Злая Ведьма и Малыш

Забавно, да, Малыш? Мы трое, каждый на свой лад, держали этот маленький фронт. И, признаться, держали неплохо.

Было и еще одно, чему я научилась за эти недели.

После того ожога (помнишь, Малыш, ту девочку и тот дурацкий цветок?) я зареклась тратить единственное заклинание на пустяки. Теперь я берегла его до настоящей нужды, и чаще всего так и засыпала, ни разу за день не потревожив свою единственную каплю силы.

Глупо, конечно.

Чаще всего никакой нужды и не случалось, и капля пропадала зря, утекая вместе с рассветом. Но всякий раз, как рука сама тянулась поправить что-нибудь по мелочи, я вспоминала перевязанную детскую ладошку и одергивала себя.

– Слушай, барышня, – однажды вечером Марфа подкараулила меня у стойки, вытирая руки о передник. Она уже давно знала, как меня зовут по имени, но неизменно обращалась именно так. – Я вот все думаю, но не пойму.

– Чего не поймешь?

– Тебя не пойму, барышня, – она слегка прищурилась. – Другая бы на твоем месте давно прибавку начала требовать. Или хоть выходной попросила. Да, боги и демоны, хоть поскандалила бы, что спина к вечеру отваливается. А ты молчишь. Второй месяц молчишь. Мне иногда начинает казаться, что пни чаще разговаривают, чем ты.

Я пожала плечами и продолжила оттирать котел.

– Мне и так хорошо.

– Вот это-то меня и пугает, – Марфа хмыкнула и облокотилась на прилавок. – Нормальные люди жалуются. У одной спина, у другой монет почти не осталось, а к зиме уже скоро готовиться надо. У третьей… не знаю… муж либо пьет, либо идиот, либо все сразу. А ты ничего не просишь и ни на что не плачешься. Так не бывает, барышня.

– Видимо, бывает.

Марфа фыркнула – она фыркала так часто, что я давно перестала обращать на это внимание, – и не нашлась, что ответить. Я не стала ей объяснять, что человек, привыкший двадцать лет требовать от людей почти невозможного, отвыкает просить о малом. Когда тебе достаточно приказать, ты попросту разучиваешься просить.

Хотя кое-что все же менялось. Марфа, ворча, стала оставлять мне на стойке чуть больше монет на закупки. А как-то раз, проходя мимо, сунула Луше леденец – и тут же сделала вид, будто ничего такого не было и быть не могло.

Впрочем, я подозревала, что Марфа сделала это не просто так. Мальчишка буквально воспылал энтузиазмом и решил, что мисок ему уже мало. Он мыл столы и скамьи, таскал воду из колодца, чистил овощи, обязательно превращая даже самую монотонную работу в веселую игру. Гости к нему привыкли и почти перестали коситься. Немой мальчишка с неизменной счастливой улыбкой сельского дурака и озорным взглядом мало кого смущал, если, конечно, вовремя убирал с их столов.

Кроме меня.

Меня его веселье неизменно раздражало.

Зато была у него одна повадка, от которой у меня всякий раз что-то странно сжималось в груди. Свою долю еды он почти всегда делил надвое и большую половину неизменно отдавал Адваду, а себе оставлял крохи. Я порой выговаривала ему за это – сам, мол, тощий, как щепка, – а он только улыбался щербатой улыбкой и снова подвигал коту лучший кусок.

За два месяца я так и не услышала от мальчишки ни единого слова. Так что пришлось научиться понимать это исчадье без слов. Порой по взгляду, иногда по наклону головы, по тому, как он замирал и тянул меня за подол, когда хотел что-то показать. В какие-то моменты мне и вовсе казалось, что таким образом он умудряется сообщить больше, чем некоторые за целый час беседы. А иногда я настолько терялась среди его бессвязных жестов, что была готова выть.

Порой даже поддавалась своим порывам.

Говорят, что в городе стражники несколько ночей искали волков.

Не нашли.

Что до главного, то с уроками дела обстояли куда хуже. Изредка, раз в несколько дней, не чаще, у него что-то получалось. Однажды он замер над огарком свечи, и пламя послушно вытянулось и застыло под его взглядом, как в самый первый вечер. В другой раз чахлый стебель у колоды едва заметно качнулся ему навстречу, хотя ветра не было и в помине. Но стоило мне обрадоваться и потребовать повторить, как между мальчишкой и волшебными Именами снова вырастала глухая стена. И чем сильнее я налегала, тем плотнее она становилась.

