ХОЛОД. Перевал Дятлова

— Спасибо, — сказал он, пряча лист во внутренний карман. — Я передам это в штаб. Обязательно.

Римма посмотрела ему в глаза:

— Вы поедете?

— Поеду.

— Тогда найдите их, — сказала она, и глаза её, сухие, горящие, смотрели на него так, что в них было видно всё: и страх, и надежда, и то отчаяние, которое бывает только у живых, у тех, кто ещё может ждать. — Найдите их. Хоть как-нибудь. Хоть что-нибудь. Мы должны знать. Мы не можем просто... ждать и не знать.

Кротов ничего не ответил. Он сжал лист в кармане, и бумага хрустнула, и он почувствовал, как тепло её руки — Римминой руки, сестры погибшего — ещё лежит на его ладони, и понял, что теперь он не сможет уйти.

В комнату вошли трое: коренастый человек в военной гимнастёрке без погон — позже Кротов узнает, что это полковник Ортюков, с военной кафедры, — и двое в штатском, вместе с завкафедрой физвоспитания. Они закрыли дверь в дальний кабинет. Из-за двери доносились голоса — негромкие, напряжённые. Через десять минут дверь открылась, и полковник вышел, подошёл к доске с картой района и, не оборачиваясь, спросил:

— Кто из вас лично знаком с Игорем Дятловым?

Кротов шагнул вперёд. Он шагнул бы, даже если бы не хотел: ноги сами понесли его, как несли в феврале пятьдесят седьмого, когда он шёл по этому городу и не мог остановиться.

— Я.

Полковник поднял голову, посмотрел на него цепко, холодно, с той оценивающей внимательностью, какая бывает у людей, привыкших читать людей, как карты.

— Кто вы?

— Анатолий Кротов. Инженер-радиофизик. Я знал Дятлова по радиокружку. Он учил... — Кротов запнулся. — Мы вместе работали над приёмниками. Года три назад. Он отличный радист.

— Что вы знаете о его походах?

Кротов пожал плечами, стараясь, чтобы голос звучал ровно:

— Что он опытный. Что он водил группы на Алтай, на Саяны. Что он собрал рацию и связывался с соседней группой — это былов пятьдесят шестом, в Саянах. Что он всегда аккуратно готовил маршрут.

Полковник кивнул, как будто слышал ровно то, что хотел услышать, и повернулся к карте:

— Тогда считайте, что вы нам нужны. Смотрите: маршрут. Двадцать третьего января вышли из Свердловска. Ночь с двадцать четвёртого на двадцать пятое — в Ивделе, вокзал. Двадцать шестого — посёлок 41-го квартала, ночёвка в общежитии лесозаготовителей. Двадцать седьмого — переход на Второй Северный рудник, это уже заброшенный посёлок, бывший лагерный, там остался один целый дом — вот в нём ночевали. Двадцать восьмого утром с ними прощается Юдин — он заболел, радикулит, вернулся на попутке в 41-й квартал — и группа уходит в горы уже в девять человек. Дальше — только их собственные следы и костровища. Мы нашли несколько стоянок. Последняя — на реке Ауспии, это приток Лозьвы, тридцать первого января. Они там оборудовали лабаз, повесили на дерево продукты, чтобы облегчить рюкзаки для восхождения на Отортен. Дальше — следы поднимаются в горы. И всё.

Полковник замолчал, и в комнате стало тихо. Кто-то шмыгнул носом. Кто-то кашлянул.

— А теперь смотрите сюда, — сказал полковник, и палец его упёрся в карту, в серую отметку высоты, под которой мелко было вписано карандашом: «1079». — Первого февраля вечером они поставили палатку здесь, на склоне этой горы. Палатку мы нашли. Её не снесло, она стояла. Но в ней никого нет. Люди разрезали палатку изнутри, вышли на мороз, без тёплой одежды, и ушли вниз, к лесу. Там их тела. Больше мы ничего не знаем.

Кротов почувствовал, как пол уходит у него из-под ног. Он не услышал половину того, что полковник сказал потом — про группы, про самолёты, про технику, — он слышал только одно: «Люди разрезали палатку изнутри, вышли на мороз, без тёплой одежды, и ушли вниз, к лесу».

Разрезали изнутри.

Это было то, о чём он молчал полтора года. Это было то, что он видел тогда, в пятьдесят седьмом, — то, что делают люди, когда не могут больше оставаться внутри, когда что-то гонит их наружу, когда страх сильнее рассудка, сильнее мороза, сильнее инстинкта самосохранения.

