Рыжая проблема для тайной службы

А это было выверено до последней крупинки.

Как будто кто-то прочитал рецепт, понял его умом — и не понял сердцем.

Я взяла баночку с пеплом. Внутри темнели мелкие серые хлопья с редкими блёстками. Я насыпала щепотку на ладонь, растёрла между пальцами.

Пепел был холодным.

И пах дождём на камне.

Той же металлической горечью, что я почувствовала у следов преследователя на постоялом дворе.

По позвоночнику пробежал холодок.

Я закрыла баночку.

— Ну вот, — сказала я Прянику. — Теперь у нас не просто неприятности. У нас неприятности с повторяющимся запахом.

Кот не ответил. Он смотрел на дверь.

Я тоже посмотрела.

В коридоре кто-то прошёл. Половицы скрипнули, затем стихли.

В гостинице всегда кто-то ходил, говорил, кашлял, возвращался с работы. И всё же мне не понравилось.

Я проверила оставшиеся свёртки.

В первом лежал кусок ткани — обгоревший, с неровным краем. Во втором — небольшой медный знак с полустёртым гербом, вероятно, снятый с одежды погибшего. В третьем — земля, смешанная с чем-то тёмным, почти чёрным.

Я поднесла ладонь.

Земля дрогнула.

Едва заметно. Будто под ней шевельнулась память.

— Кто же ты такой? — прошептала я.

Ответа, как обычно, не последовало.

Зато я нашла кое-что в папке.

Отчёты были составлены с той особой педантичностью, которая свойственна людям, уверенным: если написать “объект обнаружен в положении лёжа, состояние неудовлетворительное”, то смерть станет менее неприятной.

Первый погибший — помощник архивариуса. Второй — мелкий чиновник казначейства. Третий — маг-ученик из Академии.

Все трое найдены в разных частях города. У всех — следы ожогов на руках и груди, у всех в крови обнаружен травяной состав, похожий на ведьминский.

Я пролистала дальше.

У четвёртой жертвы, выжившей, была отметка:

"Перед потерей сознания слышала детский плач. Объект не обнаружен."

У пятого:

"Утверждает, что видел женщину в сером плаще. Описание размыто. Признаки магического внушения."

У шестого:

"Отказывается говорить. Повторяет: “Нить не туда”."

Я замерла.

Строчка была подчёркнута красными чернилами.

"Нить не туда."

Слова отозвались неприятным эхом, хотя я не могла объяснить почему. Я знала десятки значений слова “нить”: нить судьбы, нить заговора, нить на защитном узле, нитка на мешочке с травами.

Но в данном отчёте она выглядела не как метафора.

Скорее как предупреждение.

Я перечитала ещё раз.

— Вальтер, — сказала я в пустоту. — Если ты знал об этом и не сказал, я заставлю твой идеальный мундир полинять.

Пряник тихо мяукнул.

— Нет, не чёрный в зелёный. В розовый. Я не чудовище.

До темноты я работала с образцами. Состав во флаконе оказался не ядом в привычном смысле. Он не убивал сам по себе. Он ослаблял магические контуры человека: выжигал защиту, делал силу нестабильной, оставлял тело без привычной опоры.

Такое зелье можно было использовать перед ритуалом.

Чтобы человек не сопротивлялся.

Чтобы чужая магия вошла туда, куда её не звали.

Я записала выводы на отдельном листе, но не успела закончить последнюю строчку, как в окно ударил ветер.

Свеча на столе мигнула.

Пряник вскочил.

Я резко подняла голову.

За стеклом уже лежала ночь. Во дворе стояли тени от стен, ветер шевелил бельё на верёвках, и в дальнем углу горел одинокий фонарь.

Никого.

Но амулет на моей шее стал тёплым.

Я закрыла папку, быстро собрала материалы обратно в ящик и наложила на него собственную защиту — не такую красивую, как коронная, зато с неприятной привычкой кусать незваных гостей за пальцы.

