Сон, обсидиан и дверь

— А мир — нет. — Она подняла глаза. — Соседка смотрит им в окна и говорит «пусто было». Не врёт, не темнит — просто не помнит. И врать ей незачем: она и не догадывается, что тут что-то было.

Виктор молчал.

Он думал о том, что это уже не притча и не байка, а то же самое, что с фенечкой, — только про дом. Союз забрал у Кассиана не браслет, а сам факт, что браслет был. А здесь у соседки забрали не память о доме, а дом — оставив его стоять. И где-то сейчас живут двое, которые десять лет складывали эти брёвна, и у них есть адрес, стул, кровать и чайник, — и ни одна вещь в том доме им не отвечает.

Он ещё подумал о том, что надо бы выяснить, что с ними стало. Но тут же понял, что этого не выяснит никто. Их нет в бумагах. Их нет в памяти. Единственный способ узнать — приехать и спросить, а спрашивать некого: те, кто помнит, молчат, а те, кто не помнит, ничего не знают.

— А камни? — спросил он.

— Камни одинаковые.

— Одинаковые, — сказал Виктор. — Из одного куска, расколотого на...

— Не «расколотого», — перебила Катя. — Ты всё время хочешь, чтобы у этого была картинка. Не расколотого. Я говорю «одни и те же», а ты слышишь «одинаковые».

— А в чём разница?

— Одинаковыми бывают копии, — сказала Катя. — Оттиски, штамп, пуговицы из партии. Возьми две монеты одного года — они одинаковые, но каждая из своего металла. А эти двое — из одного. Это не сходство, Вик. Это одна вещь, разрезанная на части, или отлитая одним разом, или... — Она запнулась и замолчала.

— Или?

— Или они оба — обрезки, — сказала она неохотно. — Я не хочу это говорить, потому что не знаю, что это значит. Но когда я их держала, у меня было чувство, что я держу не камни, а края.

Виктор стал очень внимательно смотреть на неё.

— Из чего?

— Вот этого я не знаю, — сказала Катя. — И очень надеюсь, что никогда не узнаю.

Он отвернулся к окну и сказал медленно:

— Значит, и то, что они заменили, — из одного. Из одного целого.

— Вик.

— Что?

— Это ты сейчас сказал, — произнесла Катя. — Не я. Я сказала, что камни одни и те же и что у них нет нитей. Всё остальное — твоя картинка.

Он это знал. И почти радовался, потому что картинка была хорошая: она объясняла сразу всё. Пять городов, потому что части разбросаны по свету; только Пёстрый, потому что оттуда родом каждая из них; и вор не берёт случайное, а берёт по списку, — значит, у него есть список. Одно целое, разобранное на части и спрятанное у разных людей, которые даже не знают друг о друге. Кто-то терпеливо собирает.

Виктор уже знал, сколько стоят хорошие картинки.

— Штих говорил про союз, — сказал он, не отходя от окна.

— Ох уж мне этот Штих.

— Он сказал: «до того, как понадобится». В первый раз он так не говорил.

Катя не ответила. Ей и нечего было ответить: если Инспекция однажды решит, что пора посмотреть, что они умеют, — отказываться будет сложно, а соглашаться нельзя.

Вторая папка лежала у Виктора в столе, за бумагами. В ней был «Город Отражений» — комикс, который они придумали вдвоём ещё в кофейне, и договор с издательством, пришедший по почте три недели назад, и первые листы пилотного издания. Никто, кроме них двоих, не сказал бы вслух, что это тут при чём. Но они оба знали: платить будут им.

Катя посмотрела на стол. Виктор тоже.

— Не сейчас, — сказала она.

— Не сейчас, — согласился он, и оба сделали вид, что это решение, а не отсрочка.

Ями вошёл в комнату так, как входят коты: будто он тут и был, а это они только что заметили. Запрыгнул на подоконник, потоптался, посмотрел на улицу — на дождь, на чужие тёмные окна, на всё это, чего он всё равно не понимал, — и улёгся, свесив хвост.

Катя погладила его. Он не перевернулся на спину, как обычно, и не замурчал, а только повёл ухом — мол, гладь, если тебе надо. Она убрала руку. Всего несколько дней назад она бы сказала: кот почувствовал, что с ней что-то не так. Теперь она знала, что это не так устроено: кот просто не видел причины радоваться.