А еще у Луши завелся сообщник. Адвад продался ему уже спустя месяц регулярной подкормки. Стоило мне отвернуться, как эти двое сбивались в угол и затевали свою тихую возню, наивно полагая, что никто не видит.

– Предатель, – шепнула я как-то вечером, проходя мимо лавки, под которой развалился кот.

– Он… делится едой… а ты – нет, – донеслось снизу. – Выводы… очевидны… сестра.

Кошачья логика была неоспорима. Так что я лишь махнула рукой на постепенно полнеющего Инэ. Интересно, сможет ли он, с таким пузом, летать после того, как выздоровеет. Но пока меня данный вопрос не так, чтобы сильно интересовал. Адвада, видимо, тоже.

Гордей-пекарь заглядывал теперь часто к нам.

В то утро он ввалился в трактир с корзиной горячих караваев и водрузил ее на стойку с видом полководца, доставившего обоз с провиантом в осажденный город.

– Принимай, Анна, – пробасил он. – Свежие, с пылу, с жару. Жена просила передать на пробу. Если что не угодит, ты скажи, мы переделаем.

– Угодит, – сказала я, разворачивая холстину.

Хлеб и правда был хорош – высокий, румяный, с тонкой хрустящей коркой. Я отщипнула корочку, и она с приятным треском поддалась под покрывшимися мозолями пальцами. Но их я, почему-то, не замечала.

– То-то же, – Гордей самодовольно подбоченился, потом понизил голос и заговорщицки склонился ко мне через стойку. – Слушай, Любава моя со вчерашнего вечера покоя не дает. Говорит, ты ей на той неделе показала, как тесто на простокваше заводить, чтоб мягче выходило. Откуда, говорит, у простой стряпухи такие хитрости?

Я мысленно отвесила себе подзатыльника. С Гордеем нужно было держать ухо востро. Не потому, что он страдал алчностью или иными пороками, а просто потому, что добродушные болтуны порой опаснее дознавателей.

– Долго рассказывать, – уклончиво ответила я.

– Вот и Любава так говорит. Что ты у нас, Анна, прям загадочная, – он коротко хохотнул. – А еще смеется, что мы с тобой как два кота над одной крынкой. Заладили рецептами меняться: ты ей про вымоченную солонину, я тебе про закваску. Со стороны, говорит, забавно наблюдать. Два повара за одним столом, и каждый все пытается доказать другому, что именно он прав. При этом обычно все вокруг сытые, а мы голодные.

– Бывает и хуже, – заметила я.

Я никогда не отличалась особой разговорчивостью, Малыш.

– И не говори, – он отломил себе корку от собственного каравая и продолжил жевать. – Слушай, Анна. Заходи в седьмой день? Любава пирог затеяла. С вишней. Тебя звала, ну и малого твоего. А то она все допытывается, что у тебя за фокусы с тестом. Боится, что ты у нас дело уведешь. В шутку, конечно. Но иногда мне кажется, что уже не совсем в шутку. Женщины… Ой, прости. Иногда я забываю, что ты тоже это… ну… женщина.

Раньше бы я восприняла это в качестве комплимента…

В дом к Гордею я и впрямь наведывалась. Сперва – из тех же соображений, которые заставляли меня порой изменять маршрут до торговой площади и ходить по новым улицам. Чтобы запомнить лица, понять, чем дышит город. Разведка…

Но Гордей с женой не вызывали у меня и тени опаски, а их дом пропитался таким уютом, что разведка как-то незаметно для меня самой превратилась в обычные обеды.

Семья у пекаря была большая и, по местным меркам, зажиточная. Любава, миловидная невысокая женщина с короткой шеей и густой, длиннющей косой, держала швейную мастерскую и зарабатывала, по слухам, даже больше самого Гордея. Портних в Зацветье ценили, тем более тех, кому повезло родиться с золотыми руками.

Старший сын служил в городской страже; Гордей упоминал его то с гордостью, то с привычным отцовским ворчанием – мол, жалованье хорошее, а домой не дозовешься. Дочь давно уже вышла замуж за фермерского сына. А младшего родители собирали в дорогу.

– В Ушкавид поедет, – с гордостью сообщил Гордей, поднимая измазанный мукой палец. – Большой город. Пара дней верхом. Будет на писаря учиться. Грамотный человек выйдет.

– Признайся, дорогой, – подмигивала ему Любава. – Ты его на это уговорил только из-за Велоша.

