Я гоблин-алхимик 2

— Маг Бор, — сказал Генри. Голос у него был ровный, формальный, из тех, какими говорят дуэльные вызовы. — Мой кузен, лэр Виллем Беннет, считает, что вы оскорбили его на улице позавчера. Вызов?

Бор повернулся. Медленно, как всегда. Он смотрел на Генри секунды три. Потом на меня. Я не кивнул. Я не покачал головой. Я смотрел. Бор понимал.

— Принимаю, — сказал Бор. — Зал суда чести. Завтра утром.

Генри кивнул. Развернулся. Ушёл. Я видел, как у его отца, графа Ларса, дрогнула щека — единственный знак, что он этого не ожидал. Я мысленно усмехнулся. Генри действовал сам. Граф Ларс не приказывал. Генри — двадцать два года, золотая молодёжь, студент боевой магии — решил, что умнее отца. Он не был умнее. Он был моложе. А молодость — это не ум. Молодость — это скорость. А скорость — это не всегда преимущество.

— Мих, — шепнула Лириэль.

— Я знаю.

— Бор…

— Бор сам решил. Он взрослый. Он прошёл Чёрный остров. Он знает, что делает.

Лириэль кивнула. Она не спрашивала больше. Она была эльфийкой, и эльфы умели молчать, когда молчание было уместнее слов.

— Рон Мих, — услышал я голос Прокла. — Мастер Фролл просит вас выступить. Короткий концерт — пять минут. Герцог Кассиус хотел бы услышать вашу игру.

Я встал. Достал из чехла Лютню. Лютня была тёплой, как всегда — она чувствовала близость зала, и ей нравилось. Я вышел на середину. Шестьдесят пар глаз смотрели на меня. Я мысленно активировал Лютню, выбрал мыслеобраз — «Сказку о Чёрном острове», новую, адаптированную, без упоминания реальных имён, но с узнаваемыми деталями — и начал играть.

Сначала — лес. Тёмный, фиолетовый, с деревьями, у которых листья треугольной формы. Трое друзей идут по тропинке — гоблин с алхимической сумкой, хуман с посохом, орк с молотом. Они идут к Чёрному острову. Они не знают, что их ждёт.

Потом — подземелье. Каменные стены, три тоннеля, одиннадцать невскрытых дверей. Алтарь бога Амаури — древний, покрытый рунами, с угасающей магией. Трое друзей входят. Трое друзей выходят — с артефактами, с ранами, с духом, который теперь живёт в камне.

Потом — Лич. Высший. В чёрном зале, с синими клинками адептов по бокам. Бой — короткий, жестокий, без лирики. Орк бьёт молотом, маг бьёт льдом, гоблин бьёт алхимией. Лич падает. Камень души — трофей.

Я убрал мыслеобраз. Струны Лютни замолчали. В зале стояла абсолютная тишина. Я смотрел на лица. Герцог Кассиус встал. Он смотрел на меня — глаза цвета расплавленного золота были широко раскрыты. Он аплодировал стоя. Зал встал за ним — не сразу, по одному, потом — все. Я поклонился. Я мысленно погладил Лютню. Она была довольна. Она всегда была голодна до эмоций, и сейчас она наелась.

Прокл подошёл ко мне с подносом — на подносе лежала сложенная записка, запечатанная королевской печатью. Я узнал печать — Болианты, корона с семью пиками. Я вскрыл записку. Одной строкой, чернилами, написанными рукой королевского секретаря: «После бала — ко мне. Срочно. Ингус.»

Я мысленно кивнул. Король что-то узнал.

Утром — зал суда чести. Зал был круглый, с каменными скамьями по стенам, с возвышением в центре, на котором была начерчена магическая печать — круг с семью рунами. Виллем Беннет стоял на возвышении — молодой, лет двадцати пяти, в лёгкой магической броне, с огненным копьём в руке — оружие из тех, что используют маги огня на дуэлях: древко из обожжённого дерева, на конце — кристалл огня, который при активации формирует лезвие пламени. Виллем был самоуверен. Я видел это по его позе — расправленные плечи, поднятый подбородок, лёгкая улыбка. Он думал, что он сильнее. Он не был сильнее. Он был просто самоуверен.

Бор вышел на возвышение. Без брони — в простом сером камзоле, с посохом. Он был спокоен. Я видел это по его лицу — никаких эмоций, никаких признаков волнения. Бор был из тех магов, которые перед боем становятся тише воды, и в этой тишине — копят силу.

