Сон, обсидиан и дверь

Глава 6

Машина подъехала ровно в десять. Чёрная, длинная, с тонированными стёклами, она стояла у арки так, будто бы парковалась здесь всегда. Виктор пробежал до нее под моросящим дождем, накинув капюшон толстовки, которая у него была под пальто. Задняя дверца мягко открылась, словно крышка шкатулки.

В салоне пахло кожей и дорогим парфюмом.

Максим сидел на дальнем сиденье, в тёмном пальто поверх белой рубашки, и смотрел в телефон. Он не поднял глаз, когда Виктор сел. Водитель отделил заднее сиденье перегородкой, и мир снаружи стал тише — остался только дождь, шорох шин и еле слышный гул мотора.

— Можешь не пристегиваться, — сказал Максим.

Виктор все равно потянул на себя пряжку и защелкнул ремень.

Машина тронулась.

— Ты пунктуален, — сказал Максим, не отрываясь от телефона. — Не ожидал.

— Ты написал «в десять».

— Я написал «в десять», — согласился Максим. — Люди обычно понимают это как «около одиннадцати». Особенно люди, которым что-то нужно.

Он наконец отложил телефон и посмотрел на Виктора. Голубые глаза, прохладные, оценивающие. Ещё в первую встречу Виктор запомнил этот взгляд как взгляд человека, который сверяет новую информацию с внутренним файлом. Ничего не изменилось. Взгляд был тот же.

— Как Екатерина? — спросил Максим.

— Работает.

— Передай ей, что я не в обиде.

— Передам.

Максим коротко усмехнулся и отвернулся к окну. За стеклом проплывали мокрые дома, серые, как размокшая бумага. Дождь шёл с утра, ровный, ноябрьский, без начала и конца.

— Ладно, — сказал Максим. — Ты просил разговор. Я слушаю.

Виктор собрался с мыслями. Он готовил этот разговор весь вчерашний вечер и всю ночь, но теперь, в машине, все заготовленные фразы показались короткими и слишком прямыми. Он решил объясниться как есть.

— Мне нужен чёрный рынок, — сказал он. — Не весь. И не просто какой-то рынок, а тот, на котором продают или покупают вещи сомнительного происхождения. Может быть даже вещи не из этого мира.

Максим не изменился в лице. Он произнёс это слово медленно, будто пробуя на вкус:

— ...не из этого мира.

— Да.

— Тебе нужно что-то конкретное?

— Скорее информация.

— И что именно тебе нужно? Какого рода информация? — в этот раз Максим слегка прищурился.

— Понять, кто покупает вещи определенного толка.

— Зачем?

— Есть одно дельце, — увиливая ответил Виктор. — из-за которого у меня проблемы на работе.

Максим помолчал. Машина свернула на набережную; за окном открылась вода, тёмная, с рябью от дождя, и мост, уходящий в туман.

— И ты пришёл ко мне, — сказал он.

— У твоего отца связи. У тебя было кольцо. Ты знаешь людей.

— Знаю. — Максим кивнул, будто сам себе. — И что я получу?

— Ты сказал, что у тебя будет просьба.

— Сказал. — Он снова посмотрел на Виктора. — Хорошо. У меня будет просьба.

Он сказал это спокойно, но в голосе появилась другая нота — не насмешка, а что-то более внимательное, почти деловое. Виктор отметил это и приготовился торговаться.

— Мне нужно кое-что достать, — сказал Максим. — Не купить. Достать.

— Что?

Максим смотрел на него секунду дольше, чем требовалось.

— Я видел это во сне.

Виктор ждал продолжения. Продолжения не было.

— Один раз, — сказал Максим. — В детстве. Больше не снилось. Но я помню.

— Что именно?

— Не могу объяснить. — Он полез под сиденье и достал тонкий блокнот в кожаной обложке. — На.

Он вырвал страницу, положил её на колено и начал рисовать. Ручка у него была дорогая, тяжёлая, с золотым пером, и получалось у неё плохо. Он нарисовал круг, потом ещё один, потом провёл черту. Посмотрел. Смял лист. Вырвал новый.