Гордей аж вздрогнул. У пекаря и необразованного юноши складывались какие-то свои, взаимно неприязненные отношения. Порой до смешного забавные, а иногда весьма острые.

– Писарь – это хорошо, – согласилась я.

– Еще бы! – Гордей мгновенно расплылся в улыбке, потом вдруг будто вспомнил что-то и махнул рукой в сторону окна. – Слушай, а ты видела, что на площади творится? Всех разгоняют постепенно, скоро, говорят, налог на торговлю введут дополнительный. По размерам ларька, что звучит даже бредово. Если у кого-то товар по размерам больше, не значит, что он и зарабатывает с него тоже больше. Ерундой какой-то занимаются. И прямо накануне праздника Солнца. Прям как назло.

– Праздник Солнца? – переспросила я.

В Империю вошло так много княжеств, у каждого из которых имелись какие-то свои мелкие отличия религиозной сферы жизни, что я уже давно потерялась во всех деталях.

– Ну да. Через две недели город опять закипит. Прям как во время ярмарки. Только в этот раз еще и дворяне из окрестных поместий понаедут. Цветы будут целыми возами скупать. У нас так заведено: на праздник Солнца дарят цветы. Много цветов. Кто кому может – тот тому и дарит, – он причмокнул и подул на кромку горячего травяного настоя. – Цветочники в эту пору на год вперед монету сшибают.

– Возами, говоришь, – отметила я, задумавшись.

– А молодежь вообще с ума сходит, – добавил он, понизив голос и подмигнув. – У нас ведь как. Если парень девушке на праздник Солнца цветы подарил, то все! Считай, посватался! Половина свадеб в Зацветье потом по осени с этого и начинается. Дочь моя, вон, тоже с букета… ай, да не суть, – он не то умиленно, не то озабоченно вздохнул. – Теперь внука жду.

– Поздравляю, – сказала я.

– Да чего там. – Он отмахнулся, но видно было, что доволен. – Ты вот что, Анна, если собралась что-то придумать с Марфиным садом, то не тяни. До праздника всего ничего осталось, а спрос будет – сама увидишь. Хорошее дело. Сезонное, правда, но тоже ничего. Цветава, да будут боги к ней справедливы, тем и кормилась.

Вечером того же дня, когда зал опустел, я села пересчитывать дневную выручку.

Считала медленно, порой сбиваясь и заново перебирая монетки. Деньги в Зацветье, как и по всей Империи, были одни и те же. Одна из первых реформ, которую я провела через тогда еще только-только созданный Парламент. Просто для того, чтобы упростить торговлю между регионами. И, боги, Малыш, сколько трудов мне стоило убедить некоторых людей, не способных видеть дальше собственного интереса, что это им же пойдет на пользу.

Крупная монета называлась гур, и в один гур входило сто драб. Драб – мелкая медяшка, на которую можно было выторговать пучок зелени или кружку дешевого пива. Гур же в трактире видели нечасто, и свои Марфа берегла в тряпке под половицей. На один гур можно было купить пару добротных сапог или месяц кормиться семье из четырех человек.

Почему именно такие названия? Если честно, то не знаю. Просто вот такие слова придумала, когда составляла приказ, и все. Так что мне, порой, было забавно слушать придворных, пытавшихся отыскать в названии нашей валюты какой-то тайный смысл.

Самое смешное, Малыш, что прежде я не особо ощущала стоимости денег, которые сама же и создала.

Двадцать лет я мерила деньги едва ли не на вес. Тысячи гур на жалованье войску. Десятки тысяч на флот, который я строила, чтобы обеспечить безопасность побережья. Сотни тысяч на крепости, дороги, фортификационные линии и новые города. Числа в казначейских свитках порой оказывались такими длинными, что у писарей сводило пальцы, а я лишь скользила по ним взглядом, особо не задерживаясь. Гур был для меня не столько деньгами, сколько единицей, которой меряют завоеванные земли.

И время до того момента, пока кто-нибудь не решится попытаться завоевать их снова, но уже у меня самой.

Иронично…

Помню, как однажды казначей принес мне свиток с расходами на новый флот. Сумма там стояла такая, что и выговорить трудно. Я, даже не дрогнув, подписала документ и пошла обедать. А теперь я сидела над горсткой драб и прикидывала, хватит ли их, чтобы завтра купить нормального мяса вместо жил и требухи. И, знаешь, Малыш, второе давалось мне куда труднее первого. Шестнадцать драб, в которые обходился килограмм зайчатины, казались мне теперь большими деньгами. Очень большими. И их еще требовалось заработать – миска за миской, кружка за кружкой.

