Я гоблин-алхимик 2

Глава 8

Рассвет второго дня после Ночи длинных ножей пришёл серый, водянистый, с тем особым холодом, какой бывает в Андовилле, когда лето уже умерло, а зима ещё не родилась. Я не спал. Я лежал на топчане в прихожей поместья — спальню не хотел, спальня была Ольгерда, и я не мог в неё войти — и считал трещины на потолке. Восемь. К утру я встал, спустился в лабораторию, зажёг четыре магических шара под потолком. Сел за рабочий стол архимага, положил ладони на тёплый камень, закрыл глаза. Чёрный камень души отозвался — ровным тёплым светом, медленным пульсом, как сердце старого человека.

— Валериус.

— Слушаю, хозяин.

— Ты обещал рассказать.

— Обещал. Садись. Это будет долго.

Я мысленно усмехнулся. Я и так сидел. Но Валериус имел в виду не позу, а готовность к долгому разговору. Я ментально дал понять ему что готов.

— Алхимия — не химия, — сказал Валериус. — Алхимия — это диалог с материей. Каждое вещество имеет память. След того, кем оно было раньше. Камень помнит гору, из которой его вырубили. Вода помнит облако, из которого она упала. Корень папоротника помнит тень, в которой он рос. Алхимик не преобразует материю. Алхимик убеждает её вспомнить другое состояние.

Я молчал. Я слушал. Я думал о Москве, о деде Николае, о самогонном аппарате, о котором я когда-то думал, что это просто перегонка. Дед был прав, хотя не знал этого. Дед разговаривал с брагой — шептал ей, уговаривал, ругал. Я думал, что это стариковская блажь. Теперь я знал — это была алхимия. Древняя. Забытая. Настоящая.

— Эрегон, — сказал я мысленно. — Ты из Лагоша. Расскажи о древних.

Эрегон помолчал. Секунду. Две.

— Хозяин, древние алхимики Лагоша умели разговаривать с металлами и растениями. И те слушались. Современные алхимики забыли это. Поэтому их зелья в десять раз слабее.

— В десять?

— В десять — минимум.

— То есть, я могу в десять раз усилить свои зелья, если научусь разговаривать?

Валериус ответил — медленно, с той особой интонацией, с какой он говорил о вещах, которые считал забавными.

— В десять — если научишься плохо. В сто — если хорошо.

Я мысленно кивнул. Я не знал, хорошо ли я научусь. Но я знал, что попробую. Я открыл глаза. Я достал из стеллажа фиал с корнем синего папоротника — того самого, что я собирал на Чёрных болотах неделю назад. Корень был тёмносиний, влажный, будто покрытый тонкой скользкой плёнкой — такой бывает у растений, в которых живёт магия. Я положил его на гранитную плиту. Я посмотрел на него. Я почувствовал себя идиотом.

— Говори с ним, — сказал Эрегон. — Не словами. Ментально. Пошли ему мысль. Скажи: «Здравствуй. Ты — корень синего папоротника. Ты рос на Чёрных болотах. Ты помнишь тень, в которой рос. Я хочу сделать из тебя зелье регенерации. Ты согласен?»

— Эрегон, он что, ответит?

— Попробуй.

Я послал мысль. Тихую, осторожную, как человек, который стучит в дверь незнакомого дома. Корень молчал. Я подождал. Минуту. Две. Я послал ещё одну — мягче, теплее, с образом солнца и влаги. Корень молчал. Я уже хотел сдаться, когда почувствовал. Тонкая вибрация — едва уловимая, как дрожание паутины под ветром. Корень ответил. Не словами — ментально. Он сказал: «Да». Я мысленно усмехнулся. Я разговаривал с корнем папоротника. И корень отвечал. Я — алхимик. Я — Мих из Речного, бывший москвич, который когда-то думал, что магия — это бета-версия игры. Теперь я знал — магия — это диалог. И я начал.

Через час у меня было зелье. Не по моему старому рецепту — по древнему методу. Каждый ингредиент — приветствовался, ему объясняли, зачем он здесь. Корень папоротника — для регенерации. Сок синего мха — для стабилизации. Капля крови мага — для привязки к ауре. Мана — для активации. Я разговаривал с каждым. Я уговаривал. Я просил. Через час зелье было готово. Я активировал перстень-классификатор. Надпись пришла быстро:

«Зелье регенерации. Уровень — мастер. Эффективность — 3х стандартного.»

