ХОЛОД. Перевал Дятлова

— Искать будем по рекам, — сказал полковник, выпрямляясь. — Лозьва, Ауспия. Группы — Аксельрод, Гребенник, Слобцов. Военных — по флангам. Собаки пойдут потом, с МВД. Манси — проводниками.

— Манси? — переспросил Кротов, и сам не заметил, как произнёс это вслух.

Полковник посмотрел на него.

— Вы уже здесь, товарищ Кротов. Хотите в группу?

— Хочу.

— Куда?

— Туда, где Ауспия. Туда, где Отортен. Туда, где Холатчахль.

При последнем слове — Холатчахль — полковник на секунду замер, и лицо его, лицо человека, привыкшего не показывать удивления, на миг дрогнуло.

— Откуда вы знаете это название?

— Слышал. В горах такие вещи знают все.

— Вам не говорили, что охотники-манси это место называют Гора Мёртвых?

— Говорили. — Кротов помолчал. — И поэтому мне туда надо.

Полковник посмотрел на него долго, внимательно, как смотрят на человека, в котором чувствуют что-то непрочитанное, и кивнул:

— Идёте со Слобцовым. Утром вылет. Сейчас — на склад, получите снаряжение. И вот что, Кротов. В этой операции есть люди, которым задают вопросы, и люди, которые их не задают. Вы у нас — человек, который не задаёт. Понятно?

— Понятно.

— Хорошо. Ступайте.

Кротов вышел из штаба, и снег, сухой, колючий, ударил ему в лицо, как обухом. Он постоял на крыльце, переводя дыхание, и почувствовал, как кто-то тронул его за плечо. Он обернулся.

Рядом с ним, склонившись над обрывком бумаги, стояла она — та, что ехала с ним в поезде. Она чертила что-то на листке — стрелки, кружки, похоже на схему кровеносной системы, — и, подняв голову, увидела его.

— Вы тоже слышали? — спросила она. — Про манси? Про гору?

— Да.

Она помолчала, потом протянула ему листок:

— Меня зовут Елена Верещагина. Я врач. Судмедэксперт. Меня прикомандировали к поисковой группе — на случай, если... — она запнулась, и взгляд её стал твёрже, — ...если понадобится квалифицированная помощь. А это — схема. Я её нарисовала, чтобы не забыть. Тут сердце, тут сосуды... — она усмехнулась, — ...а тут — палатка. Люди делают это одинаково.

Кротов посмотрел на листок. Под схемой, в углу, неровным женским почерком было написано: «Гора. Холатчахль. Вспомнить, как пахнет тепло».

Он поднял глаза.

— Что значит «вспомнить, как пахнет тепло»?

Елена пожала плечами, но в плечах её, в этом движении, было не равнодушие, а что-то другое — осторожность, нежелание сказать слишком много.

— Это из детства. У меня бабушка в этих местах жила, под Ивделем, в тайге. Она говорила: «Когда тебе по-настоящему холодно, ты вспомни, как пахнет тепло, и ты его найдёшь». Я тогда не понимала. А теперь, вот, еду. И думаю.

— А что ещё говорила ваша бабушка?

Елена посмотрела на него, и глаза её, серые, прямые, на мгновение стали совсем другими — тёмными, глубокими, как будто из них выглянул кто-то очень старый.

— Она говорила, — сказала она тихо, — что под горой, где Холатчахль, спит бабушка. Тамошняя бабушка. Не моя. Другая. Что она спит, и изредка просыпается, и когда просыпается — забирает у людей тепло. И что ходить туда зимой нельзя. Никогда.

Она подняла глаза.

— Я всю жизнь думала, что это сказка.

Кротов смотрел на неё, и сердце его колотилось — ровно, глухо, тяжко, — и он понял, что то, о чём он молчал полтора года, подходит к нему само, с другого конца, из уст человека с серыми глазами, который не знает, кто он, и не знает, что он знает.

— Это не сказка, — сказал он, и голос его прозвучал так, как будто произносил эти слова кто-то другой. — Я был там. В пятьдесят седьмом. В феврале.

Елена замерла.

— Что?

— Я был там. В пятьдесят седьмом. — Кротов сглотнул. — Мы... я был в составе группы, которая обслуживала... неважно что. Важно другое: я стоял на этой горе ночью, и я видел свет. — Он замолчал, потому что слова кончились. — И я молчал. Полтора года молчал. И теперь у меня есть возможность...

