— Так, Ева! Хоть я и действую в интересах Парижа, но ты сама знаешь, какого они отношения к немцам. А я немец, ты немка, так ещё и беременна. У нас есть запрет на рождение детей, потому что мы немцы, пока просто запрет, а не химическая стерилизация. Поэтому я не хочу светиться с тобой на улице, потому что если узнают, что вопреки запрету ты беременна, то всё... Я бы с радостью с тобой проводил время, но Ева, прошу, потерпи, пока мы переберемся в Вегиммию.
— Это обидно, Лео, обидно!
Ева отвернулась от Лео.
— Обидно, что ребёнка изначально хотел ты, хотя ты и я прекрасно знали, как строго во Франции с созданием семьи для немцев. Но ты настоял, и я согласилась. Нет, ты не подумай, я тоже жду и хочу ребенка, но ты сам всё это устроил и не создал условий для того, чтобы мы не рисковали. Я не прошу тебя гулять со мной на улице, хотя бы здесь, в этом сарае, проводить со мной время. И не нужны мне обещания, что через месяц мы переедем в Вегиммию, они ещё до беременности были, и так каждый день, вплоть до этого, 4 месяца...
Лео не смог что-то ответить и промолчал, понимая, что просто кормит завтраками свою жену. Стоя сзади, он положил свои руки на плечи Евы и тихо сказал: "— Я что-то придумаю". Придумывать ничего не нужно было.
"— А сегодня, если ты не знал, 1 февраля, Рождество. Удивлена, как ты мог забыть, учитывая, как ты вовлечён во всё это". Уже позабыв о ходе времени, Лео удивился и начал искать глазами что-то, что показало бы ему сегодняшнюю дату. Ева, заметив это, указала пальцем на стену, на которой висел календарь - 1 февраля 500 года, Рождество Гиммлеровское. От удивления Лео провёл рукой по волосам и зачем-то начал перебирать бумажки на своём столе. "— Ну, что скажешь?" - спросила Ева, увидев его суету, ожидая услышать какое-то оправдание или что-то подобное, но её возмущения, похоже, подействовали на Леопольда в лучшую сторону. Он сам, без настаивания Евы, предложил ей провести Рождество вместе и даже выйти на улицу, сходить в церковь на службу.
За последние два месяца она выходила на улицу всего несколько раз из-за страха быть пойманной "расовой гвардией", и сейчас эти опасения как-никак более актуальны. Но желание увидеть свет и провести время с Лео было не меньше, хотя безопасность и сохранение своей жизни и жизни ребёнка было бы куда лучше. Метод сомнительный, но лучше они не смогли найти, и Ева просто надела большую и толстую одежду, скрывающую внешние признаки беременности. Они как германцы, тем более вегиммского происхождения (к швейцарцам, австрийцам и другим немцам отношение лучше, лучше всего к англичанам), подвергались гонению со стороны французского правительства. Ранее об этом уже говорилось, но в дополнение можно сказать, что на состояние 500 года, достаточно скоро после завершения Второй Европейской войны, пришёлся пик антигерманских настроений, и за период с 500 по 504 год было выселено, депортировано, уничтожено и стерилизовано больше всего немцев. Слабостьвегиммского правительства после Второй Европейской войны и Крюгеровских восстаний не давала решить вопрос с Францией, так как это была одна большая провокация, дабы спровоцировать Вегиммию на новую войну, в которой она проиграет.
Это не удалось, и политика геноцида, конечно, сбавила ход, но вовсе не прекратилась и прочно укрепилась в системе всех трёх Франций и многих других стран. Парижскую Коммуну и в общем Францию нельзя назвать утопией и милитаристским адом, это вполне развитые государства, особенно Парижская Коммуна. Её идеи включают в себя равноправие и построение так называемого "коммунизма", но, как мы видим, принцип другой - "все равны, но мы равнее". Если ты не немец, то, родившись во Франции и живя здесь, ты выиграл лотерею. Развитие социальной программы, инфраструктуры, институтов, развитие технологий и экономики происходит огромными шагами, не зря именно здесь был придуман принцип сгорания Дышащей плоти. Это лишь малая часть того, что есть в стране. Но наиболее она известна всей Европе и её визитной карточкой является огромный серп в самом центре Парижа и рядом строящийся молот. Серп и молот - символ коммунизма, и в культуре это строение уже окрестили национальным достоянием французов. Величие и красоту этого строения признают даже немцы, которых гонят и кастрируют только так.
