Злая Ведьма и Малыш

– Сожрали все подчистую, – сказала она наконец одновременно с легким недоверием и сомнением в голосе. – И котел выскребли, и хлеба ни корки. У меня такого… да, если быть честной, то у меня такого уже пару лет как не случалось. Монет теперь достаточно, чтобы на завтра зайчатины купить. Или, может, если поторговаться, то и сала с кабаньей требухой.

– Значит, прошла я твое испытание? – спросила я.

Она смотрела на меня таким взглядом, будто выбирала у торговца какую лошадь купить. Разве что зубы не потянулась посмотреть.

– Прошла, – буркнула она без особого удовольствия. – Демоны с тобой, девка, оставайся. Но монеты вперед не жди! А то я тебе заплачу, а ты сразу малого в охапку и за дверь… Работать, пока доверять тебе не начну, будешь за крышу и еду. Что на кухне останется к вечеру, то можешь съесть и малого своего накормить, – Марфа промедлила немного и добавила. – Вкусно готовишь, барышня. Думала, ты служка, а ты, получается, нет… Где так научилась?

– Долго рассказывать, – уклончиво ответила я.

– Мхм. Ну ты смотри, если ты не с солдатской безотцовщиной ходишь, а с бастардом, и тебя скоро стража придет искать, укрывать не стану. Так и знай. Не задумываясь сдам. Мне же еще и лучше – награду заплатят за дворцовую кухарку, которая дворянина охмурила, – Марфа махнула рукой и дальше допытывать не стала.

За это я была ей благодарна даже сильнее, чем за пусть и весьма своеобразную, но крышу над головой.

Утро застало меня на сеновале раньше оклика Марфы и прежде первого крика петухов.

Спала я в ту ночь беспокойно. Чего не скажешь о мальчишке. Он свернулся калачиком на сене и спокойно сопел, порой улыбаясь каким-то своим, вряд ли детским снам. Почему вряд ли, Малыш? Потому что я не была уверена, что отродье Дивов вообще видело сны.

Адвад же уютно расположился у меня на боку и распластался всеми конечностями в разные стороны. Во сне он сучил лапами, гоняясь за кем-то по своим кошачьим – а вернее, совсем не кошачьим – делам.

Я кое-как выбралась, стараясь не потревожить своих компаньонов, и спустилась во двор.

Мне хотелось немного побыть одной и подумать.

Новый день без особой спешки окутывал Зацветье золотыми покровами. Над крышами уже стелился ровный летний свет, пока еще совсем не злой, скорее прозрачный, как ключевая вода. Где-то перекликались первые торговцы, занимавшие на площади места к ярмарке. Воздух пах хлебом, сеном и дорожной пылью.

Я взяла у Марфы корзину и пару медяков, которые она с вечера оставила на стойке. На солонину (пока побоялась тратиться на нормальное мясо) и крупу для дневной похлебки. После чего пошла к площади. Хозяйка трактира, видимо, собиралась отдохнуть и по полной программе воспользоваться наличием работницы, ну а мне все равно требовалось осмотреться.

Как говорил один мой полководец – «кто не знает земли у себя под ногами, рано или поздно проваливается в первую же яму». Правда, он имел в виду совсем другое, но фраза, в целом, подходила и к данной ситуации тоже.

Площадь к рассвету уже вовсю кипела.

Тесно, колесо к колесу, стояли обозы, гремящие сухими досками в такт не стихающему торгу своих владельцев. Женщины, с такими же корзинками, как у меня щупали зелень и продукты, мужчины приценялись к инструментам и охотничьим орудиям, и в что одни, что другие, шугали ребятню с визгом и хохотом шнырявшую под ногами.

Я медленно шла вперед, попутно запоминая лица и голоса. Порой встречая уже знакомые мне. Гордей-пекарь разложил у своего обоза румяные караваи и зычно, со вкусом, зазывал покупателей. Завидев меня в толпе, он добродушно улыбнулся.

– Стряпуха Марфина! – окликнул он через головы. – Все же не прогнала тебя старая склочница? Гляди не загордись там у нее на кухне. Будет время, заходи к нам с женой. Поболтаем!

– Доброе утро, господни Гордей. Зайду, – пообещала я.

