на локтях и легла обратно, под рёбра.

Долг жизни. Она уже знала, что скажет ему, когда встанет.

Крис выпустил её на четырнадцатый день, утром, при свете: дорогу до сеней она прошла сама, за стену не держалась, и тянуло под рёбрами только на поворотах.

— Ходи, но не бегай, — сказал он ей на пороге. — И за тетиву пока не хватайся.

Платить было нечем. Крис отмахнулся: уже получил оплату.

Гвен спустилась по ступеням, вдохнула утренний воздух — дым, смолу, воду — и пошла к мосту. Река несла какую-то щепу, чайки дрались над мелководьем, а дальше начинался Ревгар: три миллиона душ, возчики, торговки, ребятня, чей-то смех из раскрытого окна. Никто её не окликнул и никто не спросил, кто она и откуда.

Гильдия стояла за площадью, тяжёлая, с доской заказов у входа и с гудением за дверью, будто внутри держали улей.

Сперва лук. Потом долг.

Гвен поднялась на крыльцо и толкнула дверь.

Внутри было так людно, что она потерялась сразу: топот, чернила, духота, очередь у стойки, спор у доски заказов. Гвен шла вперёд по чужим спинам и остановилась лишь там, где дорогу заступила широченная полосатая спина.

Тигролюд обернулся. Клыки, жёлтые глаза, кружка в лапе, два коротких меча на боку и лук за плечом — охотник, как и она.

— Хвост береги, — сказал он весело и глянул на её пустые руки. — И лук, вижу, потеряла. Охотница без лука — как я без клыка.

— Где мне найти Грида? — спросила Гвен.

Улыбка у него осталась, а кружка пошла вниз.

— А тебе зачем?

— Гвен. Из Крутобережья, — сказала она.

Тигролюд хлопнул себя лапой по груди.

— Лаки. Кто поумнее — зовёт Шутником, и я не обижаюсь.

Он подождал, и она добавила, потому что иначе стояла бы здесь до вечера:

— Он меня спас. Я у Криса четырнадцать дней пролежала.

— Крутобережье... — Лаки поскрёб подбородок и посмотрел на неё иначе, без шутки. — Наслышаны, сочувствую.

Он махнул кружкой в сторону стойки.

— Троллью Чуму раньше полудня не жди, он в это время на озере с удочкой. Ступай к стойке, к Кети. Она у нас за всё отвечает: и бумаги оформит. Скажи, что от меня.

— Удачи, кошечка, — сказал он вслед и поднял кружку. — С ним тяжело говорить, но он хороший, просто не все это понимают.

За стойкой стояла девушка в гильдейском жилете — прямая, с пером в руке и той деловитой строгостью, которой впору командовать караулом.

— Чем помочь? — спросила она, не поднимая глаз от листа.

— Гвен. Из Крутобережья. Где мне найти Грида?

Перо остановилось. Кети подняла голову и смотрела долго, будто сверяла её лицо с тем, что запомнила на скамье.

— Так это тебя он принёс, — сказала она тише. — В одеяле, ночью.

Она отодвинула лист, нагнулась под стойку и выпрямилась: сперва в руках её был лук — знакомый, с обмоткой на рукояти, — а потом небольшой кошель, который она положила рядом и подтолкнула через стойку к Гвен.

— Лук твой, лежал у меня. И это тоже твоё: большая золотая, от него. В бумагах записано как помощь пострадавшим.

Гвен уставилась на кошель.

Большие золотые она видела дважды в жизни: оба раза на ярмарке, в чужом кошеле и издали. Комната в гостинице с едой стоила полторы сотни медных — эту монету можно было разменивать на ночлеги до глубокой старости.

В груди стало тесно, будто снова под рёбрами, и на один короткий миг захотелось отказаться. Гвен положила ладонь на лук, нашарила пальцем свою обмотку, потёртую на краях, и от этого стало легче.

Кети ждала, не двигая кошель ни к ней, ни обратно.

— Спасибо, — сказала Гвен ровным голосом. — Где мне его найти?