— Не смотри, — сказал он, не поднимая головы.

Виктор отвернулся к окну, но краем глаза всё равно видел: второй рисунок выходил лучше. Максим рисовал медленно.

— Вот, — сказал он наконец и протянул лист.

Виктор взял.

На бумаге был глаз. Не рисунок глаза, а именно схема: овал, в середине — узкая щель, вокруг — короткие палочки, как у символического солнца. От овала вверх шла линия, а на ней — цепочка мелких кружков. В углу Максим написал печатными буквами: «глаз». И подчеркнул.

— Это глаз, — сказал Виктор.

— Глаз.

— Чей?

— Ангела.

Максим произнёс это без улыбки. Виктор посмотрел на него, ожидая, что он сейчас засмеётся, скажет «шутка», заберёт лист. Максим не засмеялся.

— Во сне это был настоящий глаз, — сказал он. — Живой. Он даже двигался.

— Ты шутишь.

— Я редко шучу, Виктор. Это дорого стоит.

Виктор посмотрел на рисунок ещё раз. Палочки вокруг овала были неровные, цепочка обрывалась на середине, и всё вместе походило на схему, которую рисуют на салфетке, объясняя дорогу. Но глаз был узнаваем. В этом было что-то неприятное. На мгновение Виктору показалось, что глаз на рисунке сейчас действительно начнет двигаться.

— А зачем тебе глаз ангела? — спросил он.

— Не твоё дело.

Максим отвернулся к окну.

— Скажем так, — добавил он через секунду, — это единственное, чего у меня нет.

— У тебя всё есть.

— Вот именно.

Он сказал это тихо, почти без выражения, и Виктор впервые за разговор увидел под белой рубашкой и дорогими часами не хозяина жизни, а человека, которому чего-то не хватает. Это длилось одно мгновение. Потом Максим снова стал собой.

— Месяц, — сказал он. — С сегодняшнего дня.

— Месяц?

— Месяц. Наводку на рынок я тебе и так дам, но пока без контакта. Там с тобой все равно никто разговаривать просто так не станет. Не достанешь — вернёшься, я ничего не потерял.

Он сказал это как человек, который уже решил, что Виктор не достанет. Не злорадно, а буднично, как говорят о вещи, которая и так не могла случиться.

Виктор посмотрел на рисунок. Потом на Максима.

— Я согласен.

В машине стало тихо.

— Что? — переспросил Максим.

— Я согласен.

— Ты даже не спросил, сколько это стоит.

— Ты сказал: не за так. Я услышал.

— Ты не спросил, зачем мне это.

— Ты же сказал: не моё дело.

— Ты не спросил, что будет, если не достанешь.

— Достану.

Максим откинулся на спинку. Он смотрел на Виктора так, как смотрят на человека, который впервые произнёс слово на незнакомом языке и попал в акцент. В этом взгляде было удивление, и настороженность, и что-то ещё, чего Виктор сначала не понял. Только потом он догадался: Максим ждал торга. Он был готов к торгу, к «это невозможно», к «дай мне полгода», к «а если я не смогу». Он не был готов к «да».

Виктор на секунду переключился и посмотрел на его нити. Тёмно-красные, почти бордовые, вперемешку с коричневым — он видел их такими ещё в первую встречу. Сейчас они дёрнулись, будто от сквозняка, и снова легли. Максим не врал. Он просто не понимал.

— Ты странный, Виктор, — сказал он.

— Мне говорили.

— Я думал, ты будешь торговаться.

— Мне нечем.

— У всех есть чем.

— У меня нет.

Максим коротко засмеялся, но смех вышел сухим, без удовольствия. Он достал телефон, посмотрел на экран, убрал обратно. Потом сказал, уже другим тоном, деловым:

— Ладно. Месяц. Но есть одно условие. Екатерина не должна знать, что ты мне должен.

Виктор не сразу ответил.

— Она будет знать, — сказал он.

— Тогда сделки нет.

— Тогда сделки нет.

Максим посмотрел на него. В машине снова стало тихо. Водитель не оборачивался; перегородка была поднята, и всё, что происходило снаружи, казалось далёким и неважным.