Потом накинула плащ.

— Куда? — спросила бы бабка, будь она здесь.

Я бы ответила: “Прогуляться”.

Она бы посмотрела так, что я сама призналась бы во всех преступлениях, включая те, которые ещё не совершила.

Но бабки здесь не было.

Был Эвергейт.

Был неизвестный след за окнами.

И было ощущение, что если я сейчас останусь в комнате, оно не исчезнет. Просто подождёт.

Пряник спрыгнул с кровати.

— Ты остаёшься.

Кот сел у двери.

— Это не обсуждается.

Он поднял хвост.

— Там опасно.

Пряник посмотрел на меня, потом на нож в моём сапоге. Взгляд был красноречивее любых слов.

— Да, нож есть. Но ты всё равно остаёшься.

Кот медленно подошёл к сумке, сел рядом и положил на неё лапу.

Я вздохнула.

— Хорошо. Но если тебя съест столичная крыса, я не буду объяснять бабке, почему вернулась без фамильяра.

Пряник обиженно фыркнул.

— И не надейся на пироги.

Через минуту мы уже спускались по лестнице.

Внизу Грета сидела за стойкой и чистила яблоки. Увидев меня в плаще, она прищурилась.

— На ночь глядя?

— Воздухом подышать.

— В Эвергейте ночью воздухом дышат только воры, поэты и люди, которым не хватает неприятностей.

— Значит, я поэт.

— С ножом в сапоге?

— Творческие люди бывают разными.

Грета посмотрела на Пряника.

— А кот?

— Мой литературный критик.

— Он выглядит как человек, который уже написал донос.

— Он просто голоден.

— Ещё не поздно остаться на суп.

Я задумалась.

Пахло из кухни действительно хорошо. Мясом, чесноком, свежим хлебом. Но амулет под воротом снова нагрелся, словно кто-то коснулся его издалека.

— Вернусь позже, — сказала я.

— Если вернётесь после полуночи, стучите три раза. Два раза стучат те, кого я не пускаю.

— А один?

— Один — это призраки. Им вообще не открываю.

Улица встретила меня холодом.

Эвергейт ночью был другим. Днём он казался огромным, шумным и самодовольным. Ночью — огромным, шумным и опасным. Фонари горели редкими жёлтыми пятнами, мостовая блестела после вечерней мороси. Где-то играла музыка, где-то лаяли собаки, где-то мужчина срывался на злой пьяный смех.

Я шла, не выбирая маршрут, но и не позволяя себе уйти слишком далеко от гостиницы.

Амулет то остывал, то нагревался снова.

Пряник двигался впереди. Его черная шерсть почти сливалась с темнотой, а белое пятно на груди мелькало между тенями, как крошечный огонёк.

— Не уходи далеко, — прошептала я.

Кот дёрнул ухом.

На перекрёстке он остановился.

Влево уходила широкая улица, освещённая фонарями и шумная даже в этот час. Справа начинался узкий переулок между высокими домами. Там света почти не было. Только в самом конце горел синий огонёк — тусклый, дрожащий.

Амулет обжёг кожу.

Пряник низко заурчал.

— Не нравится мне это, — сказала я.

Кот шагнул в переулок.

— Пряник.

Он не остановился.

Я тихо выругалась и пошла следом.

Переулок пах мокрым камнем, помоями и страхом.

Страх всегда пах по-разному. Иногда потом. Иногда железом. Иногда сладко — как увядшие цветы, которые слишком долго стояли в воде.

Здесь он пах холодной золой.

Синий огонёк на стене оказался остатком магического фонаря. Кто-то повредил его заклинанием: стекло треснуло, а магическое ядро внутри мигало болезненно, неритмично.

Я остановилась.

Где-то впереди послышался всхлип.

Тихий.

Детский.

Пряник прижался к моей ноге.

— Я слышала, — сказала я.

Снова всхлип.

Потом мужской голос:

— Тише ты. Никто не придёт.