Одиночный барак, в котором жил Лео вместе с Евой, располагался вблизи большого серпа и стройки молота. На самом деле достаточно далеко, но застройка в Париже в основном состоит из 1–3-этажных домов, а сам Серп в высоту более 200 метров. Выйдя на улицу, Ева тут же забыла о своей обиде на Леопольда за его достаточно отшельнический образ жизни, видя красоту города. Чтобы никто ничего не понял, она надела самое большое и плотное пальто, и при небольшом февральском морозе в 3 градуса в нём было жарко, но жара - вынужденное зло, да и она не обращала внимания на это. Из-за статуса Лео и его известности как организатора большого антивегиммского подполья он обладает большими привилегиями, несмотря на свою немецкую кровь, и они распространяются на его семью и Еву тоже. Поэтому им было разрешено заключить брак, но запрет на рождение детей был всё так же строг, хотя его нарушили и пытаются скрыть. Лео - немец, но ему стыдно от этого факта, и организация подполья является его шагом "сгладить свою вину за преступления дедов". Подобного мнения придерживается не только он, но и многие другие немцы, которых уже завтра стерилизуют или вовсе казнят - это работа машины пропаганды Франции.
Отличительных знаков по обозначению немцев в обществе от "нормальных" не было, что часто вызывало и вызывает неприятные ситуации, впрочем, так было сделаноспециально, чтобы можно было вырезать ещё одно поселение немцев по причине: "Видите, что вы творите? У вас есть запрет - а вы всё равно туда ходите!" Идеология Парижской коммуны отрицает религию, даже Новобожие Гиммлера, но власти понимают, что даже со всеми запретами народ, прошедший через все ужасы 1-го и 2-го удара, эпохи варлордов и 3-го удара, никогда не откажется от религии. Им остаётся только надеяться, что через поколения они забудут Гиммлера, а пока им приходится немного душить религию и разрешать проводить только крупные религиозные праздники, такие как Рождество.
Проходя по улице, Леопольд и Ева слышали многочисленный звон колоколов, пение хоров и чтение гиммлеровских писаний буквально из каждого дома - настолько много было верующих, они не исключение. Как было сказано ранее, отличительных знаков немцы не носят, и всё упирается в проверку документов, а правоохранительные органы и расовая гвардия имеют при себе памятки по отличию немцев от других народов по лицу. Что Ева, что Лео - вылитые немцы, и спутать их с кем-то другим нельзя. Ева - высокая девушка с "лисьими" чертами лица и чёрными волосами по плечи. Лео же представлял собой немца, если бы власти Вегиммии сами ударились в радикальный ассоционализм и уже немцы ставились в пример высшей расы. Большой брахикефальный череп, светлые волосы, которые в разные периоды жизни могут стричься налысо или расти так долго, пока жена не скажет: "Нет, Лео, это перебор", - и борода. Чистый немец! Но, проходя мимо даже обычных гражданских - французов, они замечали, как те поглядывали в карманы, в которых были эти самые памятки. Может, они что-то заподозрили? За доносы на немцев, нарушающих установленные правила, полагается денежное вознаграждение размерами до нескольких сотен франков, поэтому даже просто попадаться на глаза обычному населению может стать причиной твоей смерти.
Несмотря на всю опасность, Ева и Лео вовсе не беспокоились об этом и мирно шагали к Серпу и молоту, болтая о повседневной жизни. Серп и молот известен также не только как национальное достояние французов, а ещё как часть большого железнодорожного пути, специально проведённого вблизи. Сначала предполагалось, что это увеличит число туристов, но в итоге это используют с целью пропаганды, и на этой части железной дороги часто поезда забирают немцев на принудительные работы, места казни и стерилизации. На это зрелище всегда приходит очень много людей, что в корне нарушает все возможные права человека, впрочем, подобная политика сама по себе это нарушает, но не сталкивается с международным осуждением просто потому, что большая часть государств практикует то же самое и противостоят им только Вегиммия, Белпольша и немногие другие. 1 февраля - лишь праздник "для религиознутых дураков и идиотов", и кроме того, что можно проводить гиммлеровские собрания и службы, график рабочего дня никак не изменился, и люди всё так же работают. Курсирования железнодорожного транспорта это тем более не коснулось, ведь встанет он - встанет вся страна.