Он не договорил. Елена взяла его за руку — за ту самую, ледяную, — и он почувствовал тепло, обычное человеческое тепло, и от этого теплота её ладони показалась ему чудом.

— Пойдёмте, — сказала она. — Пойдёмте со мной. Я знаю, где здесь можно поесть горячего. И вы мне расскажете всё. Всё, что видели. Потому что если это правда, то нам есть о чём молчать вместе.

Они пошли по посёлку, по белой, замершей улице, мимо сугробов, мимо собак, которые провожали их взглядами, — и Кротов рассказывал.

Он рассказывал о феврале пятьдесят седьмого, о той ночи, когда он, молодой инженер, в составе «обслуживающей группы» стоял на Холатчахле — там проводились испытания, он не мог сказать какие, но это были испытания, связанные с холодом и звуком, — и о том, как в полночь из-под снега, из расщелины, из глубины горы поднялся свет — бледно-голубой, огромный, живой, — и как его начальники, испуганные, сворачивали лагерь, и как один из лаборантов, молодой парень, всю ночь не мог прийти в себя и повторял: «Она шептала. Она шептала мне моё имя», — и как их вывезли оттуда через два дня, и как подписали бумаги о неразглашении, и как Кротов молчал, и спал, и не спал, и молчал.

— Вы думаете, это была она? — спросила Елена, когда он закончил. — Та самая бабушка?

— Я не знаю, что это было. Я знаю только, что это было. И что это не ушло из-под горы. Оно там. Ждёт.

Елена долго молчала, глядя перед собой на белую улицу, на сугробы, на дым, поднимающийся из труб, и потом сказала тихо, почти шёпотом:

— Я думала, я одна такая сумасшедшая. У меня с детства — сны. Про гору, про снег, про лицо, которое смотрит из-подо льда. Бабушка говорила, что это горная память. Что гора помнит всех, кто приходил, и что иногда — очень редко — она зовёт. Зовёт тёплых. — Она повернулась к нему. — Знаете, что самое страшное в моих снах? Не то, что я вижу. А то, что мне там тепло.

Кротов почувствовал, как мурашки пробежали по спине.

— Нам надо найти их. — Голос его был глухим. — Надо найти, пока они... пока они ещё люди. Пока она не...

— Не забрала их память, — договорила Елена за него, и от того, что она знала это слово, от того, что она думала так же, как он, ему стало и страшно, и легко, — страшно, потому что это значило, что они оба не сумасшедшие, — легко, потому что это значило, что он больше не один.

Они сидели в столовой — маленькой, прокопчённой комнатке при вокзале, где за деревянными столами пили чай мёрзлые люди, — и ели горячую картошку с тушёнкой, и грели руки о кружки, и говорили, и молчали. За окном темнело, и снег шёл, и снег шёл, и снег шёл, и в этом белом, беззвучном потоке было что-то от той вечности, о которой они оба старались не думать.

Кротов рассказал ей про Римму Колеватову, про Юдина, про коробку с обратными билетами, которую он ещё не видел, но уже представлял. Елена слушала, не перебивая, и когда он замолчал, сказала:

— Я завтра поеду смотреть палатку. Меня попросили — как врача, чтобы... — она помолчала, — ...чтобы оценить, что там могло случиться. С точки зрения медицины. Если вы хотите, поедем вместе.

— Да, — сказал Кротов. — Хочу.

Он не сказал ей, что боится. Он не сказал ей, что, перешагнув порог той палатки, он, возможно, перешагнёт порог, за которым его ждёт воспоминание, которое он так долго хоронил. Он не сказал ей, что его ледяная рука, рука, которая не отогревалась два года, — холоднее всего рядом с этой горой, ближе всего к ней, в этих местах, где воздух, казалось, помнит всё, что когда-либо здесь случалось.

Но она знала. Она видела его насквозь — и не потому, что была врачом, а потому, что сама несла в себе ту же зиму.

За ужином, когда тарелки опустели и чай остыл, Елена вдруг спросила:

— А вы женаты, Анатолий?

Он поднял голову, удивлённый, — вопрос застал его врасплох.

— Нет. А вы?