Денег вечно ни на что не хватало.

Трактир, пусть и преобразившийся в вопросе гостей, фактически разваливался прямо на глазах: крыша текла, ставни висели на одной петле, половицы в зале прогибались под ногами. А что до кухни, то хотелось наконец покупать нормальные продукты, а не выторговывать у мрачного мясника обрезки. И, если честно, нам с Лушей не помешала бы одежда. Мальчишка, видимо, был создан с одной целью – вывести меня из себя. И добивался он этого тем, что настойчиво вырастал из своих штанов с кривыми желтыми цветочками. А еще мой плащ давно превратился в дорожную тряпку, намекая, что скоро то же самое произойдет и с платьем.

И вот тут праздник Солнца, о котором обмолвился Гордей, пытался выдать себя за нечто похожее на план.

Я отложила монеты и посмотрела в темноту за окном, туда, где за стеной трактира раскинулся мертвый сад покойной Цветавы.

Звучало так себе…

– Смотри, маленькая, – голос матушки вновь обжег память. – Розе нужна опора, иначе она сломается под собственной красотой. Вот так подвяжем, неплотно. Видишь? Теперь ей не страшны ни ветер, ни дождь.

– А она вырастет большая-пребольшая?

– Если будешь о ней заботиться, то самая большая на всем свете!

Земля под ногтями, теплый запах перегноя, мамины руки поверх моих. Я давно похоронила все это вместе с родителями, Малыш. Но когда темнело, вглядываясь сквозь мрак в безжизненный сад Цветавы, я вспоминала только это.

В тот же вечер я не утерпела и вышла на задний двор. Сад Цветавы тонул в густых синих сумерках. Под ногами шуршал сухой бурьян, одичавшие розы тянули ко мне колючие плети. Над запустением висел теплый, густой запах нагретой за день земли. Я стояла и прикидывала, с чего начать и сколько уйдет времени.

Сзади тихо скрипнула дверь. Луша прибежал следом – он почти всегда прибегал следом, бесшумно, как тень, – и встал рядом, сунув холодную ладошку в мою. Какое-то время мы вместе разглядывали едва ли не пустырь.

Потом мальчишка наклонился, сорвал у колоды самый невзрачный чахлый сорняк и протянул его мне. Серьезно, даже торжественно, будто подносил не сорную траву, а королевскую грамоту. Я приняла. За два месяца я успела привыкнуть к этой его странной манере – дарить мне то лютик, то корявую веточку, то вот сорняк. Порой камень. Несколько раз червей. Данная логика мне была так же не ясна, как и логика Адвада. Но, возможно, именно так эти двое и подружились…

– Спасибо, – я уже привычно поблагодарила создание Дивов. – Что скажешь, если попробуем заработать на цветах, мальчишка? Впрочем, вряд ли ты понимаешь концепцию денег. Но хоть слушаешь внимательно. Как думаешь, получится у нас воскресить данное безобразие?

Луша улыбнулся во весь свой щербатый рот и кивнул.

Затея эта так меня разобрала, что наутро я не выдержала и поделилась ею с Марфой. Про дар Луши и про магию я, разумеется, ничего не упоминала. Сказала только, что хочу поднять сад Цветавы и торговать цветами к празднику.

Марфа слушала, опершись на метлу, и долго молчала.

– Затея, в целом, барышня, неплохая, – сказала она наконец. – Двор и правда зря пропадает, а руки у тебя, я гляжу, растут не из задницы. Что уже неплохо. Но… не советую сильно обольщаться, барышня. Тут не без проблем. Причем не от нас зависящих.

Ну разумеется… а то хоть когда-нибудь в моей жизни что-то складывалось иначе.

– Каких именно?

– Барон, – Марфа так поморщилась, будто откусила чего-то кислого. – Все цветочное дело в округе под Туром. Это он торгует цветами с дворянами. Поставляет им заказы на праздники. Ну и там в замки если надо, что-то по поместьям. И чужим в эту лужу лезть не позволяет. Хочешь цветами торговать – придется у него лицензию выкупать. А без бумаги ты и веточки не продашь. Тут же стражи весь товар отберут и оштрафуют. А если не повезет, то еще и изобьют, пока в застенках продержат. А тебя…

Она окинула меня оценивающим взглядом.