От паровозов 3-го поколения, использующих дышащую плоть как топливо для выработки пара, как и от следующих 2 поколений, вырабатывается очень много пара, и столб пара, идущий из выхлопных труб, виден за километры. Над Парижем появился такой столб вблизи Серпа и молота, постепенно исчезая и спустя время вовсе исчезнув, и даже в условиях громкого Парижа там была слышна начавшаяся суета. Но Лео и Еву она не волновала, ведь Париж - и так суетливый город, и обращать внимание на звуки здесь - признак "деревенщины", а зря. Совсем не реагируя на звуки в ходе своей прогулки по городу, они дошли до источника шума, а также памятника «Серп и Молот». Лео первым заметил, что происходит, и остановил Еву, преградив ей путь рукой.
"— Что такое, Лео?" — спросила женщина и тут же поняла суть происходящего.
Более тридцати солдат провожали закованных в наручники немцев — как известно всем, их отправляли в грузовые поезда. На это зрелище собралось посмотреть мало людей, потому что рабочий день находился в самом разгаре, но шума от конвоя и работающего паровоза было хоть отбавляй.
"— И что они сделали за свою жизнь, чтобы заслужить стерилизацию или казнь? Почему мы виноваты в том, что совершил кто-то несколько сотен лет назад?" — впервые задался вопросом Лео, глядя на арестованных.
Все они были сильно изувечены: истощение, потухший взгляд, у многих виднелись гематомы и порезы, а у некоторых и вовсе оказались сломаны или отсутствовали конечности. Такая картина образумила бы, наверное, любого. Но мозг Лео, промытый французской пропагандой, пытался противостоять увиденному и найти логичное объяснение, по типу: яблоко от яблони недалеко падает, некоторые народы и люди генетически предрасположены к хаосу и беззаконию. Может, этим бы он и утешил себя, если бы даже Ева не высказала свое мнение насчет происходящего.
В отличие от мужа, она была более аполитична. Свое положение в обществе как "члена нежелательного народа" она объясняла так: "Раз уж власти решили, значит, так тому и быть, мы не в силах это изменить". Но, как и почти все остальные немцы, конечно, она была недовольна этим, и если бы в Париже произошло немецкое восстание, то, вероятно, поддержала бы его хотя бы на словах. Поэтому ее взгляды расходились с позицией мужа, который, наоборот, одобрял "наказание" для германцев.
"— А ведь они просто хотят жить, как и мы. Мне все равно, что делали когда-то мои родственники в прошлом, я же не нарушаю закон, они, наверное, тоже", — грустно проговорила Ева, прижавшись к руке Лео.
Он ничего не ответил и не пытался оспорить ее слова, потому что в его голове началось переосмысление собственной позиции.
Расовая гвардия была известна не только тем, что подобное формирование в современном мире вообще существовало, но и своими поступками, которые поразили жестокостью все мировое сообщество, даже Союз Виши - Лион, хотя это французское государственное образование являлось родиной ассоциализма и политика геноцида здесь была более жестокой сама по себе. По закону, по сути, они обладали правами обычных специальных солдат — вроде тех, что приезжают на разгон митингов, но на деле творили все, что хотели, а власти никак не реагировали. Они могли спокойно ворваться в дом, где проживали немцы, и начать "расово-законную проверку". К примеру, проверять документы у всех присутствующих детей, и если выяснялось, что те были рождены без согласия властей или у родителей имелся запрет на деторождение, то на месте могли расстрелять всю семью. Порой причину для задержания или казни они брали из воздуха ради выполнения плана по немцам, "по которым уже был решен германский национальный вопрос". Известны случаи массовых расстрелов без проверок, когда выяснялось, что где-то проходила тайная гиммлеровская служба, и еще множество преступлений против прав человека. Их боялись даже французы и все остальные, кто не попал под программу геноцида, — под горячую руку расовой гвардии иногда попадали и другие люди. Поэтому присутствие расовой гвардии у эшелона, сопровождающего немцев к паровозу, стало причиной, по которой собралось так мало людей, — они просто боялись.