На войне это называлось разведкой. Я же надеялась, что мое обещание не перерастет в рекогносцировку – ту же разведку, но боем. Но Гордей не вызывал у меня какой-либо опаски, скорее даже наоборот. И дело вовсе не в том, что он говорил насчет «Императрицы» в трактире.

Рядом с его обозом наперебой судачили те самые женщины, которые вчера приметили Лушу. Они склонили головы и понизили голоса – но не настолько, чтобы я их не слышала.

– …баронские-то опять налог подняли, – шептала одна. – С обоза вдвое против прошлогоднего дерут. Тур, морда розовощекая, все ему мало.

– Тише ты, – шикнула вторая. – Услышит кто-нибудь из его прихвостней – вообще без монет останешься.

Я отметила про себя новое имя и пошла дальше. Любовь к чужим деньгам местного «хозяина» меня, на тот момент, совсем не касалась. Вот только мир, Малыш, увы, устроен так, что чужая жадность рано или поздно постучится и в твою дверь.

У колодца толпились девушки с ведрами, совсем не стесняясь того, что от их криков собаки уши к головам прижимают. Я сделала вид, что выбираю бусы из речных камешков, и прислушалась.

– …а грамоту по всей округе читали, – тараторила одна из них. – Императрица, говорят, при смерти. Теперь, может, с войнами покончено будет. Хоть замуж нормально выйду, а не за солдата.

– Хорошо бы, – вздохнула дородная соседка. – Навоевались уже. У меня обоих братьев забрали. И ни один не вернулся.

– Про войну не надо, – недовольно буркнула третья. – Накличете.

Прежде чем они успели меня заметить, я ушла в сторону. Что в трактире Марфы, что здесь, на ярмарке, люди обсуждали примерно одно и то же. Я слушала, как меня заживо хоронят эти будто бы уставшие от войны люди. Уставшие от войны… мне тогда было смешно от этой мысли, Малыш. С виду сытые, чистые, большинство никогда не слышавшие, как кричит раненый, когда ему заживо отнимают искалеченную ногу. Как они могли устать от того, чего не видели?

Солонину я, в итоге, купила у мрачного мясника, а крупу – у сговорчивого старичка. Моя корзина, наконец, потяжелела, и можно было возвращаться обратно.

На обратном пути я встретила своего старого знакомого. Если так, конечно, можно выразиться.

Цветочный ларек одиноко скучал в сторонке, будто его специально старались обойти.

Ветхая дощатая будка с покосившимся навесом и пустыми полками. Краска на ней давно облезла, обнажив серое дерево. Ставенка висела на единственной петле и поскрипывала от каждого дуновения ветра. В щели между досками торчал забытый прошлогодний букет. Стебли его высохли, бутоны рассыпались в труху, а ленты затянуло паутиной.

Если верить словам Марфы, а причины не доверять любительнице сквернословия у меня пока не было, то тут торговала цветами Цветава. Та самая, которая держала погибший сад на заднем дворе трактира. Старуха, как и ее цветы, померла по весне.

Цветава… я сильно сомневалась в том, что это было ее настоящее имя. Учитель сказал бы обратное. Но все Дивы слишком верят в судьбу.

Я остановилась перед заброшенным ларьком, сама не понимая зачем.

Площадь все еще шумела где-то за спиной, корзина неприятно оттягивала мне руку. А я стояла и смотрела на сухой букетик в щели. Что-то в нем меня цепляло. Нет, это была не жалость. Совсем нет. Жалости во мне к той поре, Малыш, оставалось совсем немного. И порой я сомневалась, была ли она вообще…

Скорее мое состояние походило на смутное узнавание. Словно я разглядывала не сухие, пожухлые стебли, а собственное отражение на мутном стекле.

Один из бутонов, наперекор всему, держался крепче прочих. Он, конечно, тоже высох и поник, но все еще не рассыпался. В нем еще теплилась тонкая, упрямая ниточка неугасающей жизни.

Я наклонилась к нему еще ближе.

Делать этого мне, конечно, совсем не стоило. Выторгованная у Учителя возможность раз в день, от рассвета до рассвета, шептать простые заклинания могла пригодиться в любой момент. Но… я была растеряна, Малыш. Растерянная, уставшая и не очень понимающая, что делать дальше.