— Ты готов отказаться? — спросил Максим.

— Да.

— Из-за неё?

— Из-за неё.

Максим долго молчал. Потом усмехнулся, но на этот раз в усмешке не было превосходства. Что-то в ней было похоже на уважение, которого он сам не ожидал.

— Ладно, — сказал он. — Пусть знает. Но чтобы она не приходила ко мне.

— Не придёт.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Максим кивнул, будто закрыл пункт в списке. Потом протянул руку и забрал у Виктора лист. Виктор не успел удивиться, как Максим сложил его пополам, потом ещё раз, и отдал обратно.

— Держи. Не потеряй.

Виктор взял бумагу. Она была тёплая от чужой руки.

— И не рисуй на нём, — добавил Максим. — Я знаю, ты художник.

— Не буду.

— Хорошо. — Максим снова стал деловым. — Слышал о Кашгарском рынке? Тебе туда. Только не пытайся допытываться у местных, где же у них там черный рынок. Нужно знать правильных людей, а не допытывать всех подряд.

— Как туда попасть?

— Думаю, сначала на самолете. — усмехнулся Максим. — Это ведь не в Питере. Могу выделить человека. Он тебя отвезет и проведет.

Виктор покачал головой.

— Мне это не подходит.

— Почему?

— Потому что там мне нужно быть собой.

Максим посмотрел на него с любопытством.

— Тогда как ты туда попадёшь?

— Найду.

— Уверен?

— Что-нибудь придумаю.

Максим засмеялся — на этот раз по-настоящему, коротко и неожиданно.

— Честно, — сказал он. — Ладно. Найдёшь — твоё дело. Не найдёшь — не моё.

Машина замедлилась. За окном был перекрёсток, мокрый асфальт, люди с зонтами, автобус, из которого кто-то выходил, прикрывая голову сумкой.

— И ещё, — сказал Максим. — Украденного там не продают.

— Что значит — не продают?

— То и значит.

— А что продают?

— Всё остальное.

— Это не ответ.

— Это рынок. — Максим пожал плечами. — Ты спросишь. Тебе ответят.

Он постучал по перегородке. Машина остановилась у тротуара.

— Всё, — сказал Максим. — Дальше сам.

Виктор открыл дверцу. В лицо ударил сырой холод.

— И последнее, — сказал Максим, когда Виктор уже выходил. — Когда достанешь — позвони.

— Хорошо.

— И не опаздывай. У тебя месяц.

Дверца закрылась. Машина уехала, мягко, без рывка, и вскоре растворилась в серой полосе дождя.

Виктор постоял на тротуаре, держа в руке сложенный лист. Бумага намокла по краям. Он развернул её, посмотрел на глаз — овал, щель, палочки, цепочка кружков, — и сложил обратно.

«Сон — это место», — подумал он.

Мысль была простая и страшная. Люди видят Пёстрый каждую ночь и забывают. Максим — запомнил. Или ему приснилось что-то другое, чего Виктор пока не понимал. Но одно он знал точно: если вещь оттуда, её можно достать. Ни купить, ни выпросить, ни найти на рынке. Достать.

Он вспомнил, как сам впервые попал туда: фиолетовый туман, свет без источника, кот, идущий рядом, и ощущение, что мир здесь держится не на камне и не на дереве, а на чьём-то воображении. Тогда он не понимал, что это место. Теперь понимал — и от этого становилось не легче, а хуже: он знал, куда идти, но не знал, что там искать.

Он убрал лист во внутренний карман и пошёл к метро.

* * *

«Восемь» он вспомнил ещё в машине. Сквозняк приносил ему еду, когда Катя лежала в коме, и говорил о подпольных концертах так, будто это было обычное дело. Он понимал, что может построить путеводную нить. Но если кто-то и мог провести его до двери в Кашгар, то это был Сквозняк.

До «Восьми» было двадцать минут пешком, но Виктор шёл почти час. Он не спешил. Он шёл и думал.

Город был мокрый и чужой. Дождь смывал с домов остатки дня, витрины горели жёлтым, из подворотен тянуло сыростью. Люди шли мимо, прикрываясь зонтами, и никому не было дела до человека, который внимательно изучал рисунок на бумаге.