– Тебе, барышня, я бы вообще посоветовала дважды подумать, прежде чем пытаться без лицензии торговать. Тебя избивать не будут, но застенки тебе понравятся ничуть не меньше, чем остальным.

– Значит, нужна лицензия, – повторила я.

– Лицензия, – кивнула Марфа. – Цветава, бедолага, и та ему платила. А с тебя, чужой, он вообще три шкуры сдерет. Поверь, барышня, дешевле тебе обойдется просто и дальше похлебку разливать. Не связывайся ты с этим боровом.

Я, разумеется, не послушала.

На следующее утро, приготовив обед и оставив зал на Марфу, я отправилась в городскую управу.

По дороге через площадь я снова прошла мимо заброшенного цветочного лотка – того самого, у которого пару месяцев назад сглупила и потратила свое заклинание на сухой цветок. Тот все еще был жив. Тонкая лоза по-прежнему оплетала серую доску, и среди облезлых щепок упрямо зеленели несколько свежих листьев. Единственное, что осталось у меня от того дня, кроме горького урока. Я скользнула по нему взглядом и пошла дальше.

Управа ютилась в приземистом доме у самого края площади, под выцветшим княжеским гербом. Внутри пахло пылью, чернилами и казенной скукой. За высокой конторкой сидел чиновник с лицом человека, давно уставшего от чужих просьб. Он выслушал меня вполуха, переспросил имя, поморщился и принялся катать по столешнице гусиное перо.

– Лицензия на торговлю цветами, – протянул он, разглядывая что-то поверх моей головы. – На имя стряпухи из «Кривого петуха». Любопытно.

– Я хочу оставить прошение, – сказала я ровно. – Что для этого требуется?

– Оставить можете, – он зевнул, прикрывшись ладонью. – Бумагу заполните, печать поставим, в очередь занесем. Только вот что я вам скажу, барышня. Таких бумажек у меня целый ларь. И вряд ли вы своего добьетесь. И под «вряд ли» я подразумеваю примерно… дайте-ка подумать… еще секундочку… примерно никогда.

Я смотрела на него и думала, до чего же маленькие люди любят чувствовать себя большими и важными. Двадцать лет я имела дело с такими в каждом завоеванном городе, в каждом наместничестве. Я знала эту породу буквально вдоль и поперек. Заносчивую ровно настолько, насколько позволяет им властный чин или титул. Уговаривать их было совершенно пустой тратой времени, сил и нервов. Их можно было лишь напугать чем-то, что находится за пределами их «владений».

– Вряд ли, говорите, – сказала я негромко. – Что же. Тогда я напишу в управу Губернии. Опишу подробно, как тут принимают прошения честных горожан и сколько лет они пылятся у вас в ларе. Заодно поинтересуюсь, почему цветочное дело такое особое и почему для него требуется столько бумаг. Вы ведь не против?

Перо в руке чиновника замерло.

Управа Южной Губернии находилась высоко над бароном и этой пыльной конторкой. Кто-кто, а чиновник знал это ничуть не хуже меня самой… Ладно, возможно, хуже. Потому что это именно я, вместе с Александром и остальными в Парламенте, и создала данную иерархическую цепочку.

Надеялась на самоуправление Губерний, чтобы не приходилось постоянно решать каждый вопрос через толпы просителей около моего кабинета.

Лицо у безымянного чиновника вытянулось, скука мигом сошла на нет, и он впервые посмотрел на меня как на живого человека. Ну или так же настороженно, как смотрят на собаку, которая вдруг оказалась не такой смирной, как казалась.

– Ну зачем же сразу в Губернию, – забормотал он, выпрямляясь и хватаясь за чистый лист. – Зачем же так, госпожа? Незачем беспокоить столь высоких людей по таким пустякам. Я посмотрю, что можно сделать. Прошение ваше, разумеется, приму. Непременно приму, госпожа. Даже не сомневайтесь. И, конечно же, тут же, с первым посыльным, отправлю Его Светлости Барону.

– Вот и славно, – ответила я и вышла.

Обратно в «Кривой Петух» я возвращалась с чувством маленькой, но приятной победы, пока еще не зная, что выиграла только самую первую битву.

Барон явился тем же вечером.

Я как раз снимала с огня котел, когда дверь трактира распахнулась без стука, и в зал ввалилась баронская свита. Несколько солдат в потертых кожаных куртках, с короткими мечами на поясах и скучающими лицами людей, привыкших стоять за чужой спиной. Гомон в зале разом стих. Гости вжали головы в плечи и уткнулись в свои миски, словно надеялись, что это сделает их невидимыми.