Так что… да. Разумная женщина приберегла бы свой козырь до стоящей нужды – мало ли что может произойти за день. Я и сама считала себя «разумной женщиной». Двадцать лет, каждый день, с момента, как просыпалась – когда на перине, а когда и на циновке, укрывавшей землю в походе, я с холодной, безупречной точностью взвешивала каждый свой шаг.

Двадцать лет…

И все же я наклонилась к сухому бутону и прислушалась к нему. Не к тому, как скрипело то, что осталось от некогда пышных лепестков. Совсем не к этому.

Поверхностная суть вещей, Малыш, переменчива и ускользнет, стоит только ведьме или колдуну попытаться до них дотронуться волей и разумом. Но в самой сердцевине бутона еще дремало его кроткое, тихое имя. И я потянулась к нему. К его полузабытой памяти о том, каким он был, когда солнце по утрам звало его открыться навстречу ярким лучам.

Я нежно подняла его имя повыше, повернула к солнцу и прошептала даже тише собственного дыхания. Я рассказала старому цветку о том, что солнце все еще поднимается над крышами; что лето в самом разгаре и что они все уже заждались, когда их старый друг снова им улыбнется.

Сухие палочки дрогнули, а затем протянулись вперед и вверх. Лепестки распахнулись бархатистыми крылышками, и тонкая лоза оплела доску, на которой вдруг показались зеленоватые побеги. Тонкий аромат на миг перебил запах пыли и конского навоза.

Я медленно выпрямилась и перевела дух. В том месте, где я прежде ощущала свою силу, вновь зазвенела пустота. Я потратила свое заклинание.

И на что? На какой-то сущий пустяк.

Я тонко улыбнулась. Великая и ужасная ведьма, Хозяйка Теней, из жалости даже не к незнакомой покойнице, а к самой себе, расходует единственное волшебство на сухой букетик.

Подхватив корзину, я, не оглядываясь, быстрым шагом направилась обратно к трактиру.

Лушей я занялась к полудню, когда после обеденного наплыва гостей удалось выкроить свободный час.

Я отвела его на задний двор, в заглохший сад Цветавы, где нам никто бы не помешал и не подслушал. Под ногами шуршал сухой бурьян, а одичавшие розы все норовили зацепиться за подол. И над всем этим запустением слегка мерцал сонный, летний зной. Я усадила мальчишку на старую колоду, а сама опустилась напротив.

Обучить создание Дивов магии? Проклятье, а может быть, Учитель вообще сделал его таким, что он никогда и ничего не поймет, сколько бы я ни объясняла. Вдруг это все не более, чем извращенный способ моего наказания. Может быть, спустя двадцать лет, Учитель решил мне напомнить о тех свитках и книгах, которые я у него выкрала.

В любом случае, выбора у меня не оставалось.

– Смотри, – сказала я и поднесла ладонь к чахлому стеблю у колоды. – У всего, что нас окружает, есть его сокровенное имя. Так же как у меня или у тебя, – я осеклась и посмотрела на улыбающееся отродье Вечных. – Возможно, у тебя тоже… Хорошо. Ладно. Давай начнем сначала. Итак. У всего вокруг есть его имя. Некая сокровенная суть. Некая черта, которая целиком и полностью отражает то, на что ты смотришь. И если прислушаться, не только ушами, а вообще всем собой, то ее сможешь услышать. Попробуй услышать имя стебля и попроси его поклониться.

Луша внимательно и серьезно меня рассматривал, а потом протянул свою ладошку к ближайшему стеблю. Точь-в-точь, как я, когда прятала под вуалью крылья Адвада.

Я уже было обрадовалась, но одно мгновение сменялось другим, а так ничего и не происходило.

– Не торопись, – я, насколько могла, попыталась сделать так, чтобы это прозвучало мягко. В конечном счете от этого создания зависела не только моя жизнь, но и вся Империя. – Если ты будешь так шуметь, то ничего не услышишь. Уйми свои мысли, чувства и эмоции.

О боги! Знал ли вообще Луша такое слово, как «эмоции»! Вдруг он был настолько же образован, как и тот парень по имени Велош.

Мальчик покорно попробовал еще раз. На этот раз он как-то очень серьезно, сосредоточенно сдвинул брови и замер, едва не обратившись в камень. А вот стебель так и остался простым стеблем.

– Снова, – потребовала я.