Гвен взяла кошель осторожно, двумя пальцами, как берут чужое, которое вот-вот отберут. Тяжесть легла в ладонь плотно, будто камень.

— Я хочу встретиться с господином Гридом.

У Кети вырвался короткий смешок, и она тут же вернула лицу служебную строгость; даже перо в её руке легло ровнее.

— За стенами он живёт, на озере. Идёшь береговой дорогой, никуда не сворачиваешь. Дом не пропустишь: причал, лодка, забор.

Она помолчала и добавила уже мягче, будто предупреждала о собаке:

— Только я бы на твоём месте к нему домой не ходила. Разговаривать он не любит: спросит одно, ответит вполслова и уйдёт к своим снастям. Раньше полудня его и вовсе нет — сидит с удочкой. Вот на озере и подойди. И говори по делу, без славословий: господин — это ему не понравится.

Дом стоял там, где обещала Кети: за стеной, на берегу, за низким забором — двор, сарай, причал, лодка, и над всем этим тишина, какая бывает у жилья, где хозяин один.

Калитка была прикрыта. Гвен толкнула её и вошла.

— Грид? — позвала она негромко. — Хозяин?

Голос ушёл в пустой двор, как в колодец. Ответила вода: щёлкнула под настилом, плеснула у причала.

А потом за спиной, шагах в десяти, из-под навеса поднялось рычание — низкое, глубокое, из самой утробы. Стало ясно, что она здесь не одна.

Шерсть у Гвен встала дыбом раньше, чем она успела подумать, и ладонь сама потянулась к тетиве. Обернулась она медленно: сперва плечом, потом головой.

Тигр стоял у навеса, ростом ей по грудь, а в плечах шире любого охотника. Жёлтые глаза смотрели не мигая, хвост ходил из стороны в сторону, неспешно, как метла по полу.

Он присел и прыгнул — коротко, без замаха, как прыгают на добычу.

Гвен не успела отшатнуться: тяжёлое, тёплое, живое накрыло её и придавило к земле. Лапы встали по обе стороны от неё — одна у плеча, другая у бедра, — и под рёбрами снова стянуло узел, так, что в глазах пошло светом.

Тигр не рычал и не рвал. Он тянул воздух — у её горла, у виска, в самой шерсти за ухом, — и в мокром его дыхании были дым, речная вода и рыба. Потом он обнюхал её ладони, лук, плечо, снова вернулся к голове, шумно, обстоятельно, будто читал книгу, в которой сразу всё про неё написано.

Гвен лежала на спине, в своей выгоревшей рубахе, и не шевелилась.

Утробное ворчание где-то над ней осело, стало ровным и покатилось, как мельница. Тигр поднял голову и смотрел сверху, будто ждал, что она скажет что-нибудь умное.

Тигр зевнул — широко, неторопливо, разинув пасть так, что Гвен снизу увидела все его зубы, розовое нёбо и шершавый язык. Из пасти потянуло рыбой.

Зевок вышел ответом понятнее всякого рыка.

Потом он тяжело переступил лапами, улёгся ей на грудь и на живот и прикрыл глаза.

Стало тяжело и тепло, будто на неё положили одеяло, которое решило жить своей жизнью. Дыхание зверя сделалось долгим, сонным; тепло шло сквозь рубаху, как от печи, а полосатая голова лежала в ладони от её лица — полоски на лбу, усы, закрытые глаза. С каждым его вдохом Гвен приподнимало и опускало.

Под рёбрами тянуло, и она нашла одно положение, в котором можно было дышать.

Она попробовала пошевелить ногой. Нога не пошла.

— Ладно, — сказала Гвен вслух. — Подожду.

Тигр шевельнул хвостом — один раз — и засопел глубже.

Далеко от дома, там, где берег заворачивает и камыш встаёт стеной, на воде качалась лодка, а в ней сидел человек, который за эти два часа успел забыть и гильдию, и огров, и весь остальной мир.