Он думал о Максиме. О том, как тот сказал «глаз ангела» — без улыбки, без иронии, как говорят о вещи, которую видели. О том, как он смял первый лист. О том, как согласился отпустить Виктора одного.

И ещё он думал о том, что скажет Кате.

Врать ей он не собирался. Не потому, что она бы обиделась, — обиделась бы, конечно, — а потому, что это было бы глупо. Она видела его насквозь. Она знала, когда он молчит, когда отводит глаза, когда говорит слишком быстро. Врать ей было всё равно что врать самому себе, только с большим ущербом.

Он вспомнил вчерашний вечер. «Он попросит не денег, — сказала она тогда. — Потому что деньги он и сам себе найдёт. Значит, попросит то, чего не купишь».

Она была права. Виктор подумал, что за последний месяц это самая честная фраза, которую он слышал. И что она ему совсем не нравится.

Двор был тот же, как в первый раз. Тёмная арка, низкая лестница, лужа у последней ступени. Старая деревянная дверь с облупленной краской и тяжёлой ручкой. Виктор взялся за нее и на секунду замер. Ему показалось, что дверь снова не поддастся — что за недели, прошедшие с тех пор, что-то изменилось и вход закрылся.

Дверь открылась. Мягко, без скрипа, будто её открыли изнутри.

За дверью был тот же зал. Высокий свод, окно-колодец под потолком, глициния в круглом отделении с землёй, чёрные свечи на столах. Время здесь шло иначе; Виктор помнил это — и всё равно не был готов.

Официант узнал его сразу.

— Виктор.

— Да.

— Вас давно не было.

— Был занят.

— Все так говорят.

Он проводил Виктора к столу у стены. Виктор сел, повесил мокрое пальто на спинку соседнего стула и заказал чёрный чай с чабрецом. Официант кивнул и ушёл.

Телефон не ловил. Виктор проверил это по привычке: экран показывал время, но сеть была пустой. В «Восьми» время шло иначе, и это касалось не только часов.

Он достал лист Максима. Разложил на столе. Глаз смотрел вверх, в потолок, и в сине-золотом свете свечей казался чуть выпуклым.

Потом Виктор достал скетчбук и карандаш. Сначала он не собирался ничего рисовать — руки не любили пустоты. Затем взял салфетку из держателя, положил перед собой и начал на ней рисовать дверь. Ту самую, через которую вошёл. Тяжёлую ручку, облупленную краску, тень под ступенькой. Линия шла легко, карандаш был мягкий, салфетка тонкая, и дверь получалась лучше, чем он ожидал.

Он рисовал, пока не принесли чай. Потом отложил карандаш и посмотрел на рисунок. Дверь была как настоящая. Только без стены.

— Извините, — сказал он официанту. — Сквозняк сегодня будет?

Официант подумал.

— Будет. Через час.

— Я подожду.

— Хорошо.

Он ждал час. Час в «Восьми» — это не час в обычном понимании. Свечи горели и не таяли, чай остывал медленнее, чем должен был, и город снаружи, наверное, уже должен был потемнеть. Виктор смотрел на рисунок глаза, потом на рисунок двери, потом на свои руки. Он думал о Пёстром. О том, как туда идти. О том, кто пойдёт с ним. О том, сколько времени нужно, чтобы прошерстить весь пласт, — если это вообще возможно.

«Пёстрый — большой», — вспомнил он слова Штиха. Виктор тогда не придал этому значения. Теперь слова всплыли сами.

Сквозняк пришёл, когда Виктор уже начал думать, что официант ошибся. Он вошёл в зал боком, с огромной сумкой на плече, в чёрной кожаной куртке, с длинными волосами, мокрыми от дождя. Огляделся, ища свободный стол, и увидел Виктора.

— Виктор! — Он подошёл и поставил сумку на пол. — Ты чего здесь?

— Тебя жду.

— Меня? — Сквозняк удивился так искренне, что Виктор невольно улыбнулся. — Зачем?

— Садись.