— Начинайте, — сказал судья — пожилой маг в мантии коллегии. Виллем ударил первым — огненным копьём, в грудь, без предупреждения. Бор не уклонился. Он поставил ледяной щит — щит возник из ничего, как стена прозрачного льда, и огненное лезвие разбилось о него, как волна о скалу. Виллем отшатнулся — от собственной отдачи. Бор контратаковал. Воздушное лезвие — невидимое, беззвучное, как полёт сокола. Оно прошло на уровне правого локтя Виллема. Правая рука Виллема отделившись от тела вместе с копьём глухо ударилась о камень — и в этом звуке было столько безмолвия, что по спине у всех пробежал ледяной холодок.

Виллем не закричал. Он побледнел — мгновенно, как полотно, — и осел на колени. Бор тяжело дышал. Он подошёл к Виллему, положил ладонь на обрубок — из которого хлестала кровь — и произнёс базовое заклинание лечения. Кровотечение остановилось. Края раны затянулись — не полностью, но достаточно, чтобы Виллем не истёк.

— Извини, — сказал Бор. — Но ты бы убил меня, если бы смог.

Виллем, бледный от шока, поднял на него глаза.

— Да, — прошептал он.

Бор отвернулся. Он сошёл с возвышения, и я видел, как у него дрожат руки — не от страха, от маны. Воздушное лезвие стоило ему четверти резерва. Он сел рядом со мной на скамью. Я не сказал ничего. Я положил ему руку на плечо. Он кивнул. Он понял.

Граф Ларс Беннет подошёл ко мне. Он был бледен — но не от шока, от ярости. Он смотрел на меня — холодно, теми же серыми глазами, что и его портреты в поместье.

— Ты знал, что твой маг сильнее.

— Да, — ответил я. — И Виллем знал. Он принял вызов, чтобы доказать свою храбрость. Храбрость — это прекрасно. Глупость — нет.

Граф Ларс молчал долго. Я ждал. Я умел ждать.

— Я отправлю сына в наше восточное баронство, — сказал он наконец. — Подальше от столицы. Подальше от тебя.

— Передайте Генри, что его кузен — не глупец, и я уважаю его храбрость. Но если Генри продолжит — следующий будет сам Генри.

Граф Ларс кивнул. Он не сказал «договор». Он не сказал ничего. Он просто ушёл. Я смотрел ему вслед. Я знал — он выполнит. Он умел ждать. И он умел считать.

Днём — суд по патентному иску гильдии механиков. Зал — другой, гражданский, с деревянными скамьями и магическим барьером вокруг судейского кресла. Мастер Гнорр — глава гильдии, коренастый гном с рыжей бородой и глазами, которые считали всех вокруг, как менялы считали монеты — стоял у левой стены, с двумя советниками. Судья — пожилой хуман, сидел в кресле, в мантии с серебряным шитьём. Я вошёл с Брунгильдой. Она была бледна, но спокойна — она знала, что права. Я активировал перстень-классификатор. Перстень нагрелся. Я посмотрел на судью. На нём — амулет, скрытый под мантией, с тёмной магической сигнатурой. Не секты — гномий, подкупный. Я мысленно усмехнулся. Гнорр не знал меры. Гнорр хотел гарантий. Что ж, Гнорр получил гарантию, которая его погубила.

— Ваша честь, — сказал я. — Прошу перенести заседание. У меня есть свидетель подкупа.

Брунгильда выступила. Она рассказала о чертежах на стене у Гнорра, о подкупленном столяре Долсе, о встрече, на которой Гнорр обсуждал с адвокатом «дополнительные меры». Зал молчал. Судья побледнел. Я видел, как он считает все ходы — быстро, как все судьи, которые понимают, что дело плохо. Он снял мантию. Он снял амулет. Он положил и то, и другое на стол перед собой.

— Я беру самоотвод, — сказал он. — Дело откладывается до назначения нового судьи.

Гнорр в ярости. Он смотрел на меня — глазами, в которых было столько желчи, что её хватило бы на троих. Я не ответил. Я поклонился и вышел. В коридоре меня ждала Брунгильда.

— Мих.

— Брунгильда. Ты справилась.

— Я боялась.

— Я видел. Гнорр не видел. Ты справилась.

Она кивнула. Я мысленно усмехнулся. Советники всегда боятся. И всегда справляются.

Ночью — вызов к королю. Капитан гвардии встретил меня у дворцовых ворот и повёл — не в тронный зал, в малый кабинет Ингуса. Кабинет был маленький — камин, стол, три кресла. Король сидел в одном, в простом дублете, без короны. Эвенвуд — во втором. Азард — в третьем. Я стоял.

— Мих, — сказал король. Голос у него был хриплый, уставший. — Мой камердинер — десять лет на службе. Доверенный. Вчера я узнал, что он — спящий адепт Фасета. Он пытался отравить меня через королевский стул, который каждое утро ставил во время завтрака. Стул зачарован — медленное заклятие истощения. Ты можешь проверить?

Я посмотрел на стул, который стоял в углу кабинета — тяжёлый, дубовый, с резной спинкой. Я активировал Обнаружение. Тёмная сигнатура — слабая, накопленная за месяцы, как яд в старом вине. Я кивнул.