Поплавок дрогнул, повёл в сторону — и ушёл под воду. Грид потянул мягко, не в лоб, давая рыбе погулять на леске; удилище гнулось, как молодой орешник, и наконец из воды вышел он — широкий, бронзовый, тупорылый, добрых пять килограммов.

Грид подцепил леща под жабры и вытянул над бортом. Рыбина была такая, что ладоней под неё не хватало; капли сыпались в воду, а он всё держал и смотрел.

И улыбался. Глупо, широко, во все свои шрамы — так, как не позволял себе ни в гильдии, ни на людях, ни вообще нигде, где есть свидетели.

— Ай да лещ, — сказал он вслух, потому что говорить было больше не с кем. — Ну, брат, сегодня у нас уха.

Он положил рыбу на дно, присыпал морозцем из воздуха и снова забросил.

Через пару часов лодка ткнулась носом в настил. Грид вылез на причал и вывалил улов на доски: два леща, щука, полосатый окунь, — и вся эта рыбина ещё шевелилась на солнце. Он свалил её в мешок, закинул на плечо и пошёл к дому, размышляя про уху, соль, коптильню и то, что дров в сарае осталось как раз на один вечер.

У калитки он встал.

Ёкс лежал посреди двора, вытянувшись поперёк дорожки, как любил ложиться, чтобы об него спотыкались. Из-под его бока виднелась рука, из-под головы — чёрная шерсть у виска и лук с обмоткой на рукояти.

Грид поставил мешок на землю.

Ёкс услышал шаги, повёл ухом — и глаз не открыл.

— Ёкс, — сказал Грид без удивления в голосе. — Опять вора поймал?

Тигр не пошевелился. Он лежал так, как лежат сытые и довольные: то ли добыча попалась, то ли просто место нашлось тёплое.

Грид шагнул ближе, снял с плеча мешок и опустил его у стены, потом присел на корточки, локти на колени, и уставился на бугор из полосатой шерсти.

Из-под Ёкса раздался невнятный писк — короткий, придушенный, будто у кого-то в груди осталось воздуха ровно на один слог.

Ёкс на это повёл ухом, но голову поднимать не стал. Грид тоже не торопился: сидел, смотрел на лук с обмоткой у неё под рукой и ждал, что скажут дальше.

— Ладно, Малыш, — сказал Грид и положил ладонь тигру на загривок. — Слезай. Ты её не съел, и на том спасибо.

Ёкс поднялся не сразу и неохотно: сперва перед, потом зад, всем своим весом переваливаясь с девушки на землю. Грид запустил руку в мешок, нашарил там самого крупного леща и протянул ему. Тигр взял рыбу в пасть бережно, будто курицу из чужого двора, повернулся и неспешно пошёл через двор в сад, к тени под старым деревом, где и улёгся, поджав лапы.

Грид выпрямился.

На земле, там, где только что лежал тигр, осталась девушка: на спине, руки врозь, в волосах и в шерсти серая пыль, у бедра — лук с потёртой обмоткой. Она смотрела на него снизу и дышала.

Он стоял над ней и молчал.

Грид вздохнул — тяжело, всей грудью, как вздыхают над дурной работой, — поднял мешок и перекинул его на плечо, а дверь за собой притворил ногой.

Гвен приподнялась на локте, села, встала. Похлопала себя по бокам и по спине: пыль, шерсть, и всё это пахло тигром. Под рёбрами тянуло, но не сильнее обычного.

Она стояла посреди двора с луком в руке и не знала, что делать дальше. Кети предупреждала: разговаривать он не любит. Стучаться? Идти за ним? Или выйти за калитку и вернуться завтра, будто сегодня ничего и не было?

Под старым деревом в саду хрустело. Ёкс делал с лещом то, что делают с хорошим лещом: придерживал лапой и разбирался с ним неторопливо, по-хозяйски, урча от самого хвоста.

Гвен постояла, посмотрела на дверь, на причал, на свои ладони — и шагнула к крыльцу.

Гвен поднялась на крыльцо и постучала — коротко, костяшками, как стучат в чужой дом.

