Сказание замершего Лукоморья

Дорога вдвоём

Варвара шла впереди, задавая темп, который девчонка позади едва выдерживала, — и именно поэтому держала его нарочно чуть быстрее, чем позволяла обычная вежливость: усталость лжёт хуже правды, а Варвара за годы патрулирования этих земель выучила, что лучший способ понять, с кем имеешь дело, — посмотреть, как человек держится, когда ему уже нечем держаться.

Девчонка держалась. Спотыкалась, да — раз, другой, третий, — но не падала, а если и падала, поднималась сама, без просьб о помощи, без того жалобного, требовательного нытья, которое Варвара привыкла ожидать от людей, оказавшихся слишком далеко от собственного порога. Это говорило о многом. Не обо всём, но о многом.

Что мы имеем, — думала она, не оборачиваясь, вслушиваясь в неровный скрип снега позади себя. Клетка — судя по запаху, что въелся в кожу глубже одной ночи. Три месяца, если верить её же словам, брошенным вскользь, будто она не заметила, что произнесла их вслух. Волхвы, судя по обгоревшему подолу и порезу на шее, который она даже не пытается прятать. И то, чему я не могу подобрать имени, — тепло, что идёт от её сжатого кулака, и не похоже ни на один из известных мне источников силы.

Она не была наивна. Годы, проведённые на границе владений её народа, приучили её к простой истине: чужаки редко приносят с собой только себя. Обычно они тащат следом целый шлейф чужих бед, чужих врагов, чужих неоплаченных долгов, и первое правило выживания на этой земле гласило: прежде чем помогать, оцени, во что ты вмешиваешься, — потому что лес не прощает сентиментальности, а межевой камень, который она обязана охранять, не спрашивает разрешения, прежде чем впустить беду на нейтральную территорию.

И всё же она вмешалась. Не ради девчонки — по крайней мере, не только ради неё, — а потому что навка на её земле означала нечто худшее, чем случайного беглеца: означала, что где-то поблизости уже началось то самое разрушение равновесия, за которым она была обязана следить в первую очередь, задолго до того, как это стало личным делом чести, а не просто долгом крови.

— Ты давно бежишь? — спросила она, не оборачиваясь, отчасти чтобы проверить, хватит ли у беглянки дыхания на разговор, отчасти чтобы заполнить тишину чем-то более полезным, чем скрип снега и далёкое, затихающее зарево за спиной.

— С сегодняшней ночи, — донёсся сзади хриплый, но твёрдый голос. — А в клетке была три месяца до этого. Раз уж ты считаешь нужным знать подробности.

— Не подробности, — уточнила Варвара. — Направление. Три месяца в клетке волхвов и одна ночь бегства — это не то же самое, что три месяца бегства без остановки. У первого обычно есть цель. У второго — только паника.

— А у меня что?

Варвара позволила себе короткую, почти незаметную усмешку — не столько ответ на вопрос, сколько признание того, что вопрос был задан правильно, с тем же самым язвительным, но не глупым любопытством, что уже однажды застало её врасплох на снегу возле навки.

— Пока не знаю, — сказала она честно. — Узнаю, когда увижу, куда ты пойдёшь, когда у тебя появится выбор. Люди редко лгут ногами так же складно, как лгут языком.

Она вела Забаву не самым коротким путём — привычка, тоже давно въевшаяся: короткие тропы легче отследить, а после сегодняшней ночи, судя по зареву над обителью, у девчонки за спиной наверняка уже кто-то шёл, и Варваре вовсе не улыбалось привести погоню прямиком к корчме, где хозяин, старый и без того запуганный близостью волхвов, меньше всего нуждался в новых неприятностях под собственной крышей.

Межевой камень она не заметила, — отметила Варвара про себя, оглянувшись на едва различимый в темноте валун, оставшийся позади. Хорошо. Значит, не знает границ моей земли, а если не знает, то и не станет по глупости их проверять. Одной причиной для беспокойства меньше.