— Да, ваше величество. Заклятие истощения. Месяцев шесть — семь. Если бы ещё полгода — вы бы почувствовали слабость. Через год — обмороки. Через два — смерть.

Король побледнел. Эвенвуд сжал подлокотники. Азард не шевельнулся — я видел, что он уже знал. Азард всегда знал первым.

— Сколько их ещё при дворе? — спросил король.

— Не знаю, ваше величество. Но я найду. Дайте мне седмицу.

Король помолчал. Потом кивнул.

— Седмица. И, Мих, — король поднял на меня глаза, — если найдёшь — действуй. Без суда. Без огласки. Я не могу позволить, чтобы при дворе узнали, что мой камердинер был адептом секты. Это — мой позор. И моя ответственность.

Я поклонился. Я понимал. Двор — не место. Это живой организм. Каждый слуга — капилляр, каждый аристократ — артерия, по которой течёт власть. И в этот организм ввели вирус. Тихий. Терпеливый. Он копился десять лет, не торопясь, как яд в старом вине. Я должен его вырезать. Сначала — найти. Потому что резать вслепую — значит вызвать сепсис. А сепсис убивает. Король — пациент. Я — хирург. Только мой скальпель — кинжал, который поглощает души.

Я вышел из дворца. Ночь была тёмная, безлунная, с тем особым холодом, какой бывает в Андовилле в начале осени, когда лето уже ушло, а зима ещё не пришла. Я сел в фургон. Тронул поводья. Мерины двинулись. Я считал фонари. Двенадцать. На тринадцатом — поворот к поместью. Я свернул.

У ворот меня ждал Ольгерд. Старик стоял с фонарём, и свет фонаря ложился на его лицо, вырубленное из старого дуба, жёсткими жёлтыми бликами. Ольгерд не поклонился. Ольгерд схватил меня за рукав.

— Хозяин! Эрик снова пытался спуститься в подземелье. На этот раз — с боем. Он ранил двух наших. Мы его связали.

Я спешился.

— Раненые — живы?

— Живы. Один — порез на руке. Другой — удар по голове. Очнулся.

— Хорошо. Эрик — где?

— В подвале у кузни. Грилф караулит.

Я кивнул. Я пошёл к кузне. Факел у двери горел, и при его свете Грилф — огромный, спокойный, с двуручным мечом на плече — стоял, как скала. Он кивнул мне.

— Мих.

— Грилф. Он что-нибудь сказал?

— Нет. Молчит. Но, Мих… он странный.

— Странный — как?

— Его глаза. Они светятся. Слабо. Синим. Как у адептов.

Я мысленно похолодел. Синие глаза. Синие клинки. Синяя печать. Я открыл дверь подвала. Спустился. Эрик сидел у дальней стены, связанный по рукам и ногам. Рыжая борода всклокочена. Но глаза — глаза были не его. Глаза светились слабым синим, как два крошечных сапфира, вставленных в лицо человека. Я активировал перстень-классификатор. Перстень нагрелся — сильно, до боли. И выдал мне надпись, которую я не ожидал:

«Носитель. Паразит Фасета. Вживлён. Статус — пробуждение. Время до полного пробуждения — десять минут.»

Десять минут. Я стоял над Эриком и смотрел на него. Эрик смотрел на меня — не глазами Эрика, глазами чего-то другого, что жило внутри него. Я мысленно потянулся к Хранителю — кинжал на поясе отозвался, тёплый, голодный.

— Хранитель, — спросил я мысленно. — Что это?

— Хозяин, — ответил Хранитель. — Паразит Фасета. Малый кусочек божественного сознания. Он вживлён в душу носителя. Если паразит пробудится полностью — носитель станет проводником воли Фасета. Он не будет человеком. Он будет ретранслятором.

— Можно извлечь?

— Можно. Но риск. Паразит может ускользнуть — найти другого носителя. В этом доме — четыре мага. Любой из них — следующий.

— А если убить?

— Если убить — паразит умрёт вместе с носителем. Душа носителя — моя. Я возьму.

Я стоял. Считал. Минуты шли. Эрик смотрел на меня синими глазами, и в этих глазах было что-то — не ненависть, не страх — голод. Паразит голодал. Паразит хотел пробудиться. Паразит хотел, чтобы я медлил. Я не медлил. Я вытащил Хранителя. Лезвие прозрачное, мифриловая рукоять, белый камень души в навершии. Я поднял кинжал. Эрик — или то, что было внутри Эрика — открыл рот. Закричал. Голос был не его — высокий, тонкий, насекомий, как треск хитиновых крыльев.

— Хозяин, — сказал Хранитель. — Решай. Десять минут. Или семь. Я считаю.

Я считал тоже. И я решил.