Он молчал. Он стоял посреди комнаты, слушал, и молчал, и рука его леденела.

— Первый вопрос, — сказал полковник, обводя взглядом комнату. — Второго февраля они погибли или после? Тела ещё не нашли. Может быть, часть ещё жива. Мы ищем живых. Второй вопрос: что их заставило выйти из палатки в мороз, в ночь, без одежды? Кто-нибудь знает, что там было? Что за место — эта гора?

В комнате заговорили все сразу: охотники, туристы, солдаты — каждый со своей версией. Кто-то говорил про браконьеров из числа ссыльных, кто-то про беглых зэков, которых полно в этих лесах, кто-то про медведя-шатуна, который мог выпороть зверя из спячки и напасть на спящих, кто-то про то, что в этих краях, ещё с Ивдельлага, полно «нежелательных элементов». Полковник слушал, не перебивая, и по лицу его было видно, что ни одна версия его не убеждает.

— А вы что думаете, товарищ Кротов? — спросил он вдруг.

Кротов почувствовал, как все взгляды упёрлись в него. Он сглотнул, собрался, и сказал — не то, что думал, а то, что мог сказать:

— Я думаю, что искать людей надо там, где они были, а не там, где мы думаем, что они могли быть. Если они вышли из палатки и пошли вниз, к лесу, значит, они пошли туда за чем-то. Может быть, за дровами. Может быть, за помощью. Может быть, они хотели развести костёр. Если так — их надо искать у леса, у кромки, туда, куда ведут следы.

— Правильно мыслите, — сказал полковник, и в глазах его мелькнуло что-то похожее на уважение. — Мы так и сделаем. Группы пойдут по следам от палатки вниз, к лесу. Они обязательно что-нибудь найдут.

Он повернулся к карте, и Кротов понял, что разговор окончен. Но он не мог уйти, не спросив.

— Товарищ полковник, — сказал он. — Можно мне в одну из групп?

Полковник обернулся, посмотрел на него долго, внимательно:

— Вы инженер, Кротов. У вас работа. Зачем вам это?

Кротов промолчал секунду, подбирая слова. Потом сказал:

— Я знал человека, который был на этой горе. До них. В пятьдесят седьмом. В феврале.

В комнате стало тихо — так тихо, что было слышно, как за окном скрипит снег под чьими-то шагами.

— Что значит «был»? — спросил полковник, и голос его стал жёстче.

— Был. Ходил туда. С группой. Я помню, что про это место говорят. И я, — Кротов сглотнул, — я хочу быть там. Когда их найдут.

Полковник смотрел на него ещё секунду, потом кивнул:

— Поработаете в штабе. Полезен будете и здесь. Ступайте, товарищ Кротов. Завтра доложите в штаб поисковой операции — найдёте в спортклубе.

Кротов вышел из комнаты, и за его спиной дверь закрылась, отрезав гул голосов. Он стоял в тёмном коридоре, у стены, и дышал, и думал, что он только что перешёл какую-то черту, за которой уже не будет пути назад.

Он не пошёл домой. Он пошёл в библиотеку института, нашёл в справочнике атлас Урала, раскрыл его на развороте, где север Свердловской области лежал голым, белым, пустым — реки, горы, названия, которых нет на обычных картах, — и сел, и смотрел на этот разворот, и не мог оторваться, и рука его, лежавшая на атласе, холодела, и холодела, и холодела, пока не сделалась как лёд, и он подумал то, о чём думал каждую ночь уже два года: «Зачем я молчал. Зачем я тогда молчал».

Но прежде чем лечь и считать, он сделал ещё одно дело — то, что должен был сделать, чтобы заснуть.

Он разыскал Юдина.

Юрий Юдин — тот самый, кто ушёл из группы двадцать восьмого января, кто простился с девятью товарищами у Второго Северного, кто сел на попутку с возницей-литовцем и вернулся в посёлок 41-го квартала, — Юрий был теперь в Свердловске, вернулся в институт, и Кротов нашёл его в общежитии, в комнате на четырнадцать квадратных метров, где на стене висел вымпел «Победителю соревнований» и стоял чемодан с лыжными ботинками.

Юдин был молодой, худой, с усталым лицом и красными от бессонницы глазами. Он был единственным живым свидетелем последних часов группы, и он нёс это бремя, как человек нёс бы горящую лампу: осторожно, ни на секунду не выпуская из рук.