— Нет. — Она улыбнулась, но улыбка её была невесёлой. — Не замужняя, не вдова, не разведённая. Просто... женщина, которая выбрала работу. Знаете, что моя бабушка говорила про таких, как мы? Она говорила: «Тех, кого зовёт гора, нельзя держать дома». Я сначала думала, что это про охотников. А потом поняла, что это про всех, кто слышит гору. Врачи, инженеры, солдаты — все, кто едет, когда зовут. Нас нельзя держать дома.

— И вас звали часто?

— Достаточно. Я работала в Свердловске, в бюро судмедэкспертизы. Видела всякое. И всё время — вы не поверите — всё время мне снился один и тот же сон. Будто я стою на белой горе, а вокруг снег, а подо мной, глубоко, кто-то дышит. Я просыпалась и не могла понять, где я. А теперь я поняла: я не сны видела. Я это место видела. Я здесь была. Не телом — душой, памятью, кровью. Как будто гору передали мне по наследству, как бабушка передаёт внучке старинный платок.

Кротов смотрел на неё, слушал, и понимал, что она говорит правду — ту самую правду, которую он сам носил в себе, но не умел назвать словами.

— Вы знаете, — сказал он медленно, — я не верю в наследство, в платки, в сны. Я инженер. Я верю в схемы, в расчёты, в то, что можно пощупать. Но когда я увидел вас на вокзале... — он запнулся, подбирая слова, — ...я почувствовал, что знаю вас. Что мы уже стояли где-то рядом. Может быть, на той горе. Может быть, в тот самый момент, когда... — он не договорил.

— Когда гора звала, — договорила Елена, и глаза их встретились.

Они сидели и смотрели друг на друга, и в комнате, среди чужого, холодного, вокзального быта, было что-то, что не поддавалось объяснению: два человека, которые встретились на краю света, почувствовали друг друга, как чувствуют родную кровь, — и это было страшно, потому что это было больше, чем симпатия, и больше, чем совпадение. Это было как будто они оба ответили на один и тот же зов.

Кротов взял её за руку — просто так, — и она не отняла. Они сидели, держа друг друга за руки, у кружки с остывающим чаем, в этой маленькой, обшарпанной столовой на краю света, и за окном шёл снег, и где-то за сто вёрст гора дышала во сне.

Потом пришёл Матвей.

Они не видели, как он вошёл, — он появился в комнате бесшумно, как тень, как снег за окном, — невысокий старик с узким, тёмным, морщинистым лицом, со светлыми, выцветшими глазами, в меховой шапке и в распахнутой парке, от которой пахло дымом и мокрым мехом. Он сел за их стол, не спрашивая разрешения, — сел так, как садятся люди, привыкшие, что им везде есть место, — и положил на стол перед собой свёрток, и стал ждать, глядя на них светлыми, неподвижными глазами.

Кротов и Елена переглянулись.

— Вы... к нам? — спросил Кротов.

— К тебе, — сказал старик. Голос у него был низкий, хриплый, с той особой гортанной певучестью, какая бывает у людей, выросших среди тайги. — Ты — Кротов? Инженер, который видел свет на горе?

Кротову стало холодно.

— Откуда вы знаете?

— Гора шепчет, — сказал старик, и глаза его, светлые, как лёд, не моргнули. — Она шепчет про тебя, инженер. Она говорит: «Идёт человек, который видел меня, но не назвал по имени». Я — Матвей. Охотник. Манси. Меня привезли в штаб — проводником. Сказали: веди русских туда, где они ищут. А я пришёл к тебе, потому что ты — единственный, кто знает, куда идти, и не врёт всем, что идёт просто так.

Елена тихо отодвинула стул.

— А вы откуда знаете, что он видел свет? — спросила она.

Матвей медленно перевёл на неё взгляд, и в глазах его мелькнуло что-то — узнавание, удивление, древняя, старая тоска.

— А ты, девушка, — сказал он, — ты откуда знаешь про гору, а? Ты спала-спала, а гора тебе снилась. Я знаю такие глаза. Такие глаза бывают у тех, кого она звала в детстве. У нас, у манси, таких было двое за сто лет. Теперь — ты.

Елена не ответила. Она сидела, не шевелясь, и смотрела на старика, и в её серых глазах Кротов увидел тот самый глубокий страх, который она прятала, — и понял, что она тоже узнала в этом человеке что-то, что нельзя объяснить.