Он пробовал снова и снова… и снова… и снова. Солнце уже резвыми шагами направилось к западу, тени удлинились, а у меня так ничего и не получалось. Мальчик старался изо всех сил – я видела, что старался, – но между ним и таким значительным, совсем маленьким именем стебля будто возникла глухая стена. И чем настойчивее я твердила «старайся, успокой свои мысли, прислушайся», тем плотнее она становилась.

Я уже едва было не прикрикнула на это создание, как…

«Мама, у меня не получается писать! Одни каракули какие-то».

«Хорошо, маленькая, иди сюда… давай тогда просто порисуем, ладно?»

«Хорошо, мама, а что мы будем рисовать?»

«Дай-ка подумать… а давай нарисуем твоего папу?»

Я ненадолго позволила себе затеряться в собственном детском воспоминании, после чего опять посмотрела на растерянного мальчишку. Или он только выглядел растерянным. Или он вообще – только выглядел мальчишкой?

Проклятые Дивы!

Я усадила Лушу поудобнее и велела ему закрыть глаза и ровно дышать. Подбирая как можно более простые слова, едва ли не изъясняясь так, что меня и осел бы понял, я рассказывала ему сказки. Те же самые, которые мне, когда-то, рассказывал Учитель. Сказки о том, что мир полон голосов, нужно лишь замолчать, как тут же их услышишь. Сказки о том, как в весенней капели можно, если не пытаться заставлять капель оставаться капелью, услышать, как забавно она скрипела первым, пушистым снегом. Как в раскатах грома резвится веселый бриз, только и ждущий, чтобы растрепать тебе волосы. И как среди птиц можно рассмотреть тропы, по которым и ты сам можешь пройтись, если узнаешь у облаков их имена.

Я рассказывала о том, как…

Внезапно я скосила взгляд чуть ниже и увидела, что несносный мальчишка, вытянувшись вдоль полена, положил мне голову на колени и… уснул.

– Да слушай же ты! – не выдержала я наконец. – Ты ведь наполовину Див!

Луша встрепенулся и так сильно отодвинулся в сторону, что я сама едва было не полетела вниз на траву.

– Все! – гаркнула я и вскочила на ноги. – Хватит! На сегодня достаточно.

Луша виновато на меня посмотрел, а я лишь отвернулась и направилась обратно в трактир.

Малыш, я клянусь всеми богами, я была уверена, что он заодно с Учителем и просто издевается надо мной.

В конце концов накануне, у печи, пламя сальной свечи вдруг замерло и вытянулось ровным язычком под взглядом этого мальчика. Без какого-либо обучения. А значит, мальчишка владел даром слушать имена, причем с самого рождения. И для этого ему, в отличие от меня, не приходилось заключать никаких сделок. Ему не требовалось обменивать свой смертный век и возможность провести его не одной на силу.

Меня что-то опять потянуло за подол. Я уже собиралась отмахнуться от назойливой розы, как заметила маленькую ручку, тянущую меня вниз.

– Чего тебе?! – взвыла я.

А Луша, улыбаясь от уха до уха, протянул мне лютик. Самый обыкновенный, ничем не примечательный лютик. Он смотрел мне в глаза и тянул цветок наверх.

Может, я ошиблась? Может, он Инэ? Во всяком случае, Адвад, когда был виноват, тоже вел себя примерно подобным образом.

Я вздохнула и приняла подарок.

– Ну и пара же из нас с тобой, неведомое создание, – сказала я, потрепав его по черным вихрам. – Я понятия не имею, как учить, а ты не умеешь учиться. Весело будет.

Луша засмеялся и, быстро, на пару мгновений, обхватив мою ногу, уже понесся следом за… соседским котом, который все это время пытался подобраться к хвосту мирно дрыхнущего на солнце Адвада.

Ну, хоть кому-то было хорошо.

К ужину зал снова начал наполняться. Я хлопотала у печи, Марфа разносила миски, а у очага в общем зале грелась семья – погонщик с женой и дочкой лет пяти. Девчушка, несмотря на предостережения матери, все крутилась рядом с огнем.

Вскоре раздался пронзительный вскрик.

В какой-то момент девочка неловко качнулась, запуталась в собственных ногах и, спасаясь от падения, инстинктивно схватилась за край горячей заслонки. И тут же, все же рухнув на дощатый пол, отдернула руку. Воздух прорезал тонкий, отчаянный вопль. На ладошке у нее уже вспухал багровый рубец ожога. Мать кинулась к ней, прижала к себе и начала что-то голосить.