В три раза. Не в десять. Но — в три. За первый раз. С корнем папоротника, который я раньше просто кидал в котёл. Я записал рецепт в свою книгу алхимика — на древнем языке, который я выучил по свитку Валериуса. Книга была тёмно-зелёная, кожаная, с серебряным замком. Я писал в ней редко — только тогда, когда находил что-то действительно важное. Сегодня — нашёл.

— Валериус, — сказал я мысленно. — Теперь — арсенал. Покажи.

Валериус помолчал. Потом — коротко, без предисловий:

— Спускайся. Второй уровень. Я покажу всё.

Я встал. Подошёл к Лабиринту нажал на серый камень. Щёлкнуло. Люк открылся. Я спустился — сорок семь ступеней, три оборота, мимо рун защиты, которые я уже знал наизусть. Руны сегодня светились ярче — синеватым, с фиолетовым отливом, как будто реагировали на присутствие четырёх духов в моём ментальном пространстве. Воздух стал холоднее, суше. Пахло камнем, старой магией, и чем-то— древним, как сама земля.

Внизу — круглая обсидиановая комната. Алтарь в центре, осколок портала в углублении. Я остановился у входа и активировал Истинное зрение — впервые в подземелье. Комната изменилась. Стены, которые я видел, как гладкий чёрный обсидиан, теперь были покрыты тонким узором — рунами, которых я не замечал раньше. Они шли по стенам, по полу, по потолку — сплошной вязью, как паутина, сплетённая рукой безумного ткача. Я мысленно отметил — это был не просто алтарь. Это была машина. Древняя машина Демиургов. Осколок порта лежал в центре не как украшение — как сердце, к которому шли все эти руны-сосуды.

— Валериус, — сказал я мысленно. — Это не просто алтарь.

— Нет, хозяин. Это — портал. Вернее — его треть. Вторая часть — на Чёрном острове. Третья — в Васторне. Три половины, которые никогда не должны соединиться.

— Но секта хочет их соединить.

— Да.

Валериус на секунду замолчал и продолжил:

— Хозяин, посмотри на левую стену. Между второй и третьей руной.

Я посмотрел. Между рунами — щель. Тонкая, как волос. Я провёл по ней пальцем. Щель расширилась — камень отъехал в сторону, как крышка саркофага. За стеной — ниша. В нише — три предмета.

Первый — малый кристалл-источник маны. Размером с фалангу большого пальца, прозрачный, с фиолетовым ядром, который пульсировал, как маленькое сердце. Я активировал перстень. Надпись: «Кристалл-источник маны. Большой накопитель. Заряд — полный. Принадлежность — Валериус Великий». Я поднял его. Тёплый, тяжёлый, как свинцовый шарик. Я мысленно спросил Валериуса.

— Это мой личный. Бери. Мне он уже без надобности.

— Спасибо, Валериус.

— Не благодари. Используй.

Я положил кристалл в магическую сумку. Второй предмет — свиток. Плотный пергамент, свёрнутый трубкой, с печатью, которую я не узнал. Я развернул. Текст — на древнем языке, который я теперь читал. Заголовок: «Истинное зрение. Заклинание высшей ментальной магии. Школа демиургов». Я мысленно потянулся к Валериусу.

— Валериус, у меня уже есть Обнаружение.

— Истинное зрение — это другой уровень. Обнаружение видит ауры магов. Истинное зрение видит сквозь иллюзии богов, не только магов. Если Фасет попытается обмануть тебя — ты увидишь.

— Когда я смогу его активировать?

—Активируй сейчас. У тебя хватит маны — с кристаллом.

Я развернул свиток полностью. Читал десять минут. Когда закончил, я знал заклинание — слова, жесты, ментальный рисунок. Я мысленно поблагодарил Валериуса.