— Я всё рассказал, — сказал он, когда Кротов представился. — Всё, что помню. Спрашивайте.

— Расскажите мне, — попросил Кротов, — как они уходили.

Юдин закрыл глаза, и Кротов увидел, как на лице его появилось то выражение, какое бывает у человека, который пересматривает один и тот же кадр, один и тот же миг, сотни раз, в надежде узнать что-то новое.

— Двадцать восьмого утром. — сказал Юдин. — Стояли у дома, у того единственного целого дома во Втором Северном. Мороз был, градусов двадцать пять. Солнце — низко, белое, как прожектор. Они вышли — все девять, — и стали прощаться. Девушки смеялись, махали руками. Саша Колеватов... — голос его дрогнул, — ...он крикнул: «Не скучай, Юрка! Лови нас в Отортене!» Игорь подошёл ко мне, пожал руку, посмотрел в глаза — вот так, по-взрослому, — и сказал: «Если задержимся, не жди раньше четырнадцатого. Передай в спортклуб, чтобы зря не беспокоились». Я сказал: «Передам». А теперь... — Юдин сглотнул. — А теперь я сижу здесь и думаю: почему он сказал «если задержимся»? Он ведь никогда не задерживался. Он всегда приходил точно в срок. Он был такой... — Юдин поискал слово, — ...точный. Как часы.

Кротов молчал. Он слушал и молчал, и рука его леденела.

— А что ещё? — спросил он. — Как они были настроены? Весело? Тревожно?

— Весело, — сказал Юдин, и в голосе его послышалась горечь. — Они были весёлые. Зина пела. Люда фотографировала. Рустем сказал какую-то шутку — я не помню какую, все смеялись. Золотарев... — Юдин запнулся, — ...он стоял в стороне, не смеялся. Я запомнил: он стоял в стороне и смотрел на гору. На ту гору, куда они шли. И взгляд у него был какой-то... прощающийся. Как будто он знал, что больше не вернётся. Я тогда подумал: старый человек, чего ему бояться, он войну прошёл. А теперь я думаю иначе. Теперь я думаю, что он знал.

— Что знал? — тихо спросил Кротов.

— Не знаю. — Юдин покачал головой. — То ли о горе, то ли о себе. Я не знаю. Я знаю только, что я больше никогда его не видел.

Кротов сидел напротив него, на табуретке, в тесной комнате общежития, и чувствовал, как холод, который не отогревался, разливается по всему телу. Он знал теперь то, чего не знал час назад: не просто факты — свидетеля он теперь видел своими глазами, — он знал, что в этом походе было что-то, что ощущал даже тот, кто ушёл первым, что все они — и Юдин, и Золотарев, и сам Игорь — чувствовали, что идут навстречу чему-то, что не укладывается в понятия «маршрут» и «погода».

— Спасибо, — сказал он, поднимаясь. — Вы очень помогли.

— Помог? — Юдин горько усмехнулся. — Я им помочь хотел, а не вам. Я всю жизнь теперь буду думать — что я мог сделать. Ведь я мог остаться. Я мог пойти с ними. У меня был радикулит, я не мог идти быстро, но я мог пойти. А я сел в эти сани, на эту попутку, и уехал. И вот они... — он замолчал и посмотрел на Кротова, и в глазах его стояли слёзы. — Найдите их, товарищ Кротов. Хоть что-нибудь. Хоть весточку. Родители с ума сходят.

— Найдём, — сказал Кротов, и сам не знал, откуда в нём взялась эта уверенность, эта твёрдость, это обещание, которое он не имел права давать. — Найдём. Я обещаю.

Он вышел из общежития в ночь, в синий, морозный, звёздный воздух, и пошёл по улице, и думал, и не мог остановиться думать. Он думал о Золотареве, который стоял в стороне и смотрел на гору с прощающимся взглядом. Он думал об Игоре, который сказал «не жди раньше четырнадцатого» — и положил в коробку обратные билеты именно на четырнадцатое. Он думал о том, что в этом походе было что-то, что знали все — все девять, — но никто не сказал вслух. И он, Кротов, который не был в этом походе, который видел эту гору только один раз, в пятьдесят седьмом, — он знал, что это было.

Это была гора.