Я отложила в сторону поварешку и бросилась к ребенку. Бросилась прежде, чем успела хотя бы подумать, зачем мне это. Тело само сделало шаг, затем другой, затем третий, а моя рука сама потянулась к плачущему ребенку.

Я ведь умела, Малыш, я знала, как это делается. Как услышать рану, отыскать в ней испуганное, обиженное имя живой плоти и шепнуть ему пару слов, попросив затянуться, остыть, успокоиться. Совсем простенькое, маленькое заклинание. Это ведь не отсеченная палашом рука и не раздробленная молотом спина.

Пока ранка небольшая, пока не появилось шрама, требовались лишь самые элементарные чары.

Вот только магии у меня уже не осталось.

Рука моя замерла в воздухе на полпути к девочке. Такая же бесполезная, как сломанный клинок.

Я так и застыла на полпути, на миг ощутив себя такой бесполезной, что…

Эта мысль привела меня в чувство. Меня много как называли, Малыш. От гулящей девки, продавшейся Дивам, до, разумеется, кровавой и злой ведьмы. Но уж точно никто бы не назвал Императрицу Мирграда бесполезной.

Кто-то нес к нам плошку с жиром. Я выбила ее из рук и посмотрела в глаза престарелой дуре.

– Ты что, стряп…

– Рот закрой! – гаркнула я на нее и повернулась к Марфе. – Воды холодной, живо, – так же, как когда-то своим солдатам, приказала я. – Не масло и не жир. От них пленка появится, и будет только хуже. Нужна ледяная вода. Тонкой струйкой полить на ожог. Потом влажной холодной тряпкой обмотать и следить, чтобы не прилипла.

Пока седовласая женщина с ненавистью смотрела мне в спину, Марфа уже бежала к нам с ковшом. Мать подставила ладошку дочери под холодную струю. Девочка заходилась в истерике, но мало-помалу она стихала до испуганных всхлипов. Марфа вытащила из-под стойки чистую тряпку, оторвала полосу и ловко перевязала ожог.

Забавно, но мое волшебство оказалось тут совершенно лишним. И все-таки меня не покидало ощущение бессилия.

Я стояла в стороне и смотрела, как простая трактирщица тратит время на то, что прежде заняло бы у меня меньше мгновения. Не говоря уже о том, что ожог затянется еще далеко не скоро. Девочка проплачет полночи и потом еще будет несколько дней вскрикивать каждый раз, когда неловко повернет ладошку. А я ничем не смогла ей помочь.

И все потому, что утром выбрала цветок.

– Ты чего там застыла, барышня? – окликнула Марфа. – Помоги ребенка успокоить.

Я едва было воздухом не поперхнулась.

Успокоить ребенка?

А это как вообще?

Я молча подошла к ним ближе и села на пол рядом с девочкой и матерью. Отец в это время уже выяснял у остальных посетителей, где можно найти лавку лекаря.

Я понятия не имела, как утешать детей, Малыш.

А то, что делала ее мать:

– Не плачь, не плачь, маленькая моя, все будет хорошо, все будет в порядке, – казалось мне немного странным.

Зачем она врала своей дочери? Хорошо ничего не будет. Если у семьи не было весьма неприличной суммы денег, чтобы обратиться к колдуну, то девчонка обречена до конца своих дней носить на руке уродливый шрам.

Я не понимала этого.

Так что вместо того, чтобы присоединяться к вранью, просто тихо и ровно заговорила с ней о всяких пустяках. О том, что завтра ярмарка, что будут пряники и леденцы, что ладошка пусть поболит, но в какой-то момент перестанет. Мои собственные слова звучали для меня какими-то чужими и даже немного нелепыми. Но девочка слушала и понемногу затихала.

Когда девочку увели к подъехавшей телеге – отец, все же, смог разузнать про лекаря, – мать ненадолго задержалась рядом со мной.

– Спасибо тебе, – прошептала она, комкая в руках платок.

Она явно ждала, что я скажу что-то в ответ, но я только кивнула и отвернулась к печи. А что я должна была сказать? Что ей следовало лучше следить за ребенком? Мне хотелось. И еще три дня назад я бы точно так и поступила.