Третий предмет — книга. Толстая, в чёрном переплёте, с серебряным замком, который был не заперт. Я открыл. На первой странице — надпись, выведенная аккуратным почерком архимага: «О магии времени и пространства. Труд архимага Валериуса Великого. Незакончено». Я перелистнул. Страницы — исписаны, исчерканы, исправлены. Чертежи. Формулы. Рисунки порталов — круги с рунами, с линиями силы, с пометками на полях, которые я не мог разобрать. Я не понимал и половины. Но я понимал главное: Валериус работал над порталом. Валериус исследовал пространство и время. Валериус исчез, потому что зашёл слишком далеко.

Книга была толстая — триста страниц, не меньше. Из них исписаны — двести. Последние сто — пустые. Валериус не дописал. Я перелистнул обратно, к середине, к одной из страниц, которая была исчерчена особенно густо. Чертёж — круг, разделённый на три сектора, в каждом секторе — руна. Под чертежом — надпись: «Три точки. Три резонанса. Один ключ». Я мысленно повторил: «Три точки. Три резонанса. Один ключ». Я не знал, что это значит. Но я знал, что это — важно. Я запомнил. Я уже начал учиться не использовать земные слова.

— Валериус, — сказал я мысленно. — Ты исчез, потому что работал над порталом.

— Да.

— Ты почти открыл его.

— Да.

— И почти ушёл.

— Да. Но Фасет нашёл меня первым.

Я помолчал. Я стоял в нише, с книгой в руках, с кристаллом в сумке, со свитком за поясом. Я думал. Валериус — архимаг, который двести лет назад работал над тем же, над чем работала секта. Валериус хотел открыть портал — не для Фасета, для себя. Для знаний. Для того, чтобы увидеть другие миры. И Фасет нашёл его. Фасет всегда находит тех, кто открывает двери.

— Валериус, — сказал я. — Терон. Он тоже работал над порталом?

Пауза. Долгая. Я слышал, как в ментальном пространстве Фауст и Морриган затаили дыхание.

— Терон, — сказал Валериус наконец, — работал над всем. Терон был умнее меня. Терон был умнее всех, кого я знал. Терон — мой учитель. Я думал, он погиб. Я ошибся.

Я мысленно кивнул и не спрашивал больше. Я знал, что Валериус расскажет, когда будет готов. Сейчас — не был. Я поднялся наверх.

Вечером приехал мастер Гринфолл — погостить в поместье, как и обещал. Я встретил его у ворот — он ехал верхом, в своей фиолетовой походной мантии, с посохом, с тем особым видом, какой бывает у магов, которые знают, что их ждут. Гринфолл спешился, обнял меня — шумно, как всегда. Рядом с ним — его вечный спутник, молодой маг по имени Ларс, тот самый, которого я когда-то охладил заклинанием проливного дождя за грубость. Ларс был молчалив и угрюм, как туча. Я мысленно усмехнулся. Ларс меня не любил — да он вообще никого не любил. Но Гринфолл держал его при себе: не из симпатии, а ради равновесия. Да и за год странствий успел привыкнуть к его угрюмой надёжности

— Мих! Барон! — Он хлопал меня по спине. — Я слышал. Король пожаловал титул. Поздравляю. Быстро растешь!

— Спасибо, мастер. Проходите. Ларс, рад видеть.

Ларс кивнул — коротко, без улыбки. Я не обиделся. Я уже привык.

Я повёл их в лабораторию. Гринфолл шёл, оглядывался, трогал стены — как ребёнок, который попал в музей. Ларс шёл молча, с посохом наготове, как воин в незнакомом месте. Когда мы спустились, Гринфолл остановился у Лабиринта Валериуса, и лицо его стало тем особенным, какое бывает у магов, которые видят шедевр.

— Мих, — сказал он тихо. — Я преподавал артефакторику сорок лет. И не видел такой лаборатории. Тебе повезло с учителем.

— Мастер Гринфолл, — сказал я. — Я хочу задать вам один вопрос еще раз.

— Спрашивай.

— Почему вы в Речном так легко расстались со свитком Абсолютной памяти? Это же редкость.

Гринфолл помолчал. Долго. Потом сел на табурет, положил посох на колени, посмотрел на меня — серьёзно, без той шумной весёлости, с которой обычно говорил.

— Повторю еще раз. Потому что я знал, кому даю. У тебя, Мих, есть что-то, чего нет у других магов. Ты не боишься учиться. Большинство магов, дожив до мастера, перестают учиться — они думают, что уже всё знают. Ты — нет. Ты как ребёнок, который каждый день спрашивает «а почему?». Я дал тебе свиток, потому что знал, ты его используешь. Не продашь, не спрячешь — используешь.