За дверью было тихо. Потом что-то звякнуло, и голос сказал ровно, без интереса:

— Заходи.

Она толкнула дверь.

Внутри стоял полумрак и тот беспорядок, который заводится в доме, где хозяин живёт один: у порога — сапоги, на скамье — мотки лески, крючки и горсть медных монет, на стене — топор такой длины, что ему было тесно под потолком. Пахло дымом, пылью и рыбой.

Голос и стук шли из глубины дома. Гвен закрыла за собой дверь и пошла туда.

Кухня оказалась низкая, с очагом и полками по стенам. Грид стоял к ней спиной — плечами почти в дверной проём, — и возился с рыбой: нож шёл вдоль щучьего бока, чешуя падала в лохань, а на очаге уже висел чайник, и над ним поднимался пар.

Он оглянулся через плечо. Посмотрел на неё — пару секунд, не больше: с ног до головы, на лук в её руке, на пыль и тигровую шерсть на рубахе.

Голос у него был хриплый, как у человека, который за весь день ещё ничего не сказал.

— Как ты? — спросил он. — Рёбра, голова?

Помолчал и добавил ровно:

— И деньги тебе отдали? Кети не забыла?

Гвен выпрямилась, и растерянность с неё сошла разом: она стояла в чужой кухне, живая, и то, что повторяла про себя четырнадцать дней, наконец сказалось само.

— Через пару недель я встану совсем, — сказала она. — Крис говорит, рёбра срастутся. Я буду ходить, охотиться, стрелять. Я всё умею.

Она поклонилась — низко, как кланялись в деревне старшим: спину вниз, голову, глаза в пол.

— Спасибо тебе за жизнь. И за деньги. Долг я отдам.

Грид хмыкнул коротко, в нос, будто прогнал муху.

— Без «тебе за жизнь», — сказал он. — Крис её и вытащил.

Он снял с очага чайник, налил из него тёмный травяной взвар, поставил кружку на стол и пододвинул к ней. От кружки пахло мятой и сушёной малиной.

Грид помолчал, глядя в лохань, будто там, между чешуёй и щучьими костями, лежало то, что он собирался сказать.

— Ты прости, — сказал он наконец. — Что не успел. Мог выйти раньше, шёл без привалов, а всё равно опоздал на день.

Гвен опешила. Она даже кружку отставила.

— Ты? Прощения?

Она смотрела на его широкую спину, на руки в чешуе, и не знала, куда девать собственные слова.

— Ты один пришёл, — сказала она. — Пока остальные и не собирались. Огры не спрашивали, когда тебе выходить из города. Тебе не за что себя винить.

Грид ничего не ответил. Нож снова пошёл по щуке, ровно и неспешно.

— Пей, — сказал он. — Остынет.

Щука пошла в котёл. Грид помешал варево, зачерпнул ложкой, подул и попробовал, потом взял с полки соль и бросил щепоть. В кухне запахло рыбой и дымком так, что у Гвен зашумело в голове: четырнадцать дней она ела больничную кашу.

За окном, в саду, хрустело — это Ёкс доживал леща.

Гвен обхватила кружку двумя руками и отпила. Взвар был горячий, с мятой и сушёной малиной; язык она всё-таки обожгла.

— Говори, зачем пришла, — сказал Грид, не оборачиваясь. — Просто так здесь не ходят.

Гвен поставила кружку на стол — тихо, чтобы не стукнула.

— Я не просто так пришла, — сказала она. — У нас в деревне так: кого вытащили из смерти, тот жизнью своей принадлежит тому, кто вытащил. Я тебе её принесла. Всю.

Она стояла прямо, руки по швам, и смотрела ему в спину.

— И печать можно поставить, — добавила она. — Рабскую, как положено: тебе и мне. Тогда никто не скажет, что это одни слова. Бумаги оплачу из тех денег, что Кети отдала.

Грид перестал мешать котёл. Ложка в его руке замерла.

Грид поставил ложку на край котла и наконец обернулся.