— Расскажи мне, дед, — сказал Кротов тихо. — Про гору. Про то, что там спит. Про бабушку, о которой ты думаешь, когда смотришь на Холатчахль.

Матвей долго молчал. Потом он развернул свёрток, который положил на стол, — и в нём оказалась старая, выцветшая фотокарточка: молодая женщина с тёмным, строгим лицом, в платке, смотрела с неё, не улыбаясь.

— Моя мать, — сказал Матвей. — Её звали Аймани. Она умерла, когда мне было семь. Её схоронили у горы, у Холатчахля, потому что она родилась у этой горы и у горы хотела лежать. И вот что, инженер. Когда я был мальчишка, я слышал, как старики говорили: гора — это не гора. Это женщина. Огромная, старая женщина из льда и земли, которая спит. Она спит тысячи лет. И когда она спит, ей снится тепло. А когда она просыпается — она ищет, кто бы её согрел. Она собирает тёплых, как собирают дрова, и греется ими, и помнит их всех, каждого, по имени. Это не зло, — Матвей поднял глаза, и Кротов увидел в них что-то, от чего у него защемило сердце, — это голод. Понимаешь, инженер? Это не зло. Это голод. Она не убивает — она собирает. Как бабушка собирает внуков, чтобы они спали рядом и ей не было холодно.

В комнате стало тихо. Снег стучал в окно. Где-то вдалеке завыла собака — тонко, тоскливо, по-зимнему.

— И те девять человек, — тихо сказала Елена. — Они там. У неё.

Матвей посмотрел на неё, и глаза его были старые, древние, как сама гора.

— Они у неё, — сказал он. — Она спит, и они у неё, тёплые, в её памяти, как семена в земле. Она не отдаст их просто так. Она отдаст их только тому, кто придёт к ней не за ними, а за ней самой. Тому, кто помнит её имя.

— Какое имя? — спросил Кротов.

Матвей долго смотрел на него, и потом сказал — тихо, нараспев, как говорят старики, когда рассказывают самое дорогое:

— Томтэ-Аква. Так звали её наши старики. На нашем языке это значит... — он замялся, подбирая слово, — ...«спящая бабушка». Но это не то, что ты думаешь. Это не она. Это имя — от неё. Когда она спит, она называет себя сама. Томтэ-Аква. Спящая бабушка. Ей не нужны имена людей, инженер. Ей нужно, чтобы её назвали. Тогда она просыпается по-настоящему. И тогда...

Он замолчал, и не договорил, и Кротов не стал спрашивать, потому что понял: это знание — не для того, чтобы задавать вопросы. Это знание — для того, чтобы нести его, как несут груз, до самого конца.

Ночью, в комнате, которую им выделили в школе — две кровати, печка, морозное окно, — Кротов лежал без сна и смотрел в потолок. За стеной, в соседней комнате, спала Елена; он слышал сквозь стену её тихое, ровное дыхание. Снег шёл. Ветер гудел в трубе. И где-то за сто вёрст, за лесами, за перевалами, лежала гора, и под ней дышала во сне Томтэ-Аква, и ей снились тёплые.

Кротов поднял руку и посмотрел на неё в темноте. Рука была холодная. Она была холодная со вчерашнего дня, с того самого мига, когда за его спиной в коридоре прозвучало имя — Дятлов. Он потёр её, растёр, сжал в кулак — тепло не приходило.

«Ты уже её часть, — сказал ему внутри голос, похожий на голос Матвея. — Твоя рука уже согревает её. Она уже помнит тебя. Ты уже идёшь к ней, и она знает, что ты идёшь».

Он зажмурился, закусил губу, приказал себе не думать. Но мысли не уходили. Мысли стояли перед ним, как девять теней, — девять человек, которые шли на эту гору и не вернулись, и которые теперь были там, тёплые, в её памяти, как семена в земле.

— Я приду, — прошептал он в темноту. — Я приду за вами. Только посмейте подождать меня. Только посмейте не остыть окончательно.

За стеной, сквозь ровное дыхание Елены, ему послышался ответ — низкий, тягучий гул, похожий на вздох, который шёл не из-за стены, а откуда-то из-под земли, из-под снега, из глубины.

Он закрыл глаза, и снег шёл, и гора дышала, и завтра приближалось, как приближается к спящему кромка сна: медленно, неумолимо, по сантиметру за вечность.