Я кивнул и промолчал. Я умел молчать, когда молчание было уместнее слов.

В роли посредника я наблюдал за переговорами Гринфолла и Валериуса. Тема осколков порталов звучала снова и снова, но ничего нового не всплывало: одни и те же факты, обёрнутые в разные формулировки.

Позже Валериус пояснил, что артефакты сейчас находятся в состоянии покоя. Для их пробуждения требуются три крупных накопителя маны и секретный пароль, которого у него нет. По его сведениям, пароль хранится у секты, как они получили его было не понятно.

Я предположил:

— Может, Терон подсказал.

Валериус вздрогнул. Я почувствовал — через камень, через ментальное пространство — как по нему прошла дрожь. Длинная, холодная.

— Не произноси его имя вслух, — сказал Валериус. — Он может слышать.

— Через осколок?

— Через любой из трёх. Они связаны.

Я замолчал. Тишина в лаборатории стала ощутимой, как камень. Гринфолл — который не слышал Валериуса, но видел моё лицо — тоже замолчал. Мы стояли. Молчали. Считали секунды.

Ночью я один спустился к осколку. Гринфолл ушёл спать. Бор и Грилф — на карауле, у входа в поместье. Брунгильда — в мастерской, стучала молотком по металлу, не переставая, как будто этим жила. Я — внизу, у алтаря, положил руку на обсидиан. Активировал Истинное зрение — по свитку Валериуса. Заклинание пришло легко — слова, жесты, ментальный рисунок — и мир изменился. Я видел. Я видел всё. Не ауры — структуру. Не магию — суть. Осколок портала — не просто обломок зеркала. Это была нить. Тонкая, светящаяся, уходящая куда-то — далеко, за пределы моего зрения, за пределы этого мира. Нить пульсировала. В ритме. Тот же ритм я чувствовал на Чёрном острове, когда мы брали камень души. Тот же ритм — синхронный, ровный, как сердцебиение. Два осколка резонировали через сотни километров. И третий — где-то на севере, в Васторне — тоже резонировал. Я слышал. Три струны одной лютни. Три точки на карте империи, и все три звучали в унисон.

Осколки резонируют. Три точки на карте империи, и все три звучат в унисон, как три струны одной лютни. Только эта лютня открывает дверь, за которой стоит бог-насекомое и ждёт. И я стою над одной из струн, и не знаю, как её заглушить. Только как активировать. А активировать я не хочу.

Я убрал руку. Истинное зрение погасло. Я стоял в темноте — четыре магических шара под потолком погасли, когда я активировал заклинание, и теперь не хотели зажигаться. Я подождал. Через минуту они загорелись — тусклые, желтоватые, как старые фонари. Я поднялся наверх. Я не спал. Я сидел у стола и думал. Осколки уже не спят. Они просыпаются. У меня меньше времени, чем я думал.

Утром второго дня я вышел из лаборатории — умыться, позавтракать, почувствовать солнце на лице. Я не успел дойти до кухни. Из кузницы — той самой, что мастер Горн поставил Грилфу во дворе — раздался крик. Голос Грилфа. Я бросился.

Грилф стоял у наковальни, бледный, как полотно. В руках — раскалённый кусок мифрила, который он, видимо, только что вытащил из горна. Он смотрел на Брунгильду. Гномиха сидела на полу, у стены, и плакала. Не тихо — всхлипами, с тем особенным надрывом, какой бывает у людей, которые принесли дурную весть и не могут её выговорить.

— Мих, — сказал Грилф. Голос его был хриплым. — Она принесла вести из гильдии.

— Какие?

— Гномий король Голдейн встретился с послом секты. Гильдия механиков получила заказ: построить устройство для одновременной активации трёх осколков. Срок — двадцать дней.

Двадцать дней. Не тридцать. Двадцать. Я мысленно выругался. Я думал — тридцать. Я считал — тридцать. Жрец сказал — тридцать. Жрец соврал, или секта ускорилась, или она с самого начала держала цифру двадцать, а жрецу дала тридцать — чтобы запутать. Любая из версий выглядела правдоподобно.

