Злая Ведьма и Малыш

Глава 4

Котел, метла и разговоры

Любую крепость берут либо измором, либо одним, единственным, точным ударом. В случае с кухней Марфы мне предстояло использовать оба способа разом. Выбора судьба как-то не предоставила.

Я стояла посреди едва ли не развалин и осматривалась так же, как прежде разглядывала вражескую крепость перед рассветным приступом. Низкий закопченный потолок угрюмо нависал над головой и пах застарелым салом. В углу горбатилась остывшая печь с черными потеками по бокам. На полке теснились горшки самых разных размеров, щербатые и кривобокие, словно ополчение из калек. Котел среди всего этого великолепия обнаружился всего один, но зато вместительный, с потемневшим нутром и ручкой, державшейся на честном слове.

Что касалось припасов, то они вполне оказались под стать котлу. В мешке слежалась пара пудов муки, а связка лука на окне проросла бледными стрелками. Десяток морщинистых морковин соседствовал с репой и вялым пучком зелени. На крюке скучающе покачивался кусок солонины – твердый, как подметка старого сапога. В крынке плескалась простокваша, а на дне ларя пряталась горсть ячневой крупы.

И вот из этого добра мне предстояло накормить целый трактир. Причем так, чтобы Марфа нас не выставила.

– Ну? – хозяйка встала в дверях и уперла руки в бока. Мука забавно белела на ее переднике и на остром подбородке. – Не передумала, барышня? Вечером народ повалит, ярмарка же завтра. Накормишь – оставайся. Нет – забирай своих блохастых, что одного, что второго и ступай.

– Накормлю я твою толпу.

– Посмотрим, – она хмыкнула и качнула головой в сторону котла. – Дрова во дворе. Воду из колодца сама натаскаешь. Помощников тут отродясь не водилось, а я и так с ног падаю.

– Вот и хорошо, – твердо ответила я. – Мне потребуется только котел, огонь и чтобы под руку никто не лез.

Марфа прищурилась и глянула на меня немного по-новому. Кажется, последнее понравилось ей больше всего сказанного за день.

– Крепкая, – без особой уверенности протянула она. – Ладно. Посуду вон в той лохани сполоснешь. Луша твой пускай под ногами не вертится.

«Мой Луша» и не думал вертеться. Он сидел на низкой скамеечке в углу и глядел на холодную печь так, будто видел нечто подобное впервые в жизни. Черные вихры падали ему на лоб. Взгляд же оставался спокойным и… старым, каким-то, словно мальчику было не около семи-восьми лет, а семь или восемь веков.

Я уже какое-то время назад перестала гадать, что прячется за этим взглядом. Учитывая все происходящее, как бы нелепо ни звучало, мне было не до отродья Вечных.

– Рассвет уже… я не спать… а молока нет, – раздраженно донеслось снизу.

Адвад лежал у порога и всем видом выражал мировую скорбь Инэ, низведенного судьбой до уровня обыкновенного кота. Крыльев под личиной никто не видел, и слава за это всем Богам разом. Брат мой, правда, не разделял моего оптимизма и подметал хвостом пол с обреченностью полкового знамени над проигранным полем.

– «Потерпишь», – одним лишь взглядом ответила я ему, чтобы Марфа не услышала лишнего. А когда убедилась, что вдова отошла подальше, прошептала брату: – Сперва я накормлю людей. Потом, может быть, и тебя тоже.

– Какой… кошмар, – он забавным образом наморщил нос. – Как же так, сестра… мы что… теперь хуже… людей?

Отвечать я не стала – закатала рукава, повязала вместо передника не очень свежую тряпицу и отправилась во двор за дровами.

Печь занималась тяжело и далеко не сразу. Старая, упрямая, привыкшая к небрежной руке, она фыркала дымом и упорно чадила. Я уговаривала ее едва ли не так же, как уговаривают пугливую лошадь, – терпеливо подкладывала щепу и не торопила пламя. Пытаться нашептать огню, чтобы тот раздулся пушистым пламенем, не стала.

От одной этой мысли печать под ребрами наливалась тупой, предостерегающей болью.