Утром, на рассвете, Кротов вышел из школы и увидел Ивдель в розовом снегу, в морозном дыму, в низком, красно-золотом солнце, которое не поднималось, а стлалось по земле, как туман. Посёлок просыпался: хлопали двери, скрипели нары под санями, пахло хлебом, дымом и морозом. У колодца стояли бабы с вёдрами, у забора — мальчишки с санками, и всё это было такое обычное, такое живое, такое человеческое — и всё это стояло на краю огромной, белой, молчаливой пустоты, где начиналась тайга.

Кротов дошёл до окраины, до последних домов, за которыми уже не было ничего, кроме снега и леса, и остановился, и посмотрел на север. Там, за горизонтом, за лесами, лежала она — гора. Он не видел её, он знал, что не увидит отсюда, но он чувствовал её: как чувствуют родного человека, который ушёл в другую комнату и молчит.

— Далеко ли до неё? — спросил он у подошедшего сзади Матвея.

Старик остановился рядом, посмотрел туда же, куда смотрел Кротов, и сказал:

— До неё — шестьдесят вёрст. А до неё, — он тронул рукой свою грудь, — до неё — вот столько. Она везде, инженер. Она — это зима.

— Вы вернётесь с нами? — спросил Кротов. — В штаб? Проводником?

Матвей долго молчал, глядя на север. Потом сказал:

— Не хочу туда, где найдут мёртвых. Не хочу туда, где она взяла. Но если ты идёшь — пойду и я. Ты — единственный, кто говорит с ней правду. Ты не боишься её — ты её боишься, но не врёшь, что не боишься. Такие, как ты, ей нужны. Она ждёт, когда кто-нибудь придёт и скажет ей имя.

— Она злая? — тихо спросил Кротов.

Матвей посмотрел на него — долго, своими светлыми, выцветшими глазами, в которых стояла тысяча зим, — и сказал:

— Ветер злой? Снег злой? Мороз злой? Ты скажешь — нет, это природа. А для тех, кто умер от него, — он злой. Она не злая, инженер. Она — как зима. Она просто есть. И она очень, очень старая. Она старше наших богов. Старше камней. Старше самой памяти. И она помнит всё. Всё, — повторил он, и голос его дрогнул. — Она помнит мать мою. Она помнит тех, кто приходил до неё. Она помнит всех, кто когда-либо был тёплым на этой земле. И когда она спит, ей снится, что они все живы. А когда просыпается — она ищет их, потому что ей холодно без них.

Кротов не нашёл слов. Они стояли на краю посёлка, на краю света, и смотрели на север, где лежала гора, и снег шёл, и гора дышала, и завтра — уже сегодня — приближалось.

В штабе, куда они вернулись, было ещё людно и ещё тревожнее, чем накануне. Прибыли новые люди: летчики, связисты, кинологи с собаками — две овчарки, Альма и Байкал, — и охотники-манси, которых привезли из соседних стойбищ: двое, старик и молодой парень, в меховых малицах, с тёмными, непроницаемыми лицами. Они стояли у стены, отдельно от всех, и молчали, и Кротов заметил, как они переглянулись, когда услышали название горы на карте.

Полковник Ортюков собрал всех в большой комнате, развернул карту, воткнул в неё флажки и обвёл карандашом район поисков — огромный, белый, пустой треугольник между реками Лозьва и Ауспия, с горами 1079, 880, 1182, с Отортеном и Ойко-Чакуром.

— Товарищи, — сказал он. — Поисковая операция начинается. В следующие дни в район будут высажены группы: Аксельрод, Гребенник, Слобцов. С ними — военные, сапёры с миноискателями, кинологи, радисты. Задача — прочесать долины Лозьвы и Ауспии, найти следы группы Дятлова, найти саму группу. Искать будем и с воздуха: самолёт Ан-2 будет облетать район, искать следы, палатку, людей. Если группа жива, она должна оставить следы. Если она не жива... — полковник помолчал, — ...мы всё равно должны найти их и вернуть домой. Это наш долг.

Он замолчал, и в комнате стало тихо. Кто-то кашлянул. Кто-то переступил с ноги на ногу.

— Вопросы?

— Разрешите, товарищ полковник, — подал голос один из манси — старик. — Можно слово.