Она думала о людях, чей след привёл её сюда этим вечером, — не о девчонке, а о четверых, чьи следы она заметила у межевого камня ещё до всей этой суматохи с навкой: путники, судя по походке, не местные, направлявшиеся, насколько она могла судить по глубине и направлению следов, к той же самой корчме, куда она сейчас вела свою неожиданную спутницу. Совпадение не тревожило её саму по себе — дорог здесь было немного, и корчма оставалась единственным разумным укрытием на много вёрст вокруг, — но опыт подсказывал: в ночь, когда горит обитель волхвов и по лесу бродят навки, а не сталкивающиеся друг с другом обычно судьбы вдруг сходятся в одной точке, разумнее считать это не совпадением, а предупреждением.

— Ты не спрашиваешь, что я такое, — заметила Забава позади, чуть отдышавшись, голос её звучал ровнее, чем несколько минут назад, будто разговор сам по себе давал ей ту опору, которой не могли дать гудящие от усталости ноги.

— Спрошу, когда придёт время, — ответила Варвара, не сбавляя шага. — Пока мне достаточно знать, что за тобой тянется беда, а беда эта ещё не догнала нас настолько, чтобы решать всё прямо здесь, на морозе.

— А если догонит?

Варвара на мгновение обернулась — впервые за всю дорогу, — и посмотрела на девчонку тем же оценивающим, немного звериным взглядом, каким смотрела на неё ещё будучи волчицей.

— Тогда узнаем, кто из нас двоих окажется полезнее в драке, — сказала она без тени шутки в голосе. — А до тех пор — иди быстрее. Ноги у тебя, конечно, упрямые, но корчма не приблизится сама по себе от одной твоей решимости.

Она снова отвернулась и зашагала дальше, слушая, как позади Забава, тяжело выдохнув, всё же прибавляет шагу, — и позволила себе на мгновение задуматься о том, что вело её саму этой ночью не только чувство долга к межевому камню, но и что-то ещё, куда менее ясно определимое: любопытство, которое она давно считала роскошью, недоступной человеку её ремесла, но которое, вопреки собственным правилам, всё же шевельнулось при виде дерзкой, полуживой от холода девчонки, не желающей ни благодарить, ни молчать так, как полагалось бы благодарной спасённой жертве.

Посмотрим, куда ты пойдёшь, — подумала она снова, уже без прежней настороженности, скорее с тем терпеливым, выжидающим интересом, с каким наблюдают за развитием событий, чей исход ещё не предрешён. А там решу, стоит ли моё любопытство тех бед, что явно идут за тобой следом.

Сигнал

Лютобор увидел дым раньше, чем гонец успел добежать до места, где он ждал со своими четырьмя людьми у кромки леса, — редкую, но безошибочную полосу серого над кронами Чернолесья, там, где ей полагалось быть только после заката, если ритуал пройдёт так, как задумывался.

Он стоял неподвижно, наблюдая за этой полосой дольше, чем требовалось для простой констатации факта, — не потому что нуждался в дополнительном подтверждении очевидного, а потому что эти несколько мгновений тишины перед неизбежным действием были единственной роскошью, которую он ещё мог себе позволить, прежде чем всё вокруг снова придёт в движение и не оставит времени на раздумья.

— Воевода! — гонец, один из младших служителей, спотыкаясь, вылетел из-за деревьев, задыхаясь так, что первые несколько слов прозвучали неразборчиво. — Обитель… пожар… она вырвалась…

Лютобор не переспросил. Не было нужды — дым уже сказал всё, что требовалось знать, а остальное было лишь подтверждением того, что он, вопреки собственному расчёту, ожидал с той минуты, как Кручин впервые заговорил о запасном плане.

— Куда она пошла? — спросил он, уже разворачиваясь к своим людям коротким, не терпящим промедления жестом.