Так что огонь я разводила самым обычным образом. Пыталась как-то справиться с поленьями, то и дело норовившими укусить ладонь очередной занозой. Порой у них получалось, и тогда, цедя сдавленные проклятья, мне приходилось зубами вынимать древесные иголки из собственной кожи.

Зато с остальным дело пошло на лад.

Солонину я вымочила, обрезала слишком жесткие края и пустила в дело то, что годилось. Лук с морковью мелко и ровно нарезала, чувствуя, как постепенно расслабляются плечи и нервы.

– Смешная… сестра… спать дальше… – зевнул Адвад и свернулся клубочком.

Крупу я дважды промыла, муку просеяла сквозь сито, выбрав из нее все лишнее. И уже к полудню над котлом поднялся первый душистый парок, а сама кухня будто немного посветлела.

– Ну надо же, – подала голос Марфа из-за стойки. Она с любопытством перегнулась через окошко, разделявшее ее стойку и кухню. – А пахнет-то вполне себе. У меня так обычно не выходит. Горчит, обычно.

– Судя по тому, как выглядит котел – вы за температурой не следите. И солонину вы кладете невымоченной, – чуть погодя добавила я. – Потому и горчит.

– Темпр… темпур… что ты сейчас сказала?

Я осеклась и поспешила исправиться:

– За огнем, Марфа, за огнем надо присматривать.

Она поджала губы, но спорить не стала. Да и в целом спорить с аппетитным запахом из котла – занятие неблагодарное.

Тесто я завела на остатках простокваши, чтобы хлеб вышел мягче. Замешивала долго, всем весом наваливаясь на ладони, чувствуя, как теплая упругая масса послушно расплывается под руками. Мысли в голове постепенно успокаивались, и образ Александра исчезал где-то на задворках сознания.

В этой работе, Малыш, я, порой, после многочасовых военных собраний, споров с генералами, разработок планов и выслушивания бесконечных донесений, находила свой покой. В простой, монотонной работе. И еще, пожалуй, в тишине. Ни хлюпающее тесто, ни трещащий огонь, ничего от меня не просили и ничего не требовали.

Правда, продлилось мое спокойствие не так, чтобы очень долго.

Стоило солнцу зацепиться прощальными ласками за крыши домов, как в трактир повалил народ.

Лето в Зацветье, на юге полуострова, всегда было щедрым на свет, так что вечера здесь неспешно тянулись длинными тенями и золотистыми облаками. Дверь захлопала все чаще, и общий зал понемногу наполнялся гомоном, скрипом скамей и стуком кружек. Торговцы, прибывшие к завтрашней ярмарке, занимали лавки целыми артелями. Меж ними сновали местные – те, кому дома сидеть казалось скучнее, чем ютиться у чужого очага, слушая рассказы о землях, которые те никогда не посетят. И вовсе не потому, что далеко.

Порой им просто не хватало смелости выйти за порог.

Я носила миски от стола к столу и ни с кем не встречалась взглядами. Вряд ли бы меня кто-то узнал, но я не хотела понапрасну рисковать.

– Неси еще, милая! – раздался очередной крик.

Забавным образом, если бы еще три дня назад в моем присутствии кто-то осмелился сказать нечто подобное, то у палача прибавилось бы работы. А теперь мне приходилось молча кланяться и спешить к следующему столу.

Так что не удивляйся, Малыш, что я с детства терпеть не могла Дивов, пусть и была обязана одному из них своей жизнью.

– Эй, хозяйка! – окликнул дородный мужик от дальнего стола. Лицо у него лоснилось не хуже, чем мордочка у Адвада, а руки выдавали человека, привычного к печи куда больше, нежели Марфа. – У тебя новая стряпуха, что ли? Не видел раньше ее в городе. Готовит хоть нормально? Пробовать стоит?

– Новая, Гордей, новая, – отозвалась Марфа от стойки. – Пробуй, если не боишься. А если сдохнешь, так хоть сытым.

Зал отозвался дружным смехом.

– Это пекарь, – коротко шепнула мне Марфа.

Я поставила перед ним полную миску похлебки и краюху еще теплого хлеба. Тот зачерпнул, подул, отправил ложку в рот и неторопливо прожевал. Потом зачерпнул снова, уже без всякой опаски.