Внутри всё сжалось.

Я пошла дальше, осторожно ставя сапоги на мокрый камень. Переулок заканчивался маленьким тупиком, заставленным ящиками и бочками. Там, у стены, стоял мальчишка лет восьми или девяти. Худой, в слишком большом пальто, с грязными коленками и лицом, белым от ужаса.

Перед ним — мужчина.

Не маг. Это я почувствовала сразу. Обычный человек, тяжёлый, широкоплечий, в потёртой куртке. В руке он держал нож.

— Я ничего не взял, — всхлипнул мальчик.

— Конечно взял.

— Нет…

— У тебя есть мешок. Значит, ты вор.

— Там хлеб.

— Хлеб — тоже вещь.

Я увидела, как мужчина схватил ребёнка за ворот.

И больше не думала.

— Отпустите его, — сказала я.

Голос прозвучал спокойнее, чем я ожидала.

Мужчина обернулся.

Лицо у него было грубое, с шрамом у рта. Глаза — мутные. Пьяный, злой и уверенный, что переулок принадлежит ему.

Такие люди хуже всего. Не потому, что сильнее. Потому что в их голове уже нет места для того, что ты тоже человек.

— Иди своей дорогой, девка, — сказал он.

— Это и есть моя дорога.

— Ведьма, что ли?

— Сегодня — да.

Он ухмыльнулся.

— Колдуй тогда. Посмотрим.

Пряник зашипел.

Я сжала пальцы.

Самое простое было бы ударить по нему. Заклинанием сна, болью, страхом. Но магия в городе — особенно ведьминская — оставляет следы. А мне и без того хватало коронного расследования.

Я могла бы позвать стражу.

Но нож был у горла ребёнка.

А стража, как я уже успела заметить, предпочитала приходить туда, где опасность можно было записать в книгу.

— У тебя есть выбор, — сказала я. — Отпусти мальчика, отдай нож и уходи. Или я сделаю так, что ближайшую неделю ты будешь видеть в каждой луже лицо своей матери.

— Моя мать умерла.

— Тогда она будет особенно недовольна.

Он рванул мальчика на себя.

Я вытянула руку.

— Не двигайся.

Мужчина замер.

Не от моей силы.

От того, что я произнесла слова старого защитного заговора.

Ему научила меня Аделаида, когда мне было двенадцать. Заклинание не предназначалось для драки. Оно ставило между опасностью и тем, кого нужно защитить, невидимую границу.

"Камень к камню, корень к земле.

Что взяло страх — пусть страх отдаст.

Кровь не возьми, дыханье не тронь.

Стою стеной, пока сердце бьётся."

Воздух дрогнул.

Соль, которую я успела бросить на землю, вспыхнула тонким серебряным кругом. Он прошёл по камням, по стенам, по лужам — и замкнулся вокруг мальчика.

Мужчина выругался и отшатнулся.

Нож в его руке ударился о невидимую преграду, словно о стекло.

— Что за…

— Я же сказала, — ответила я. — Сегодня я ведьма.

Мальчик прижался к стене, широко раскрыв глаза.

— Иди ко мне, — тихо сказала я.

Он сделал шаг.

Граница должна была пропустить его.

Должна была.

Но в этот момент синий огонёк на стене погас.

Совсем.

Переулок накрыла темнота.

Амулет на моей шее вспыхнул жаром так резко, что я ахнула. Из глубины улицы, из-за домов, донёсся глухой удар — будто где-то далеко захлопнули огромную дверь.

Магия вокруг меня изменилась.

Я почувствовала это всей кожей.

Мой круг дрогнул.

Серебряные линии потемнели.

Вместо чистого света по ним побежали тонкие чёрные прожилки.

— Нет, — прошептала я.

Мужчина с ножом попятился.

— Что ты сделала?

— Пока ничего. Но, если не заткнёшься, начну.

Я попыталась разорвать круг.

Закрыть заклинание до того, как оно сорвётся.