— Не знаю, воевода. Всё горело, все бежали…

— Разумеется, — сказал Лютобор без особой злости — скорее с той усталой констатацией, с какой отмечают факт, давно вписанный в собственные расчёты. — Дальше можешь не продолжать. Возвращайся, помоги тушить, если ещё есть что тушить.

Гонец, явно ожидавший другой реакции — крика, немедленных распоряжений, хоть какого-то видимого потрясения, — замешкался на месте, не понимая, отпущен он или нет, и Лютобор, заметив эту растерянность, испытал короткий, почти брезгливый укол раздражения: не на самого гонца, а на ту часть мира, что до сих пор ожидала от него удивления там, где давно следовало ожидать только методичной, отработанной готовности к худшему.

— Ступай, — коротко повторил он, и этого хватило.

Хмурый, стоявший ближе прочих, посмотрел на него с тем же вопросом, который читался во взгляде гонца мгновением раньше, — но в отличие от младшего служителя, Хмурый умел держать этот вопрос при себе достаточно долго, чтобы дождаться подходящего момента.

— Не удивлён, воевода?

— Удивлён был бы, если бы всё прошло гладко, — ответил Лютобор, уже проверяя ремни на своих ножнах тем привычным, машинальным движением, каким проверяют снаряжение перед тем, что обещает быть долгим. — Кручин сам сказал: чистых ритуалов в его жизни было два. Сегодняшний не должен был стать третьим — и не стал. Хоть в этом не разочарован.

Хмурый неопределённо хмыкнул — звук, служивший у него универсальным ответом на добрую половину происходящего в мире, будь то одобрение, сомнение или простая констатация того, что мир снова повёл себя ровно так, как от него и следовало ожидать. Лицо его, с той самой кривой складкой у рта, придававшей ему вечно раздражённый вид, не изменилось ни на волос, но Лютобор, знавший его достаточно давно, чтобы читать эти едва уловимые нюансы, различил под привычной невозмутимостью что-то похожее на собранность, столь же острую, как и его собственная.

— Куда идём, если неизвестно, куда она пошла?

Лютобор на мгновение замер, глядя в сторону дыма, потом медленно перевёл взгляд туда, где деревья Чернолесья смыкались особенно плотно, в сторону, противоположную открытому тракту.

— Она не пойдёт к тракту, — сказал он с той уверенностью, что рождается не из знания, а из многолетней привычки предугадывать чужой страх по собственному опыту. — Открытый путь — это стража, это люди, это то, чего боится любой, кто бежит из клетки в первый раз. Она пойдёт туда, где темнее. Туда, где кажется безопаснее, хотя на деле не безопаснее нигде.

— В лес, — заключил Хмурый.

— В лес, — подтвердил Лютобор. — И если она достаточно умна, чтобы выжить в клетке три месяца, не сломавшись до конца, — а судя по тому, что мы видим, она умна, — рано или поздно она выйдет к жилью. Люди, даже беглые, редко способны выдержать больше суток без крыши над головой в такой мороз.

Он повернулся к своим людям — всем четверым разом, тем же коротким, оценивающим взглядом, каким провожал их утром на хозяйственном дворе, и на мгновение позволил себе задержаться взглядом на самом молодом из четвёрки — том, что несколько часов назад робко спрашивал о ярости двоедушницы. Юноша держался напряжённо, но собранно, и Лютобор мысленно отметил это с тем же холодным удовлетворением, с каким отмечал любую деталь, подтверждающую правильность собственного выбора людей.

— Ближайшее жильё в той стороне — корчма на старом торговом изводе, — продолжил он. — Хозяин знает нас, знает цену молчания и знает цену длинного языка. Туда и направимся — не потому что уверены, а потому что это единственная разумная ставка из всех, что у нас есть.

Хмурый коротко кивнул, но не удержался от последнего вопроса, того самого, что явно тревожил его с той минуты, как дым показался над кронами:

— А если она успеет уйти дальше, прежде чем мы доберёмся?