Лео и Ева стояли достаточно далеко от остальной толпы, они просто выглядывали из-за угла, наблюдая за происходящим, и долго не уходили с места, сочувствуя тем, кого погружали в вагоны. Может, если бы они ушли, то удалось бы избежать того, что случится дальше, а может, к ним в дом нагрянула бы расовая гвардия, и стало бы плохо уже всем. Неожиданно со спины к ним подошло несколько человек в полицейской форме. Не оборачиваясь, Лео подумал, что это гвардейцы, но, повернувшись, выдохнул с облегчением: полиция была куда адекватнее, да и прав по решению германского национального вопроса у нее имелось гораздо меньше.
"— Добрый день, Вальтер Леопольд", — поздоровался один из полицейских. Лео был известен в военной и правоохранительной структуре Франции, поэтому к нему часто обращались напрямую, и он к этому привык.
— Добрый. Что-то случилось?
— Да, случилось. Мы понимаем, что у вас есть все права, привилегии и так далее, но...
Этот же полицейский начал что-то искать в очень глубоком кармане офицерской шинели — настолько, что рука проваливалась туда чуть ли не по локоть. Ругаясь на одежду, через полминуты он вытащил помятую бумажку, текст на которой Лео и Ева увидели еще до того, как офицер показал ее им:
— Вам, Вальтер Ева, предоставляем ордер на арест...
Лицо Евы побледнело, а рот немного открылся от удивления. Подобная реакция была и у Лео.
"— Но за что?" — интересовал их только один вопрос.
Будь это Расовая гвардия, они бы схватили Еву без лишних слов, и было бы понятно за что, но сейчас это делали полицейские, более адекватные, чем гвардейцы.
— Ордер на арест моей жены? За что?
— ...Ордер на арест Вальтер Евы выдан по факту нарушения 45-й статьи Специального Немецкого кодекса Парижской коммуны — нарушение правил техники безопасности на рабочем месте, которое могло повлечь за собой людские жертвы.
— Ева, когда это произошло и почему ты ничего не сказала мне?
— Что?! Какое нарушение техники безопасности и 45-й статьи? У меня работа — просто копирование чертежей от руки. От руки! Я не работаю на печатных станках, все мои инструменты — карандаш, бумага, линейка, циркуль, транспортир и прочая канцелярия, которая никак не может нарушать технику безопасности... Простите, товарищ полицейский, может, произошла какая-то ошибка?
— Да, может, ошибка произошла?
— Не знаю, Вальтер. В отделе разберемся, но сейчас мы обязаны задержать вашу жену. Потом, если произошла ошибка, все исправим. Тем более за нарушение 45-й статьи дают лишь условный срок и рабочие часы.
Был ли смысл спорить? Абсолютно никакого, учитывая, что они попадали под программу геноцида германских народов, и тогда бы Еве приписали кучу других статей. Она была уверена, что ничего не нарушала, но даже если и так, то отработать несколько часов было несложно. Но больше всего они с Лео боялись того, что ее беременность будет рассекречена. Когда Еву уводили, она обернулась и посмотрела прямо в глаза мужу, как бы молча обещая, что постарается сделать все возможное, чтобы они не узнали их тайну, и скоро вернется домой.
К сожалению, на этот раз удача не сопутствовала им. Леопольд думал, что если власти обо всем узнали, то это выяснилось бы в отделе полиции, но никак не на месте. Когда он провожал взглядом уходящих служителей закона со своей женой, их курс начал подозрительно меняться, и в итоге они оказались на площади у «Серпа и Молота» — там, где сейчас проходила погрузка немцев для отправки на казнь и принудительную стерилизацию. Ева до последнего надеялась, что они просто проходят мимо, но нет. Сначала полицейские замедлились, проходя мимо эшелона злобных, как собаки, солдат и членов расовой гвардии, а потом тот же полицейский, что переговаривался с Лео, крикнул конвоирам: "— Я привел к вам еще одну! Как и просили, принимайте". Ева не успела сказать и слова, как к ней подошло несколько огромных солдат. Они закрыли ей рот рукой и с силой запихнули в вагон поезда, так как тот должен был совсем скоро отбывать, а конвой ожидал, пока приведут остальных из разных частей Парижа. Перед тем как ее затолкали внутрь, она успела посмотреть в сторону, где стоял Лео, — его лицо вовсе не выражало эмоций из-за невероятно сильного напряжения, которое ему пришлось испытать.