— Значит, всё сделаешь, что скажу? — спросил он. — Всё-всё?

Гвен ответила сразу, и голос споткнулся на середине:

— Да. Всё. Что скажешь, то и сделаю. Всё-всё.

Уши у неё прижались сами собой, будто на неё прикрикнули. Под чёрной шерстью на щеках стало жарко, Гвен поняла, что краснеет, и от этого покраснела сильнее. Хвост замер и висел, как верёвка.

Грид снял котёл с огня и поставил его на стол так, что столешница отозвалась.

— Вот и чудненько, — сказал он. — Тогда сейчас поедим ухи, а потом пойдёшь своей дорогой. Будешь жить долго и счастливо. И без печатей.

Он взял с полки две глиняные миски, поставил их рядом и стал разливать: черпак зачерпывал густо, с рыбой, с луковичной шелухой и лавровым листом, и пар над мисками встал до самого потолка.

Гвен ждала чего угодно. Приказа, торга, насмешки, даже цепей — к этому она успела подготовиться ещё в больнице, когда Крис рассказывал про адамантитовый ранг и выжженные тракты.

Ухи она не предусмотрела.

— Как это — своей? — сказала она.

Грид подвинул ей миску и сел напротив, не поднимая глаз.

— Чужих жизней мне не надо, — сказал Грид. Он зачерпнул из миски, подул на ложку и съел не торопясь, как человек, у которого после обеда никаких дел нет. — Я их и без того довольно отнял. И ещё отниму, не сомневайся.

Ложка стукнула о край.

— Так что начинай всё сначала. И забудь то, что было. — Голос у него был ровный, будто он уговаривал сам себя.

За окном трава шумела — Ёкс устраивался в тени поудобнее.

Гвен смотрела в миску. Уха пахла так, что кружилась голова, рыба разварилась и сама шла с кости. Она взяла ложку.

Гвен зачерпнула ухи; та была такая, что глаза сами хотели закрыться, но она их не закрыла.

— Мне некуда идти, — сказала она наконец, опустив голову. — И цели у меня особой нет.

Она подержала ложку над миской и положила её на стол.

— Деревни нет. Родни нет. Из вещей — лук, туесок да рубаха, которая на мне. Монеты, что ты оставил, хватит, чтобы снять комнату до старости, — только что мне делать в той комнате?

Она смотрела в столешницу.

— Ты говоришь: начинай сначала. А с чего?

Грид жевал. За окном Ёкс зевнул так, что дрогнуло стекло.

— Да с чего угодно, — сказал Грид. — Чего душе угодно.

Гвен вскинула голову и сказала — резче, чем собиралась:

— Я хочу остаться с тобой.

Слова вышли сами и повисли над миской. Она услышала их со стороны и похолодела; уши прижались к голове, хвост ушёл под лавку.

— В смысле... — Она запнулась. — Не в том смысле. С тобой — в отряд. В походы ходить, охотиться, на привале сторожить. Я лук... Стреляю хорошо. С сорока шагов белку в глаз кладу. — Голос её пошёл вниз и кончился совсем.

Под чёрной шерстью на щеках стало жарко, как у очага, и жар этот добрался до самых ушей — а уши у неё были тонкие и стояли торчком, как назло.

Она вцепилась в ложку и стала смотреть в уху.

— Ты знаешь, кто я и с чем имею дело? — сказал он.

Посмотрел строго, без злобы — так смотрят на охотника, который хвастается до первого кабана. И отставил ложку.

— Я хожу туда, куда отряды не ходят. Под землю, к троллям, к ограм, к тому, что живёт в лаве. Один: спутники за мной не держатся, а чужие кости в подземельях я оставлять не привык. Гильдия меня не посылает в паре, потому что пару потом не находят.

Он снова взял ложку и стал есть — ровно, неторопливо, будто всё уже было сказано и добавить тут нечего.

Гвен сидела напротив и слушала, как ложка стучит о край его миски.