– Недурно, – протянул он, причмокивая губами. – Совсем недурно. Марфа, будь добра, ты прогони ее, ладно? А не то она меня без работы оставит.

– Ну ты как разоришься, приходи сюда. Так и быть – найму тебя за пару монет, Гордей, – беззлобно огрызнулась хозяйка. – Хоть дрова будет кому поколоть.

Зал снова разразился необидным гоготом, а Гордей продолжил с азартом уплетать ужин.

Работа за стойкой шла своим чередом, и я понемногу втягивалась в ее ритм. Прежде я водила в бой полки, а теперь – миски от печи к столам. Разница, как ни странно, оказалась невелика. И там и там находились те, кто мнил себя бессмертными.

– Хозяйка! – гаркнул широкоплечий торговец у окна. – А пива нам нальют сегодня? Глотки пересохли, сил нет.

– Сходи… – внезапно Марфа, утирая широкий лоб передником, поняла, что не знает, как меня зовут. – Сходи, в общем.

– Несу, – отозвалась я и сняла с полки кувшин.

Торговец оглядел меня с сытым, ленивым нахальством и подмигнул друзьям.

– Ничего такая стряпуха у Марфы завелась, – протянул он и потянулся ущипнуть меня за бок.

Рука его так и не дотянулась. Я перехватила его запястье на полпути и несильно, но резко выкрутила в сторону, в которую обычно запястье не должно поворачиваться. Не думай, Малыш, я не питала лишних иллюзий. Без своей магии у меня, весом едва ли более пятидесяти килограмм, не хватило бы сил, чтобы что-то сделать рослому мужчине. Да и не рослому тоже. Так что если бы он был готов и ждал чего-то такого, то все закончилось бы совсем иначе.

Суть в том, что такие, как он, редко когда ждут сопротивления от тех, кого считают слабее себя. Так что его пальцы тут же обмякли, а сам он коротко вскрикнул. От неожиданности, а не испуга, но его друзьям хватило и этого. Они дружно рассмеялись и принялись подшучивать над товарищем.

А именно этого я и добивалась.

– Пиво на столе, – сказала я ровным тоном. – А руки держи при себе.

Я спокойно заглянула ему в глаза, без всякой угрозы. Угрозы и не требовалось: одного моего взгляда хватило с лихвой. Торговец моргнул, икнул и вернул ладонь обратно на столешницу, отчего его друзья лишь еще громче засмеялись и принялись стучать кружками.

– С огоньком, – буркнул он уже без прежнего бахвальства.

– Еще и готовит отлично. Это явно не по твою душу, Ирвид, – примирительно вставил сосед. – Так что лопай, а не лапай.

Полупьяным торговцам хватило и этой глупой шутки, чтобы снова разразиться гвалтом безудержного хохота.

Я молча вернулась к стойке. Внутри у меня саднила давняя, недобрая злость. Прежде за такую вольность наглец лишился бы много большего, чем толики уважения в глазах друзей.

– Хитро ты его, – заметила Марфа, проходя мимо с подносом. – С другой дело непременно дошло бы до стражи. Или до драки.

– Не впервой, – сказала я.

– Да? – чуть удивилась хозяйка трактира, а я мысленно отвесила себе подзатыльника за оплошность. – Откуда у барышни такой опыт?

– Долго рассказывать.

– Опять долго, – она фыркнула. Боги, Марфа так часто фыркала и хмыкала, что мне начинало казаться, будто она родственница котам. Не Адваду, а обычным котам. В ее глазах мелькнуло что-то цепкое и приметливое. – Загадочная ты, барышня, конечно. Прям видно, что ребенок твой. Стоите друг друга.

Я ничего на это не ответила. Она была права. Загадок во мне хватало на троих, вот только делиться я ими совсем не спешила.

Под столами тем временем шло свое, отдельное сражение. Адвад, явно расстроенный отсутствием внимания к собственной особе, обходил зал неподкупным дозором и облагал данью каждого зазевавшегося. Кто-то лишился своей шпоры на сапоге, у другого умыкнули связку ключей с пояса, а наглый Инэ и вовсе стянул кусок солонины прямо из-под носа. С последней добычей он преспокойно удалился под лавку.

– У тебя совесть есть, Адвад? – прошептала я, проходя мимо укрытия брата.