— Говорите.

Старик вышел вперёд, встал перед картой, и Кротов увидел, как он смотрит на неё — не так, как смотрели остальные: не на линии, не на флажки, не на расстояния, — а как смотрят на то, что знают лучше карты.

— Туда не надо ходить, — сказал старик. — Туда, где эти горы. Это плохое место. У нас так говорят: гора Холатчахль — это место, куда не ходят. Там спит... — он запнулся, подбирая слово, которое было бы понятно всем, — ...там спит то, что у нас называют Томтэ-Аква. Спящая бабушка. Она спит. Разбудить её — беда. Большая беда. Наши деды не ходили туда. Мы не ходим. Кто ходил — не возвращались. И те русские, что пропали, — старик посмотрел на карту, и голос его стал тише, — они ушли туда. Они у неё. Она взяла их. Не ходите туда. Вы не найдёте их. Вы найдёте только то, что она отдаст. А она отдаст не всё.

В комнате повисло напряжённое молчание. Кто-то из молодых туристов хмыкнул, кто-то переглянулся, но старик говорил так, что смеяться не хотелось.

— Вы суевериям не верьте, дед, — сказал капитан Чернышёв, командир конвойных, и голос его был спокойным, как у человека, который видел многое и не верит ни во что. — Мы найдём их. Мы люди, мы всё найдём.

— Найдёте, — сказал старик, и в голосе его не было спора, а было сожаление. — Найдёте. Только то, что вы найдёте, вам не понравится. И когда вы уйдёте, она останется. Она всегда остаётся.

Он отошёл к стене и встал рядом с Матвеем, и они переглянулись, и Кротов увидел в этом взгляде то, что нельзя было передать словами: они знали. Они оба знали, что русские найдут не то, что ищут, и что гора не отдаст то, что взяла.

После собрания Кротов подошёл к Матвею.

— Вы пойдёте с нами? — спросил он.

— Пойду, — сказал Матвей. — Не потому, что хочу. Потому что надо, чтобы кто-то из нас был там, когда вы найдёте. Чтобы сказать вам, что вы видите. Чтобы вы не сошли с ума, когда увидите.

— Вы видели её? — тихо спросил Кротов. — Томтэ-Акву?

Матвей долго молчал. Потом поднял левую руку, стянул рукавицу и показал Кротову ладонь. На ладони, на старой, морщинистой коже, Кротов увидел след — странный, бледный, ровный круговой ожог, какого не бывает ни от огня, ни от металла: тонкое кольцо, идеально круглое, как будто кто-то приложил к ладони ледяную печать.

— Дважды, — сказал Матвей. — Дважды я видел её. Первый раз — когда был мальчишка, ходил к горе, не послушал деда. Второй раз — три года назад, зимой, когда пошёл спасать лосиный след и заблудился. Она вышла мне навстречу. Не та, что спит, — та, что помнит. Она взяла мою руку, вот так, — он сжал кулак, — и отпустила. И сказала мне слово. Одно слово. Я не скажу его тебе, инженер. Оно не для людей. Но с тех пор я знаю: она не злая. Она — старая. И она ждёт. Ждёт, когда кто-нибудь придёт и назовёт её по имени. Не как охотника — как внука: «Бабушка, я пришёл». Тогда она проснётся по-настоящему. И тогда, — Матвей поднял на Кротова светлые глаза, — тогда она, может быть, отдаст тёплых. А может быть, заберёт всех, кто рядом.

Кротов смотрел на старика, на эти светлые глаза, в которых стояла тысяча зим, — и понимал, что не верить Матвею нельзя. Не потому, что у него был след на ладони. Потому, что Кротов сам видел свет.

«Бабушка, я пришёл», — повторил он про себя, и от этих слов, от их простоты и их древности, у него побежали мурашки по спине.

В тот же вечер в Ивдель прилетела новость, которая заставила всех замолчать.

Радист поймал сообщение от группы Карелина — туристической группы, которая шла своим маршрутом в тех же горах и которую тоже привлекли к поискам. Сообщение было короткое, деловое, но от него у всех похолодело внутри:

«17 февраля, около семи утра, наблюдали в небе необычное явление: светящийся шар, размером с полную луну, летел с юга на север, в сторону Отортена. Свечение увеличивалось в течение пятнадцати мин