Я мысленно усмехнулся. Вывод оставался прежним: секта не стремилась быть умной. Она была хитрой. А хитрость — хуже ума: узор, который кажется понятным, меняется прямо у тебя на глазах. И ты понимаешь, что уже опоздал на шаг.

— Брунгильда, — сказал я. — Поднимись.

Она поднялась. Глаза красные, щёки мокрые. Я не обнял её — гномы, как и эльфы, не любили прикосновений. Но я сказал:

— Брунгильда, ты знаешь чертёж?

— Да.

— Ты видела его?

— Да. Я работала над ним.

— Ты можешь его воспроизвести?

Она молчала. Долго. Я ждал. Я умел ждать.

— Могу, — сказала она наконец. — Но, если я воспроизведу его — гильдия узнает, что я предатель. Моя семья…

— Твоя семья в горах Каран-Дум.

— Да.

— Я отправлю к ним гонца сегодня. Через седмицу они будут здесь, под защитой короля. А ты — рисуешь чертёж. Сейчас.

Брунгильда подняла на меня заплаканное лицо. Я видел — в её серых глазах — страх. И решимость. То особое, что бывает у людей, которые приняли решение и теперь не знают, как к нему относиться. Я знал это выражение. Я видел его у Лириэли. У Бора. У себя — в зеркале, когда-то давно, в Москве.

— Мих, — сказала она. — Я нарисую.

— Сегодня.

— Сегодня.

Я кивнул и повернулся к Грилфу.

— Грилф. Коня. Самого быстрого. В город, к Ольгерду… — Я осёкся. Ольгерд погиб. — К Проклу. Передай: мне нужен гонец к гномам Каран-Дум. Сегодня.

— Понял.

— Грилф, постой.

— Да?

— Если Брунгильда начнёт — не мешай. Она должна сама.

— Хорошо.

Грилф бросил мифрил на наковальню — раскалённый металл зашипел, брызнули искры — и побежал к конюшне. Я стоял в кузнице, над плачущей Брунгильдой, и думал. Двадцать дней. Не тридцать. Двадцать. И секта уже строит устройство. И гномий король Голдейн — заодно с сектой. И я — барон без земли, с небольшой командой, с лабораторией, с осколком от портала, с сущностями магов в камне, с архимагом-предателем где-то в подземелье Чёрного острова. И у меня всего двадцать дней.

Глава 9

Прошла седмица после Ночи длинных ножей. Лириэль жила в коллегии, приезжала в поместье на выходные. Я встретил её у ворот в ту пятницу под пасмурным небом и характерным для начала осени в Андовилле ветром — в период межсезонья, когда лето завершилось, а зима еще не наступила. Она спешилась с эльфийской лошади — серой, тонкой, как и сама Лириэль, — и я увидел сразу. Она изменилась. Глаза — твёрже. Движения — точнее. Не было той робости, которую я видел в ней раньше, в первые дни в столице. Не было той растерянности эльфийки из лесного городка Луруар, которая впервые оказалась в большом городе. Теперь в ней было что-то — не жёсткость, нет. Скорей — собранность. Как у человека, который пережил что-то плохое и теперь всегда готов к неприятностям. Я мысленно кивнул. После первого убийства — мастера Торена — в ней что-то сломалось. И одновременно что-то появилось. Лириэль сама это замечала. Я заметил это по тому, как она уклонялась от моего взгляда и как дрогнули ее пальцы при рукопожатии. Это её пугало больше, чем секта. Это пугало её больше, чем я.

— Мих.

— Лириэль. Проходи.

— Мих, я привела подругу! — воскликнула она, оборачиваясь.

Из изящной прогулочной повозки, запряженной статным вороным скакуном с блестящей шерстью, вышла высокая эльфийка с волосами цвета спелой пшеницы. Это была Селестия. Солнечная эльфийка с её факультета. Та самая, которая пропала три дня назад, которую мы считали похищенной сектой. Но как оказалось она не была похищена. Она пряталась — после убийства её соседки по комнате, которое она слышала из-за стены. Я активировал перстень-классификатор. Аура Селестии — чистая, золотая, без единого тёмного пятна. Эльфийке можно было доверять.