– Хотеть есть… теперь ем, – донеслось из-под лавки с набитым ртом.

Спорить с ним было все равно что спорить с зимними холодами. Сколько ни пеняй на них, а все равно мерзнуть будешь. Я подхватила поднос и понесла его дальше.

– Спасибо большое, госпожа, – внезапно прозвучал самый обычный, ничем не примечательный голос со стороны мужчины средних лет в поношенной одежде. – Очень вкусно.

Я едва не споткнулась прямо на ходу. Не то чтобы меня никогда не хвалили, Малыш. Скорее напротив. Но каждый раз, даже если я видела максимально открытые и честные глаза, даже если умом понимала, что собеседнику от меня ничего не нужно (пусть такое и происходило крайне редко), но меня все равно не отпускала капля сомнений, что это не искренне. Просто умело прикрытая лесть, чтобы добиться от меня нужного решения или благосклонности по вопросам войны или политики.

Но тот посетитель, в своих затертых башмаках и куртке, пропахшей свиным навозом и сеном – ему от меня ничего не требовалось. Он вернулся взглядом к своей жене, и они продолжили обсуждать что-то, связанное с будущей зимой и крышей хлева. Не то чтобы я в этом хоть что-то понимала. Я хотела было что-то ему ответить, но меня закрутило в бесконечной суете трактира.

Что до отродья, то Луша пристроился на скамеечке у самой печи и медленно ел, попутно с любопытством разглядывая… да все вокруг. Отломив от своей краюхи, он положил кусок на пол перед Адвадом. Себе же он оставил совсем небольшую долю. Кот понюхал подачку с видом оскорбленного придворного, однако съел.

– Сам голодный, а зверюгу кормит, – покачала головой женщина с соседней лавки. Лицо у нее выглядело изрядно вытянутым из-за острого носа, а еще таким же любопытствующим, как у небольшой крысы. – А взгляд как у дурачка какого-то. Радостный чересчур. Твой, что ли?

– Мой, – ответила я чуть резче, чем ожидала сама от себя.

«Мой» – это слово все еще ложилось на язык так же непривычно, как новая монета незнакомой чеканки. Такое короткое и незначительное «мой», но я несколько раз повторила его про себя и всякий раз чуть медлила, будто примеряла обувь не по ноге.

Женщина хотела спросить что-то еще, но не успела.

Дверь громыхнула, впуская новую группу погонщиков, торговцев и просто тех, кому не сиделось на одном месте. А вместе с ними в зал, расправляя ласточкины крылья, влетела новость:

– …а я вам говорю, сам глашатай читал, у ратуши, прилюдно! – горячился, проталкиваясь к стойке, долговязый малый в крестьянских обносках и с соломой в волосах. – Грамота из столицы, с печатями. Государыня-то наша, слышь-ка, занедужила. Тяжело. Лежает, молвят, при смерти.

Зал замолк.

– Это Императрица-то? – недоверчиво протянул Гордей. – Ты, Велош, на сене в полдень поменьше дрыхни. А то скоро все мозги растеряешь. Хотя, были бы они у тебя, тебя бы дьякон из школы не погнал.

– Гордей! – возмутился юноша, выдергивая из волос солому. Примерно тем же самым я сама занималась сегодня утром, после чего помогала Луше. – Пить дать, вот мне провалиться! Глашатай до сих пор горланит. Моглешь самова схоживать послухивать!

– Слабо верится, Велош, – покачал головой Гордей. – Сперва Ее Императорское Величество весь полуостров захватывает, чего никому за пять веков, как здесь люди поселились, не удавалось. А теперь болезнь? Не верю… Да ее хвори не берут, она ж не человек, даже – ведьма!

– Берут, выходит, – встрял кто-то еще из числа торговцев. – На всякую силу, Гордей, всегда своя управа найдется. Говорят, что ее Темных Рыцарей и вовсе по всей Империи разослали. Вроде как поддерживать порядок, но верится слабо.

– Ага, – поддакнул необразованный Велош. – Распустила, мол, черное свое гнездо, покуда живая. А то, что иво она ведьмовая, так оная…

– Ой, Велош, будь добр, закрой рот, – взмолился Гордей. – Ты бы, хоть, к жрецу опять попросился. Я и когда ты трезвый ни демона не понимаю, что ты там говоришь, а когда пьяный… Грамота или нет… ты же все равно читать не умеешь.