Он вернулся домой, не помня дороги. Он помнил, как лежал на кровати в темноте, не зажигая света, и смотрел в потолок, и считал, и считал, и считал — дни, ночи, часы, которые можно было бы подарить тем, кого уже не вернуть, — и как рука его, ледяная рука, лежала поверх одеяла, и он думал: «Если я уеду завтра, я не успею. Если я уеду послезавтра, я не успею. Если я не уеду никогда, я не прощу себя никогда».

Наутро он позвонил на работу и сказал, что болен.

Он не был болен. Он был здоров, как никогда, — собран, ясен, твёрд, — и впервые за долгое время он знал, что делать. Он достал со дна шкафа старый рюкзак — тот самый, с которым ходил в горы пять лет назад, — и вытряхнул из него пыль, и стал собирать вещи, и руки его двигались ровно, спокойно, как будто делали это вчера: свитер, штормовой костюм, сухари, спички, нож, аптечка. Он собирался не на работу, не в отпуск. Он собирался туда, где не был два года, — туда, куда поклялся никогда не возвращаться.

Холатчахль.

Он говорил себе, что едет спасать, что девять человек его друга — нет, не друга, он не смел даже называть Игоря другом, — что девять человек ждут помощи, что там, на горе, в мороз, в ночи, лежат сейчас, быть может, ещё живые люди, и только он, Кротов, знает, что гора эта — не просто гора, и что искать надо не под снегом, а...

Нет. Он не знал, где искать. Он знал только одно: он должен быть там. Должен был быть там ещё два года назад. Должен был быть там в ту ночь, когда стоял на этой горе и видел, как из тьмы поднимается свет, и молчал, потому что был молод и глуп и не понял, что видел, — а теперь, когда он понял, было уже поздно, и всё, что ему оставалось, — это ехать и смотреть, и считать, и помнить.

Он собрал рюкзак за сорок минут.

Потом он сел на пол, рядом с рюкзаком, и заплакал — коротко, зло, один раз, спрятав лицо в ладони, — и встал, и вытер лицо, и вышел из дома, потому что день был только начавшийся и впереди у него была дорога.

Перед выходом он задержался у двери, обернулся на комнату — на стол со схемами, на кровать, на холодное окно, — и подумал о том, что, может быть, больше никогда сюда не вернётся. Эта мысль не испугала его. Она показалась ему естественной, как будто он всегда знал, что однажды кончит вот так: соберёт рюкзак, закроет дверь и уйдёт туда, где лежит гора. Он взял с вешалки старую меховую шапку — ту, в которой ходил тогда, в пятьдесят седьмом, — и надел её, и почувствовал, как холодная, слежавшаяся шерсть касается лба, и это прикосновение, это воспоминание, было как рукопожатие с кем-то, кого он давно не видел.

Он вышел. На улице было морозно, солнечно, бело; снег скрипел под ногами, как крахмал; город готовился к празднику: к двадцать первому съезду партии, к весне, к жизни. Кротов шёл по этой улице среди живых, среди тех, кто не знал, — и чувствовал себя чужим, как человек, который пришёл с войны: он слышал другие звуки, он видел другие цвета, он нёс внутри себя тот гул, который не слышал никто другой.

Он купил билет на Ивдель.

Вокзал в тот день был полон: солдаты, студенты, командированные, бабы с корзинами, мужики с мешками, дым, пар, гул, запах дороги. Кротов протолкался к кассе, взял билет до Ивделя, и когда кассирша, глядя на него поверх очков, спросила: «Надолго ли?» — он ответил: «Не знаю». И это «не знаю», сорвавшееся с его губ легко, как дыхание, было правдой, от которой ему стало спокойно.

Он стоял в зале ожидания, у окна, с рюкзаком у ног, и смотрел, как за окном сгущаются синие сумерки, как загораются огни, как снег, розовый от заката, становится фиолетовым, а потом чёрным. Он думал о Римме Колеватовой, которая ждала вестей о брате, и о Юдине, который не мог простить себе попутку, и о девятерых, которые лежали там, на горе, — или, может быть, ещё боролись, и звали, и ждали, когда кто-нибудь придёт.

И в этот момент он увидел её.

Она стояла у расписания, в пальто, с чемоданом, и смотрела на билет в своей руке так, как смотрят на вещи, которые невозможно объяснить: с недоумением, с отчаянием, с упорством. У неё было красивое, строгое лицо, лицо человека, привыкшего принимать решения, и тёмные волосы, выбившиеся из-под шапки, и он, сам не зная зачем, остановился рядом и спросил:

— Тоже в Ивдель?