Но чужая сила уже вошла в мой контур. Холодная, металлическая, знакомая по пеплу и следам у тракта. Она цеплялась за слова заговора, выворачивала их, как мокрую ткань.

"Камень к камню…"

Камень под моими ногами треснул.

"Корень к земле…"

Из щелей на мостовой вырвались чёрные нити — тонкие, блестящие, словно мокрые волосы.

Мальчик закричал.

Мужчина бросил нож и рванул прочь, но чёрная линия хлестнула по его сапогу. Он споткнулся, упал и заорал так, будто его укусила сама смерть.

Я не смотрела на него.

Я пыталась удержать магию.

— Пряник, к мальчику! — крикнула я.

Кот метнулся к ребёнку, вцепился зубами в край его пальто и потянул к выходу из круга.

— Иди! Сейчас же!

Мальчик наконец очнулся и побежал.

Он пересёк границу — и серебряный свет вокруг него погас.

Но чёрные нити остались.

Они поднимались над камнями, сплетались в воздухе, искали что-то. Или кого-то.

Я почувствовала, как одна из них коснулась моей руки.

Холод прожёг запястье.

Я вскрикнула.

На коже проступила тонкая тёмная линия — не чернила, не ожог. Нить.

Она пульсировала.

Вместе с моим сердцем.

— Нет, нет, нет…

Я знала эту магию.

Не полностью. Не по названию. Но где-то в старых записях Аделаиды, в обрывках сказок и запрещённых тетрадях, которые мне не разрешали читать, мелькали упоминания о ведьминских нитях.

Связь.

Защита.

Обмен силой.

Только я не создавала её.

Я вообще не направляла заклинание ни на кого, кроме ребёнка.

За спиной послышались быстрые шаги.

— Рейвен!

Я обернулась.

Кристиан Вальтер стоял в начале переулка.

Без мундира.

Вернее, не совсем без — на нём была тёмная рубашка, длинное чёрное пальто и перчатки. Но без высокого воротника и серебряных застёжек он выглядел не менее опасно. Просто опасность стала человеческой.

За ним виднелись ещё двое мужчин. Один из них держал магический фонарь, другой уже поднимал руку, готовя заклинание.

Кристиан увидел мальчика, Пряника, мужчину на земле.

Потом — меня.

Потом чёрные нити над мостовой.

Его лицо изменилось.

Не сильно.

Но я увидела.

— Не подходите! — крикнула я.

— Что вы сделали? — спросил он.

Конечно.

Первый вопрос мундирного всегда один и тот же.

"Что вы сделали?"

— Я спасала ребёнка!

— Это не ответ.

— А вы не умеете слушать!

Он сделал ещё шаг.

Чёрные нити в воздухе дрогнули.

Одна из них вытянулась к нему.

— Стойте! — закричала я.

Он остановился.

Поздно.

Нить коснулась его груди.

Всё произошло слишком быстро.

Магия ударила вспышкой — белой, серебряной, чёрной. Свет залил переулок, выжег тени, превратил мокрые камни в зеркала.

Я увидела Кристиана.

Его глаза широко раскрылись.

Увидела, как он резко вдохнул, будто в грудь ему вонзили ледяной клинок.

Увидела, как чёрная нить рванулась от моего запястья к его руке.

И вошла под кожу.

Он пошатнулся.

— Кристиан! — крикнул кто-то из его людей.

Его имя вырвалось у меня раньше, чем я успела подумать.

Кристиан попытался удержаться. Выпрямился, стиснул зубы, поднял руку, будто хотел перехватить магию собственной силой.

Это было глупо.

Очень красиво.

И совершенно глупо.

— Не трогайте её! — выдохнула я.

Но он уже колдовал.

С его пальцев сорвался холодный свет. Он ударил по чёрным нитям, разрезал несколько, заставил остальные взвыть — да, именно взвыть, тонко, почти по-человечески.

Переулок задрожал.

На стенах посыпалась штукатурка.