– Стряпуха, – не оборачиваясь ко мне, попросил Велош. – Плесни мне пеннухи… А ты, Гордей, нух видывать то мойму грамотку того и достаточнового.

– Велош… – буквально взмолился Гордей. – У тебя брат младший и то лучше разговаривает… я сейчас вообще ничего не понял. Грамота там или нет… Да и какая тебе разница. Ты бы все равно, даже вот окажись Императрица сейчас прям лицом к лицу с тобой, все равно бы не узнал. И никто бы из нас не узнал. Она же на людях почти не появлялась никогда. Из похода в поход. Из похода в поход.

Я налила полную кружку и поставила ее перед долговязым. Рука моя ни на миг не дрогнула.

Зал продолжал гудеть и обсуждать то, что теперь Темные Рыцари, наконец-то, не только на полях брани будут биться. И что теперь знати и дворянам больше не получится обманывать народ. Рыцари позаботятся о своих людях, потому их и разослали. А я… а что я.

Я-то знала цену словам «разослали служить». И прекрасно понимала, что Александр на этом не остановится. Рано или поздно кто-то из моих верных собратьев по оружию задастся весьма очевидным вопросом. И тогда…

– А вам, господа, жалко ее, что ли? – фыркнула, внезапно, остроносая. – Кровопийцу эту? Дивово отродье… Тьфу!

– А чой-то жаливать, – Велош отхлебнул и утер усы. – Тудыва и дорожка. Вон, сказывают, сотника одного из ее черных псов, Воислава, со всем семейством под замок свели. И его, и баб, и дочек малавых. Говаривают, что он в стольном граде мятеживать думывал. Замышливал супротив Императрицы.

Ложка в моей руке чуть звякнула о край миски.

Воислав.

Я хорошо помнила Воислава. Сотник из левого крыла, неразговорчивый и с рубцом через правую бровь. Он вынес наш штандарт из-под Антуа, даже несмотря на то, что на бригантине не осталось места, куда не попала бы вражеская стрела. У него действительно росли две дочки. Когда я награждала его за проявленную доблесть, то он показал мне их нелепый, кривой рисунок углем, краснея притом, как мальчишка.

И вот теперь чужой пьяный язык лениво пересказывал, как этих дочек «свели под замок».

Александр… ему хватило всего двух суток…

Я молча принесла миску гостям, поправила на поясе тряпицу и вернулась наполнять следующую. Лицо мое, как я надеялась, не отразило ни единой тяжелой мысли, а движения оставались такими же точными. Снаружи я выглядела всего лишь усталой стряпухой, каких в любом трактире по три на монету.

А внутри во мне медленно и беззвучно шевелились скалящие пасти тени.

– Барышня, ты белая чего-то стала, – заметила Марфа, проходя мимо с подносом. – Неужели устала?

– Жарко у печи, – соврала я.

– А я предупреждала… не для белоручек эта работа, девчонка, – она локтем пихнула по подносу кружку. – На, выпей кваса. И не вздумай мне тут грохнуться от бессилия. Нашла время.

Она едва ли не прямо в руку мне пыталась всучить этот дурацкий квас.

Да, Малыш, я была уверена в том, что это будет долгий год…

Я качнула головой и кивнула на стойку:

– Поставь, будь добра. Руки в тесте.

Марфа в очередной раз хмыкнула, но кружку, все же, поставила. Я выждала, пока ее ладонь отодвинется на безопасное расстояние, и взяла квас уже сама.

Напиток оказался кислым и приятно холодным. Тени внутри понемногу угомонились и притаились там, где им самое место.

А зал жил себе дальше, гомонил и хохотал. Никто из этих сытых, теплых людей и не догадывался, что миски с похлебкой из солонины и пенной брагой им разливает та самая ведьма, чью болезнь они так воодушевленно обсуждали.

К поздней ночи зал наконец опустел. Последние гости, осоловелые и сытые, разбрелись по тускло освещенной масляными фонарями улице. Марфа стояла посреди осиротевшего трактира, оглядывала пустые миски, следы на полу, лужи на столах и скребла затылок.