Лютобор молчал несколько мгновений дольше, чем требовал простой вопрос, и в этой паузе — незаметной для остальных, но не для Хмурого, знавшего его достаточно долго, чтобы улавливать подобные вещи, — промелькнуло что-то, чему сам Лютобор не позволил бы дать название вслух: короткая, почти неощутимая тень того же самого чувства, что сжимало ему грудь всякий раз, когда он позволял себе вспомнить полсотни людей, ушедших с ним на лёд, и одного, вернувшегося назад.

— Тогда, — сказал он, уже направляясь в сторону леса тем ровным, неспешным шагом, что скрывал куда больше решимости, чем позволял видеть со стороны, — мы будем искать дольше. Но искать не перестанем. Я обещал Кручину, что не подведу. — Он помолчал мгновение, и в этой паузе Забава, будь она способна её услышать, различила бы то самое едва заметное дрожание, что впервые тронуло его голос ещё в разговоре со старшим волхвом. — А ещё важнее — я обещал это себе.

Хмурый, шагавший чуть позади, не стал развивать эту тему дальше — не потому что не заметил тяжести в последних словах воеводы, а потому что годы совместной службы научили его точно определять момент, когда дальнейшие вопросы приносят больше вреда, чем пользы.

— Как в старые времена, — заметил он вместо этого, но на этот раз без прежней тени вопроса в голосе — просто утверждение, брошенное как якорь в разговоре, начавшем крениться в сторону слишком личного.

— Хуже, — коротко ответил Лютобор, не оборачиваясь. — В старые времена я хотя бы знал, с чем имею дело.

Позади них, над кронами Чернолесья, дым над обителью начал редеть, растворяясь в сером, безрадостном небе, будто и он, исполнив свою единственную задачу — предупредить, — не видел больше смысла задерживаться дольше необходимого.

Что осталось позади

Первуша и Ставр остановились на опушке — той самой, где Чернолесье редело, открывая взгляду простор мёртвых, заснеженных полей, тянущихся к горизонту рваными, бледными лоскутами, — и оба, не сговариваясь, обернулись назад, туда, где над кронами деревьев всё ещё курился дым, уже не такой густой, как час назад, но всё ещё заметный на фоне неизменно багрового, безучастного неба.

— Далеко ушли? — спросил Ставр, тяжело дыша, — они шли почти без остановки с того момента, как выбрались из горящей обители, петляя случайными, полузаметёнными тропами, лишь бы оказаться как можно дальше от места, где ещё несколько часов назад оба искренне верили, что служат чему-то правильному.

— Не знаю, — честно ответил Первуша, тоже переводя дыхание, опираясь ладонью о ближайший ствол. — Достаточно, чтобы больше не слышать криков. Недостаточно, чтобы забыть, что мы их слышали.

Ставр промолчал, продолжая смотреть на далёкий дым, и в этом молчании Первуша разглядел то же самое, что мучило его собственные мысли всю дорогу: не столько страх перед погоней, сколько растерянность человека, впервые за много лет оказавшегося без чёткого указания, что делать дальше, — без учителя, без ритуала, без привычной, пусть и мучительной, структуры, определявшей каждый его день на протяжении трёх лет.

— Куда теперь? — спросил наконец Ставр, и в вопросе его звучала не столько потребность в практическом ответе, сколько нечто более глубокое: мольба о том, чтобы хоть кто-то, пусть даже такой же растерянный товарищ, взял на себя бремя решения, которое Ставр сам был не готов принять в одиночку.

Первуша долго молчал, глядя на простор, открывшийся перед ними, — на тот самый мир за пределами обители, о котором он за три года службы успел позабыть почти всё, кроме смутных, полудетских воспоминаний о родной деревне, оставшейся где-то далеко к югу отсюда.

— Не в деревню, — сказал он наконец, отвечая скорее собственным мыслям, чем прямому вопросу Ставра. — Если Кручин станет искать беглецов, первым делом проверит родню. Моя мать… — он запнулся, впервые за этот разговор позволив себе голос, лишённый привычной твёрдости. — Не хочу, чтобы она расплачивалась за мой выбор.