Пряник прижался к земле, закрыв лапами уши.

А потом всё оборвалось.

Чёрные нити исчезли.

Серебряный круг рассыпался искрами.

На секунду стало тихо.

Так тихо, что я услышала, как где-то вдалеке течёт вода в водостоке.

Кристиан стоял напротив меня, бледный, неподвижный.

Потом медленно посмотрел на своё запястье.

Я тоже посмотрела.

Под его кожей, от ладони к внутренней стороне руки, тянулась тонкая чёрная линия.

Такая же, как у меня.

Нить пульсировала.

Раз.

Второй.

В такт моему сердцу.

— Это… — начала я.

Кристиан поднял взгляд.

В его глазах не было привычной холодной иронии. Только ярость, боль и что-то очень близкое к неверию.

— Что вы со мной сделали? — спросил он.

Я хотела ответить.

Честно хотела.

Но в этот миг ему стало плохо.

Я почувствовала это раньше, чем увидела.

Мир вдруг качнулся. Не мой — его. Мне в грудь ударила волна ледяной слабости, перед глазами потемнело, колени подогнулись.

Я схватилась за стену.

Кристиан побледнел ещё сильнее.

— О, отлично, — прошептала я. — Просто прекрасно.

Он сделал шаг ко мне, будто хотел что-то сказать.

Не успел.

Его глаза закатились, тело обмякло, и глава Особой коронной службы рухнул на мокрые камни переулка.

Один из его людей бросился к нему.

— Господин Вальтер!

Второй, с фонарём, повернулся ко мне так быстро, что я услышала, как свистнул воздух.

— Вы! Не двигаться!

— Даже не собиралась, — сказала я, тяжело дыша. — Я слишком занята тем, что не понимаю, почему ваш начальник решил упасть в обморок именно после знакомства со мной.

— Руки на виду!

— Они и так на виду. Очень неудобно, кстати.

— Вы его прокляли?

Я посмотрела на Кристиана.

Он лежал на мостовой, бледный, неподвижный, с идеально красивым лицом человека, которому очень не идёт бессознательное состояние.

Часть меня — маленькая, мстительная и совершенно честная — подумала, что это даже справедливо. Не стоило ему появляться в моём переулке, командовать, смотреть своими стальными глазами и вмешиваться в заклинание, о котором он ничего не знал.

Другая часть меня уже хотела наорать на него, чтобы он немедленно встал.

Потому что я не хотела, чтобы он умирал.

Не здесь.

Не из-за меня.

— Я не проклинала его, — сказала я. — Я пыталась поставить защиту. Что-то вмешалось.

— Что именно?

— Если бы я знала, я бы уже ругалась точнее.

Мальчик, которого я спасла, всхлипнул у выхода из переулка. Рядом с ним стоял Пряник, распушившийся вдвое и готовый, кажется, атаковать любого, кто подойдёт слишком близко.

— Ребёнок, — сказала я. — Сначала уберите ребёнка отсюда. Потом арестовывайте меня, обвиняйте, пишите свои протоколы. Но мальчика уведите.

Один из мужчин посмотрел на меня.

Потом на ребёнка.

Потом на лежащего Кристиана.

Он коротко приказал второму:

— Отведи мальца к дозорным. Найди родителей.

Тот кивнул и осторожно приблизился к мальчику.

Пряник зашипел.

— Пряник, — позвала я.

Кот неохотно отступил.

Мальчик всхлипнул, но позволил увести себя.

Я опустилась на колени рядом с Кристианом.

— Не трогайте его! — рявкнул мужчина.

— Я травница, помните? А вы, судя по всему, умеете только держать фонарь.

Он сделал шаг вперёд.

Я подняла голову.

— Хотите, чтобы он умер — продолжайте спорить. Хотите, чтобы он очнулся — дайте мне минуту.

Мужчина застыл.

Я повернулась к Кристиану.