Судьба его жены, его любви и будущего ребенка была решена на месте. Похоже, беременность Евы была известна властям уже давно, и они выжидали удобный момент, чтобы задержать ее, но не могли просто ворваться в дом, как это любила делать расовая гвардия, потому что у ее мужа, Леопольда, имелись права и привилегии. О том, что произошло дальше с Евой, можно было не гадать — все и так понятно, но сам Лео надеялся до последнего, что ее хотя бы просто стерилизовали, пусть и убив ребенка, или отправили на тяжелые работы. Но проходили дни, недели, затем пошел первый и второй месяц. Неизвестность пугала его больше, чем возможная смерть супруги. Если бы он знал на сто процентов, что ее убили, он бы не мучил себя мыслями, сомнениями и надеждами на то, что она жива, а просто принял бы этот факт. Что стало с ней, он так никогда и не узнал точно, но сошелся на мнении, что ее расстреляли. Подобного взгляда придерживались и другие члены «Рейна» — Алексей и его соратники. Потеря жены и неродившегося ребенка стала переломным моментом в мировоззрении Лео.
Вальтер (Вальтер Вальтер, тот, что сейчас находился в лесу без теплой одежды) видел эту сцену во всем объеме с разных сторон. Он видел ее от лица отца, Евы, просто откуда-то со стороны, от лица полицейских, с верхушки «Серпа» и с других ракурсов, но независимо от расстояния слышал все и знал, о чем думает именно Лео. Дальше вместо подобных масштабных картин он наблюдал, как менялся Леопольд с течением времени в небольших эпизодах. Все шло к тому, что тот полностью переосмыслил свою позицию и, продолжая вести антивегимскую деятельность в виде организации «Рейн» для вида, пытался не допустить того, что сам же и планировал. Еще в концлагере Алексей договорился с Вальтером, что он "поможет ему избавиться от греха отца", который заключался в том, что тот тайно от всей Франции подселил в Вальтера семя черной плоти. Но уже тогда Вальтер понял, что Алексей чего-то не договаривает, и убедился в этом, когда пожал ему руку там же. Тогда он вспомнил все то, что было сказано здесь ранее, но быстро забыл, и что-то заставляло его не верить Алексею и следовать своему плану. Однако сейчас он снова вспомнил это, и раскрылось еще больше деталей.
Шли годы, Лео все так же скрывал свою истинную позицию от всех членов «Рейна». Его план заключался в том, чтобы, когда их отправят собрать семя черной плоти у самой орды, тайно от Алексея, как главного "инспектора" во Франции, подселить ее в собственный организм. Смерть Евы стала причиной, по которой он поменял взгляды, и все то, что он делал после переосмысления, делалось ради спасения немецкого народа и прекращения его угнетения. Переломный момент в жизни Алексея, «Рейна» и всего мира, если так подумать, наступил после очередного расширения штаба организации, в ходе которого в нее вступила Мария Сергеевна. Эта женщина показала себя как умнейший оперативник, которому удалось скрыть факт подпольной деятельности организации на территории Вегиммии. Если бы не она, Вегиммия узнала бы обо всем задолго до 519 года, когда Алексей сам раскрыл Вальтеру, что здесь замешаны французы. Для Лео вступление такого сильного человека в состав организации, наоборот, помешало бы исполнить план по спасению немецкого народа от геноцида по всей Европе, но, как оказалось, Мария преследовала аналогичные цели и примкнула к организации, потому что знала об истинных намерениях и планах Леопольда.