Гвен сжала ложку и сказала твёрдо, чтобы на этот раз вышло как надо:

— Значит, я стану достойной тебя.

И сразу поняла, как это прозвучало. Опять.

Тепло поднялось от шеи к щекам, уши прижались сами собой, хвост крутнулся под лавкой. Она поспешила добавить:

— Как охотник. Стану хорошим охотником — таким, кого в отряд берут. И тогда... тогда, может...

Она махнула рукой и уставилась в миску.

— Ешь. Это я так.

Грид не ответил сразу. Он доел уху, отставил миску, вытер рот ладонью и сказал:

— Угу.

— Ладно, — сказал Грид и откинулся на лавке. — Затворником я себя не считаю. Но раз ты собираешься жить под этой крышей — будут правила. И условия.

Гвен выпрямилась так, что лавка под ней скрипнула. Голову она вскинула, уши встали торчком, как две стрелы, хвост пошёл по лавке сам собой.

— Слушаю, — сказала она. Голос сразу стал другой: не жалобный, а деловой, каким, видно, говорила с охотниками у склада. — Говори.

Грид глянул на неё и хмыкнул. Перед ним сидела уже не девка из подпола, а охотник, с которым можно условиться.

— Слушаешь, — проговорил он. — Вот и хорошо.

— Первое, — сказал Грид и загнул палец. — Комнат десять, выбирай любую: наверху, внизу, хоть рядом с кухней. Дом огромный, мне одному он велик. Будешь наводить порядок — это твоя плата за еду и кров.

Он загнул второй.

— Второе: сперва поправишься до конца. До того — никаких тренировок. Ни бегать, ни стрелять, ни мешки ворочать.

Третий.

— Запишешься в гильдию. Бумаги, карточка, ранг. С этого все начинают.

Он опустил руку.

— Дальше поглядим, что из тебя выйдет. — Помолчал и добавил, глядя в столешницу: — И помни: уйти можешь в любой момент. Держать не буду.

Гвен кивнула. Про третье — про уйти — она решила подумать как-нибудь потом.

— И да, — сказал Грид, поднимаясь и собирая миски. — Тебе придётся подружиться с моим котом.

— Котом? — Гвен заморгала. — Ты про того тигра? Который во дворе? Который... — она прикинула его на глаз, — ...с телёнка?

— Ёкс, — сказал Грид. — Лесной тигр. Кот.

Он снес миски в лохань, плеснул в них воды из ведра и стал вытирать руки о полотенце.

— Он тебя обнюхал и жрать не стал. Значит, принял. Постарайся не испортить с ним отношения.

Гвен посмотрела в окно. Под старым деревом, во всей своей полосатой славе, спал тот, кого в её мире называли бы бедой...

Глава 3. Зелёная угроза

Грид проснулся до света, сам, никем не разбуженный, — и сразу понял: тишина в доме чужая. Ёкс спал у него на руке, сто восемьдесят килограммов тёплого веса, и во сне шевелил лапами — то ли за кем-то гнался, то ли видел леща. На душе лежало грузно и без имени, как ночная вода на дне лодки.

В темноте под потолком Грид пересчитал вчерашний день, как считают улов. Сказал больше, чем за месяц. Пустил под крышу чужого человека и сам же разложил ему правила, будто писарю в гильдии. Решение вышло неожиданным даже для него — из тех, что принимаешь прежде, чем успеваешь подумать.

Зато Дирк отстанет. Который год одно и то же: живёшь бирюком, дом в две лестницы под одного, завёл бы хоть кошку, — и Лиа туда же, со вздохами и пирогами.

Ладно. Будь что будет: с него не убудет. Двор не обеднеет от лишнего рта, лещей в озере хватает. А задумала бы девка недоброе — Ёкс бы её прогнал или сожрал; на такие дела у него чутьё почище, чем у иного дознавателя.

Внизу скрипнула половица, потом шаркнуло — метлой. Новый жилец поднялся раньше хозяина и взялся за работу. Грид слушал это, не открывая глаз.

Грид приподнял голову.