Сквозняк сел напротив. Он был большой, широкий, с золотым зубом, который блеснул, когда он улыбнулся. От него пахло сыростью.

— Как кот? — спросил он.

— В порядке.

— Хороший кот.

— Хороший.

Виктор взял салфетку с рисунком двери и протянул её через стол.

— Это тебе.

Сквозняк взял салфетку, посмотрел. Потом на Виктора. Потом снова на салфетку.

— Это дверь.

— Дверь.

— Наша?

— Ваша.

Сквозняк засмеялся — громко, на весь зал, так что женщина за соседнем столиком подняла голову. Он сложил салфетку и убрал в карман куртки.

— Вот это я понимаю, — сказал он. — А то все деньги да деньги.

— За разговор.

— За разговор, — согласился Сквозняк. — Тогда говори.

Виктор помолчал, собираясь с мыслями. В «Восьми» было тихо; свечи за его столом горели ровно, сине-золотым, и в их свете всё казалось чуть ненастоящим, будто вывернутым наизнанку.

— Мне нужно в Кашгар, — сказал он.

Сквозняк перестал улыбаться.

— Зачем?

— Спросить.

— Про что?

— Про вещи.

— Про те самые из Ателье, про которые слухи ходят?

Виктор не ответил. Сквозняк посмотрел на него внимательно, без насмешки, и Виктор впервые заметил, что глаза у него не такие простые, как казалось.

— Понятно, — сказал Сквозняк. Он откинулся на спинку стула. — Туда не ходят просто так. Если тебе, конечно, не нужно прикупить пару баранов и горсть пряностей.

— Я знаю.

— Если ты о той стороне рынка, в которой торгуют не обычными вещами, то там отвечают только своим.

— Поэтому я здесь.

Сквозняк хмыкнул.

— Я не информатор, Виктор.

— Мне не нужен информатор. Мне нужно, чтобы меня представили.

— Кому?

— Тем, кто готов разговаривать.

— Таких много.

— Мне хватит одного.

Сквозняк молчал. Он смотрел на Виктора, и в его взгляде было что-то вроде уважения, смешанного с сомнением.

— Есть один человек, — сказал он наконец. — И второй. Но с новичками они обычно не станут вести дела.

— Я не новичок.

Сквозняк засмеялся, но тише.

— Ладно, — сказал он. — Завтра. У «Восьми». В полдень.

— Почему не сейчас?

— Не здесь.

Он обвёл рукой зал — свечи, глицинию, людей за столами.

— Здесь едят, — сказал он. — А такие дела делают не за столом.

— А где?

— Там, где нас не слышат.

Он встал, подхватил сумку.

— И ещё, — сказал он. — Не спрашивай про краденое в первый раз. Спроси про вещи. Про остальное они сами скажут, если, конечно, захотят.

— Почему?

— Потому что про этого таинственного вора говорят все. А про вещи — только те, кто знает.

Он поднял сумку на плечо и пошёл к выходу. У двери обернулся.

— В полдень, Виктор. Не опаздывай.

Дверь закрылась.

Виктор посидел ещё немного. Чай давно остыл. Он подозвал официанта и попросил счёт. Официант принёс маленькую книжечку, в которую был вложен листок с суммой.

Виктор открыл скетчбук, выбрал страницу с рисунком — чёрный кот на подоконнике, нарисованный вчера вечером, — и протянул официанту.

— За чай.

Официант посмотрел на рисунок. Потом на Виктора.

— Это много.

— На чай.

Официант улыбнулся — впервые за вечер — и ушёл.

Виктор сложил лист Максима, убрал его во внутренний карман, надел пальто и вышел.

На улице было темно. Дождь кончился, воздух стал чистым и холодным, и в лужах отражались фонари. Телефон ожил сразу, как только он вышел за дверь: экран загорелся, и на нём одна за другой появились строки — шесть пропущенных звонков от Кати.

Шесть.

Виктор посмотрел на них и набрал: «Еду домой».

Потом убрал телефон и пошёл к метро.

* * *

Дома пахло чаем и чем-то жареным. Катя сидела за столом, подперев щёку, и смотрела на телефон. Когда он вошёл, она не встала.