Наконец Лео действовал не в одиночку, и с приходом Марии постепенно был образован подотдел «Рейна», "настоящий", в который вступили французские немцы. Лео планировал организацию немецкого восстания по всей Франции после заполнения семени черной плоти. Через три года после смерти Евы Лео женился на Марии, будучи объединен с ней одной целью, и в том же году она родила Вальтера. Рождение ребенка было не столько их желанием продолжить род и создать семью, сколько инструментом для достижения цели: было решено, что когда они получат семя черной плоти, то вживят его в Вальтера.
Мария хоть и не была немецкой национальности, а являлась русской, и политика геноцида не распространялась на нее, в целях безопасности перебралась с Вальтером в Вегиммию с некоторыми членами "истинного" отдела «Рейна», среди которых находилась та самая няня, которая в будущем будет растить и воспитывать Вальтера на ферме. Лео продолжал свою деятельность во Франции, но после заполучения семени плоти вовремя сбежал в Вегиммию, потому что совсем скоро их рассекретили. «Рейн» полностью распустили, даже профранцузскую часть, но перевели участников в состав армии, а немецкий отдел казнили жестоким образом — вживляя в них черную плоть, собранную из колоний, а не из Черной Орды. Во Франции было объявлено срочное собрание, на котором развернули огромную операцию по поиску Лео на территории Вегиммии, а главной целью являлось изъятие семени.
События проносились в небольших отрывках, но Вальтер, как ни странно, знал каждое из них и помнил их предысторию, но все так же не имел власти и свободы действий. Он оставался обычным, невидимым наблюдателем и пока не задавался вопросом — что это вообще такое? Проносясь через разные события в жизни Лео, постепенно он добрался до момента, когда тот вживлял в еще грудного Вальтера черную плоть. Все прошлые видения проносились мгновениями, длившимися не более нескольких секунд, но сейчас сцена в темной комнате, освещаемой несколькими свечами, где Леопольд стоял со шприцем над люлькой, не заканчивалась ни пять, ни десять секунд, ни даже несколько минут. "Странно", — подумал Вальтер и заметил, что полностью осязает себя и находится в этом помещении не в качестве невидимого, бесплотного духа, а будто на самом деле. Он посмотрел на свои руки — он имел полный контроль над ними, а объекты, к которым он прикасался, обладали физическими свойствами, сам же он ощущал их текстуру. Но Вальтер не смел делать ничего большего, он ждал, пока Лео что-то предпримет. Однако шли минуты, а тот так и не решался ввести черную плоть и со вздохом убрал шприц в маленькую мягкую коробочку.
Ступая по скрипучему полу, Вальтер подошел к люльке и склонился над ней, глядя на самого себя еще в младенчестве. Ему казалось, что, как и в прошлые разы, его никто не видит, но он вовсе не ожидал, что Лео спросит:
"— Наконец-то ты явился".
Это было скорее жутко, чем неожиданно. Он предполагал, что подобное произойдет, но очень сильно боялся, ведь даже не знал, почему видит все это прямо сейчас.
— П-привет, — испуганно поздоровался Вальтер.
— И тебе того же, Вальтер. Долго сюда добирался?
— В каком смысле?
— Что тебе пришлось сделать, чтобы попасть сюда?
— Ох, на самом деле много чего... Предать родных, дважды. Перебить несколько сотен гражданских, узнать, что во всем виноваты французы, и еще много всего. Шифер уже плавится от всего этого, бать.
— Значит, ты встречался с Алексеем, да? Хотя чего я спрашиваю, если ты здесь, то да.
— Да, встречал. И не только. Мне пришлось с ним сотрудничать. Это говорю я сейчас не потому, что знаю, что происходило с тобой немного ранее, а потому, что я изначально не хотел содействовать ему. С каких пор я стал бы помогать тому, из-за кого сдохли почти все, кого я любил?
— Правильная позиция, сын. Но мне интересно — а что он тебе говорил, пытаясь переманить на свою сторону?
— Говорил, что я стал жертвой твоих личных желаний, а ты, в свою очередь, стал предателем Франции. Я изначально хотел вырезать того, кто стоял за этим, и никакой мотив мне не нужен был. Мне приходится это все делать, батя. Я понимаю, насколько это чудовищно, скольких я предал, скольких предаю, скольких убью. До сих пор чувствую то мгновение, когда давил людей в концлагере.