Она подняла голову. Глаза у неё были серые, светлые, очень прямые, и в них стояло то же, что стояло в нём самом: ледяная тревога, спрятанная за спокойствием.

— Да, — сказала она. — В Ивдель. А вы?

— Я тоже.

Он не спросил, кто она. Она не спросила, кто он. Они оба знали: люди с билетами на Ивдель в середине февраля едут по одному делу, и дело это называется одним словом, которое они пока не могли произнести вслух: спасатели.

Они сели в один вагон. Она — у окна, он — через проход. Они не разговаривали вначале — каждый молчал своё, — но когда поезд тронулся, и город поплыл назад, и за окном развернулась белая, пустая, бесконечная ночь, она вдруг сказала, не поворачивая головы:

— Вы знаете, что снег тут не такой, как в городе?

— Какой же?

— Он пахнет. В городе снег — это вода. А тут, за Ивделем, снег — это... — она поискала слово, — ...это лёд, который спит. Запах такой, будто кто-то очень давно здесь живёт, и ему всё равно, кто придёт.

Кротов посмотрел на неё. В профиль, в синем свете вагонной лампы, она была почти красива — нет, она была красива, — но красота её была не той, к которой привыкают глаза: она была изнутри, из спокойствия, из той тихой, твёрдой собранности, которая видна у людей, идущих на своё дело.

— Вы врач? — спросил он.

— Судмедэксперт. — Она сказала это спокойно, без тени смущения. — Меня вызвали. На случай, если понадобится... — она запнулась. — Понимаете, когда пропадают люди зимой в горах, то обычно находят не тех, кого искали. Меня попросили помочь с опознанием, если понадобится.

Она сказала «если понадобится», но оба знали, что это «если» не настоящее, что её вызвали не «на случай», а потому, что уже понадобится — скоро, в любую минуту.

— Это ваш первый такой выезд?

— Нет. Я работала в зоне, на следственных действиях. Я видела... — она замолчала, подбирая слова, и добавила тихо: — Я видела многое. Но это другое. Это я чувствую сердцем.

Она повернулась к нему, и глаза её, серые, прямые, встретились с его глазами.

— А вы кто? Вы не из штаба. Я видела штабных — у них глаза другие. У вас глаза человека, который знает что-то, чего не знает никто.

Кротову стало холодно. Не снаружи — внутри. Он сидел, смотрел на неё, в эти серые глаза, которые видели больше, чем должны были видеть, — и чувствовал, как стена, которую он строил полтора года, рушится, как старый лёд на весенней реке.

— Я тоже был там, — сказал он, и голос его дрогнул. — Два года назад. На той горе. Я видел то, чего не должен был видеть. И я молчал.

Он замолчал, потому что слова кончились, а то, что было внутри, не укладывалось ни в какие слова. Елена — теперь он знал её имя — не спрашивала. Она просто смотрела на него, и в её серых глазах было что-то, чего он не ожидал: понимание.

— Если хотите, — сказала она тихо, — расскажите мне. Потом. Когда будем на месте. Здесь, в вагоне, все спят, и стены, — она чуть улыбнулась, — стены тут не из таких, как в ваших институтах. Расскажите мне всё. Я умею слушать.

Снег шёл за окном. Поезд нёс их на север, в ночь, навстречу горе.

Роман Кротова и Верещагиной не начался на вокзале. Он начался на полтора года раньше, в ту ночь, когда он стоял на Холатчахле и видел свет, и молчал, и не знал, что девочка, которая в эту ночь видела сон про бабушку и гору, через полтора года возьмёт билет на тот же поезд, на ту же станцию, по тому же делу, — и что гора уже знает об этом.

Но это будет потом. А сейчас он просто сидел в вагоне, напротив незнакомой женщины с серыми глазами, и слушал, как перестукивают колёса, и чувствовал под рёбрами тот самый холодный, тяжёлый, тугой ком, который он так долго учился не замечать, — и который теперь разворачивался, рос, звал.

Поезд тронулся в двадцать часов десять минут.

Снег шёл. В окне, за спиной уходящего Свердловска, стояла белая, ровная, бесконечная тьма, и в этой тьме, где-то на севере, за сотни вёрст, лежала гора, и гора ждала, и гора помнила, и гора знала, что он едет.

Анатолий Кротов положил руку на ледяное стекло.

Рука его была тёплая.

Он не знал, последний ли это раз, когда она тёплая.