— Где ты был? — спросила она.

— Долго рассказывать.

— У меня есть время.

Виктор снял пальто, повесил его на крючок, разулся и сел напротив. На столе стояла чашка, давно остывшая, и тарелка с чем-то, что она, видимо, разогревала, а потом забыла.

— Я был у Максима, — сказал он. — Потом в «Восьми».

Катя подняла брови.

— Весь день?

— Почти.

— В «Восьми»? — Она выпрямилась. — Ты был там?

— Да.

— И не мог позвонить?

— Там не ловит.

— Шесть раз, Вик.

— Я знаю. Прости.

Она смотрела на него, и в её взгляде было не столько злости, сколько усталости.

— Ладно, — сказала она. — Рассказывай.

Он рассказал. Не всё в подробностях — про машину, про то, как Максим рисовал на колене, про их диалог.

— Максим согласился помочь, — сказал он. — Но не за так.

— Я знала.

— Да. Ты была права.

— Что он попросил?

— Вещь. Из сна.

Катя нахмурилась.

— Из сна?

— Да.

Он достал сложенный лист, развернул его и положил на стол между ними.

— Вот.

Катя посмотрела на рисунок. Долго. Потом подняла глаза.

— Это глаз.

— Так он говорит.

— Чей?

— Ангела.

Она не засмеялась. Виктор ждал, что она засмеётся — как засмеялся бы любой нормальный человек, — но она не засмеялась. Она смотрела на лист так, будто держала в руках не рисунок, а вещь.

— Он серьёзно?

— Похоже.

— А зачем ему?

— Сказал: не моё дело.

— И ты не спросил?

— Спросил.

— И что?

— Не моё дело.

Катя коротко засмеялась — нервно, без веселья.

— Ну да, — сказала она. — Конечно.

Она взяла лист двумя пальцами за угол, повернула к свету. Глаз смотрел в сторону. Палочки вокруг овала были неровные, цепочка обрывалась на середине.

— Месяц, — сказал Виктор. — У меня месяц.

Катя положила лист обратно.

— Значит, Пёстрый.

— Пёстрый.

— Придётся прошерстить весь пласт, — сказала она. — Из-за безделушки.

— Похоже.

— Весь.

— Я помню, какой он большой.

— Нет, — сказала она. — Я думаю, ты даже не представляешь насколько он велик. Наверное, даже у Ателье нет понимания о его масштабах.

Они помолчали.

— Ты мне не врёшь? — спросила Катя.

— Нет.

— Почему ты согласился так быстро?

Виктор посмотрел на рисунок. Потом на неё.

— Потому что сон — это место, — сказал он. — Я там был.

Она медленно кивнула. Она знала. Она всегда знала больше, чем говорила.

— Максим знает? — спросила она.

— Нет.

— И не должен?

— Нет конечно.

— Хорошо.

Она встала, взяла чайник, налила себе ещё чаю. Потом села. Потом посмотрела на него.

— Я пойду с тобой.

— Я знаю.

— Не в смысле «отпустишь». Я пойду.

— Я знаю.

— Хорошо.

— Я возьму отпуск, — сказала она. — В четверг у меня чтение, но я его перенесу.

— Не надо переносить.

— Надо. — Она посмотрела на рисунок. — Если мы собираемся прошерстить весь Пёстрый, я не хочу, чтобы ты делал это один.

Виктор хотел сказать, что она не должна. Хотел объяснить, что это его долг, что месяц он взял на себя. Но он знал, что она ответит, и знал, что будет права. Поэтому он промолчал.

Она поставила чашку на угол листа и Виктор увидел, как кривой глаз выглядывает из-под чашки, будто подглядывает. «Нет ничего страшнее каракулей Максима», — подумал Виктор и слегка поежился.

— Я не люблю, когда ты пропадаешь, — сказала она. — В следующий раз звони.

— Там не ловит.

— Выйди и позвони.

— Хорошо.

Она отпила чай. Виктор посмотрел на часы. Было начало двенадцатого.

Месяц на поиски частицы сна уже начался.