— Тогда куда?

— Не знаю, — повторил Первуша, и на этот раз в его голосе звучало не смирение, а нечто похожее на зарождающуюся, пусть и хрупкую решимость. — Но подальше отсюда. Может, в Светлоград — там, говорят, хватает людей, которым всё равно, кем ты был раньше, если у тебя есть пара рабочих рук и готовность молчать о прошлом.

Ставр посмотрел на него долгим, изучающим взглядом — тем самым, каким несколько часов назад смотрел на дым над святилищем, — и, наконец, медленно кивнул, будто это решение, произнесённое вслух другим человеком, оказалось единственным, чего ему не хватало, чтобы принять его как своё собственное.

— Светлоград, — повторил он тихо. — Далеко.

— Дальше, чем то, что мы оставили позади, — сказал Первуша. — Хотя не уверен, что расстояние вообще что-то значит после сегодняшней ночи.

Они постояли ещё немного, глядя на дым, медленно тающий над лесом, — два бывших служителя обители, ещё вчера убеждённых, что их жизнь предопределена служением, которому не полагается сомневаться, а сегодня стоящих на границе между всем, что они знали, и всем, чего не знали вовсе.

— Первуша, — снова заговорил Ставр, уже другим тоном, менее уверенным. — Тот крик… то, что она сделала… Как думаешь, она вообще человек?

Первуша долго не отвечал, вспоминая — не сам крик даже, а то короткое, почти неуловимое мгновение, когда, оглушённый и растерянный, он успел заметить лицо девчонки в дыму: не торжествующее, не злорадное, а полное того же самого ужаса, что владел и им самим, будто она сама не до конца понимала, что творит собственным голосом.

— Не знаю, — сказал он наконец. — Но что бы она ни была, она не хотела нам зла. Волхвы хотели её крови три раза до этого. Она просто… ответила. — Он покачал головой, будто сама мысль требовала физического усилия, чтобы её удержать. — Может, единственные, кто в этой истории действительно виноват, — это мы. Те, кто годами делал вид, что не слышит крика из-за её двери, потому что учитель сказал, что так надо.

Ставр не нашёлся с ответом — да Первуша и не ждал его, потому что задал этот вопрос не столько товарищу, сколько самому себе, впервые за три года позволив мысли, давно тлевшей где-то на самом краю сознания, обрести форму, которую уже нельзя было бы игнорировать, вернувшись однажды обратно в привычную колею послушания.

— Идём, — сказал он наконец, отворачиваясь от дыма и делая первый шаг в сторону открытого, промёрзшего простора полей, туда, где начиналась дорога, ведущая на юг, к Светлограду, к жизни, о форме которой он пока не имел ни малейшего представления. — Чем дольше мы стоим, глядя назад, тем больше риска, что кто-то оттуда решит посмотреть в нашу сторону.

Ставр коротко кивнул и пошёл следом, и оба зашагали прочь от Чернолесья, туда, где мёртвые поля тянулись до самого горизонта под тем же самым, неизменно багровым небом, — два человека, чья история, начавшаяся в стенах обители, отныне продолжалась там, куда ни один из них прежде не заглядывал дальше пределов собственного послушания.

Позади них, там, где лес смыкался плотной, тёмной стеной, дым над Чернолесьем наконец истончился до едва заметной полосы, растворяясь в вечном, безучастном багрянце неба, — том же самом небе, под которым этой ночью разошлись сразу несколько дорог: одна вела в лес, к корчме и той, кого теперь искали сразу двое; другая — прочь от всего, что было домом три долгих года; и третья, куда более тёмная, вела назад, туда, где старик с сухим голосом и блеском подо льдом в глазах уже отступил в тень, ожидая часа, когда его собственная роль в этой ночи станет наконец ясна не только ему одному.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.