Следом за своими людьми, не торопясь, вошел сам барон Тур.

Он был грузен и тяжел. Каждый его шаг отзывался жалобным скрипом половиц. На пальцах теснились перстни, глубоко врезавшиеся в пухлую плоть. Снять их, скорее всего, уже не представлялось возможным. От барона тянуло сдобой и чем-то приторно-сладким, словно он только что вышел из кондитерской, где еще и пообедал. Маленькие глазки скользили по залу, ни на ком толком не задерживаясь.

Мне даже стало немного забавно. Я не уверена, Малыш, что когда-то видела более стереотипного мелкопоместного барона, чем господин Тур. Нет, решительно, он словно сошел со страниц какой-то не очень оригинальной истории или с уст пьяного наемника, рассказывающего байки столь же трезвым сослуживцам.

Барон прошел к стойке, грузно опустился на охнувшую под ним скамью и поманил Марфу пухлым пальцем.

– Слышал, Марфа, у тебя стряпуха новая работает, – прохрипел он, не утруждая себя приветствием. Голос у него звучал под стать внешности – сыто и лениво. – Уже весь город про твой трактир жужжит. Думал, выдумывают. А тут вон оно что. Смотрю, теперь у тебя не только вонючую брагу и похлебку подают. Получается, не врали.

– Не наврали, – сухо отозвалась Марфа.

– Вижу, вижу. – Барон обвел взглядом полный зал и причмокнул. – Прям людно у тебя, Марфа. А раньше, помню, мимо твоей развалюхи иначе как зажав нос и не пройдешь, а теперь народа прям не протолкнешься, – он хохотнул собственной шутке, и свита у дверей послушно осклабилась. – Про налоги спрашивать не буду, Марфа. Ты мне лучше скажи, чего это твоя работница в цветочницы подалась. Прошение, говорят, подала. В управу, – он повернул голову в мою сторону, по-прежнему не глядя мне в лицо, а куда-то на передник. – Это ты, кстати, стряпуха, что ли?

– Я, – ответила я, не видя смысла отпираться.

Не то, чтобы барон знал меня в лицо. Не то, чтобы во всей Империи набралось хоть с десяток человек, которые знали бы меня в лицо. Видишь ли, Малыш, довольно неудобно править страной двадцать лет, когда половину из них твое лицо выглядит вдвое моложе твоих же дворян. Так что я пользовалась магией, чтобы на данную деталь не обращали внимания.

– Цветы… пока я вижу только один цветок, стряпуха, которым ты могла бы торговать, – барон оскалился голодным шакалом. – Хочешь, куплю? Тут даже лицензия не потребуется.

И тут со мной случилось то, чего я совсем не ждала.

Я смотрела на это сытое, лоснящееся лицо, на перстни, впившиеся в жирные пальцы, на ленивую усмешку человека, для которого чужой труд и чужая нужда – пустой звук. В глубине, под печатью Александра, вновь зашевелились мои верные Тени.

Я знала таких, как он. О, как я их знала.

Когда-то давно, точно такие же холеные, насмешливые господа сидели за столом моих родителей. Улыбались, поднимали кубки, рассыпались в любезностях. А потом смотрели, не моргнув глазом, как мать с отцом корчатся на полу от яда, подмешанного в еду. Их лиц я почти не помнила – только звук, с которым их головы, тремя годами позднее, падали на плаху, но эту усмешку, эту сытую, уверенную в собственной безнаказанности усмешку я узнала бы из тысячи.

Печать под ребрами тут же отозвалась тупой, тянущей болью, предупреждая меня о глупости. Но в тот миг боль почти не отрезвляла. Мне хотелось – всего на одно короткое мгновение – спустить Тени с привязи и стереть эту усмешку вместе с ее обладателем, а заодно и всю эту скучающую свиту у дверей. Рука сама собой чуть приподнялась, чтобы в привычном жесте позвать мой верный посох.

И тут что-то теплое и тяжелое привалилось к моей ноге.

Адвад.

Брат выбрался из-под лавки, прижался к моей лодыжке всем своим кошачьим – пусть вовсе и не кошачьим – боком и заурчал. Он ничего не сказал. Да ему и не требовалось. Тени нехотя отступили, уползая обратно в темноту, из которой ненадолго выглянули. Печать унялась.