Его дыхание было ровным, но слишком слабым. Пульс на шее бился неровно: то ускорялся, то почти исчезал. От запястья чёрная нить тянулась выше, тонкой тенью под кожей.

Я протянула руку.

Мой амулет обжёг грудь.

Нить на моём запястье вспыхнула болью.

И тут же Кристиан дёрнулся.

Я отдёрнула пальцы.

— Не прикасайтесь, — сказал мужчина с фонарём уже тише.

— Я заметила.

Мне хотелось сказать ещё много вещей. Например, что если бы их глава не ходил ночами по переулкам и не лез в чужие заклинания, мы бы сейчас все спали дома.

Но я смотрела на его лицо и не могла выдавить из себя ни одной нормальной колкости.

Это пугало.

Кристиан вдруг вдохнул резко, судорожно.

Его пальцы сжались на мостовой.

Чёрная нить на запястье запульсировала.

Моя — ответила.

Раз.

Второй.

Третий.

Синхронно.

Я медленно подняла рукав.

Тонкая чёрная линия тянулась от внутренней стороны запястья к ладони. Она была живая — не в человеческом смысле, но в магическом. Словно под кожей лежал натянутый волос, который откликался на чужое сердцебиение.

Кристиан открыл глаза.

Серые, мутные от боли.

Он посмотрел на меня.

Потом на мою руку.

Потом на свою.

— Нет, — сказал он едва слышно.

Я сглотнула.

— Очень содержательная реакция.

Он попытался подняться. Мужчина рядом подхватил его под плечи.

— Господин Вальтер, не надо.

— Отойдите.

Голос Кристиана был слабым, но приказ в нём остался.

Мужчина тут же отступил.

Кристиан сел, опираясь спиной о стену. Дождь снова начал моросить — мелкий, холодный, будто город решил добавить нам драматичности.

Он смотрел на чёрную нить.

Я тоже.

— Это ведьминская работа? — спросил он.

— Я не знаю.

— Вы не знаете?

— Представьте себе, не все ведьмы рождаются с книгой “Как испортить жизнь главе тайной службы”.

— Ваша магия связала нас.

— Моя магия была защитной.

— Результат говорит об обратном.

Я вспыхнула.

— Результат говорит о том, что кто-то вмешался в мой круг. На месте ваших людей я бы искала не виноватую ведьму, а того, кто устроил в переулке магическую ловушку.

Кристиан стиснул зубы.

Он хотел возразить. Я видела.

Но вдруг побледнел и закрыл глаза.

В груди у меня отозвалась та же слабость. Не такая сильная, как у него, но достаточная, чтобы пальцы похолодели.

Я замерла.

— Вы это чувствуете? — спросила я.

Он открыл глаза.

— Что именно?

— Когда вам плохо.

Пауза.

Он посмотрел на меня так, будто я только что сообщила, что умею вызывать грозу по расписанию.

— Да.

— Прекрасно.

— Не нахожу.

— Это было саркастическое “прекрасно”.

— Я понял.

— Тогда почему вы всё ещё выглядите так, будто я сказала что-то непонятное?

Кристиан медленно выдохнул.

Его взгляд снова стал холоднее. Не прежним — слабость никуда не делась, но он старательно возвращал себе привычную броню.

— Вас доставят в службу, — сказал он.

— Что?

— До выяснения обстоятельств.

— Я никуда с вами не поеду.

— Это не просьба.

— А я не ваш арестант.

— Пока — свидетель.

— Какое счастье. Значит, вы не собираетесь надеть на меня кандалы?

Он посмотрел на моё запястье.

— Не уверен, что это имеет смысл.

Я тоже посмотрела.

Чёрная нить пульсировала под кожей.

В такт.

Раз.

Второй.

И мне впервые по-настоящему захотелось испугаться.

Потому что в ту ночь, в тёмном переулке Эвергейта, я поняла одну очень простую вещь.

Неприятности, за которыми я приехала в столицу, больше не стояли где-то в стороне.

Теперь они текли у меня под кожей.