А теперь… теперь я никак не могла забыть тот дурацкий цветок.

Глава 5

Барон

Долгую осаду выигрывает не тот, у кого острее клинок, а тот, у кого дольше не кончаются хлеб и терпение. К исходу второго месяца в Зацветье я могла бы прочитать об этом целую лекцию. Если, конечно, Александр решил не прекращать строительства Университета, который мы заложили несколько лет назад.

Лето, по-южному щедро, постепенно, медленно и не очень охотно семенило к своему закату. Дни в Зацветье все еще были длинными и украшенными золотыми лучами тепла, но к вечерам в воздух уже закрадывалась первая, едва уловимая прохлада. Я, признаться, порой про себя отсчитывала оставшийся мне срок. Год и один день. Тогда, в избе, этот срок казался мне непомерно долгим.

Да, Малыш. Я была уверена, что времени у меня в избытке.

Иногда, посреди самого душного полудня, по кухне вдруг проходил короткий холодок. Он огибал печь, затем ловко миновал меня и непременно обходил стороной мальчишку, словно не желал его коснуться. Я знала, чьи это проделки, и старалась не обращать на них внимания. Учитель имел дурацкую привычку регулярно о себе напоминать.

Как будто я могла забыть…

Марфа к тому времени давно перестала гонять нас на сеновал. К концу первого месяца она молча кивнула на узкую каморку за кухней, где прежде держала старую утварь, и буркнула, что скоро вся стряпня сеном из-за меня провоняет. Спорить я не стала. Каморка оказалась тесной и насквозь пропахшей пылью, зато сухой и теплой, а большего нам с Лушей и не требовалось.

Сам трактир за минувшее время изменился практически до неузнаваемости. Прежде сюда заходили, чтобы выпить и забыться, а теперь – чтобы поесть. По вечерам зал гудел сытым, довольным гулом; скрипели скамьи, стучали кружки. Мне все еще немного странно было вспоминать тот первый вечер, когда Марфа недоверчиво оглядывала пустой котел и не верила, что его выскребли подчистую.

Я работала от первых петухов до глубокой ночи, и мне это, как ни странно, было по душе. В монотонной возне у печи я по-прежнему находила свой покой.

Каждое утро я придумывала, чем накормить полный зал, имея под рукой почти пустые полки. Марфа отпускала мне на закупки сущие гроши, и из этих скромных средств мне приходилось выдумывать невозможное. В какой-то момент это превратилось в своего рода поединок с самой собой.

В одно утро я, к примеру, превратила вчерашнюю репу, горсть ячневой крупы и обрезки солонины в густую похлебку, от которой у первого же гостя удивленно поднялись брови. Весь секрет заключался в том, чтобы обжарить лук до золотистого цвета и не торопить огонь. Стоило сущие пустяки, а съели все опять подчистую.

Можно сказать, что из ячневой крупы, дешевой зайчатины и того, что подвернется на ярмарке, я выжимала все до последней капли так же упрямо, как когда-то выжимала победу из своего вымотанного, голодного войска.

Даже остроносая сварливая тетка с лицом, как у любопытной крысы, та самая, что когда-то во весь голос звала Императрицу кровопийцей, теперь заходила к нам обедать чуть ли не через день. Меня она по-прежнему недолюбливала и косилась с подозрением, но похлебку хвалила – на свой манер, правда, всегда ворчливо и вечно через губу.

– Не отравишь хоть? – спросила она однажды.

– Сегодня – нет, – ответила я, и, кажется, это ее отчасти не столько успокоило, сколько… не знаю, Малыш. Я никогда не понимала людей, которые стараются казаться хуже, чем они есть на самом деле. Возможно потому, что, в целом, такие не задерживались на военных советах. Мне требовались профессионалы с холодной логикой и таким же ледяным сердцем, а не те, кто постоянно пытается выдать свою маску за прячущуюся под ней, совсем иную действительность.

Но с каждой неделей таких, как та госпожа, становилось все больше. По городу поползли слухи, что у вдовы Марфы наконец-то можно поесть по-человечески, и в трактир потянулись те, кто прежде обходил его стороной. Заглядывали путники с тракта, заходили мастеровые после работы, забредали даже приказчики из приличных лавок.

Я запоминала их лица и привычки. Просто по старой привычке. Примерно так же, как раньше запоминала какие-то важные детали о наших противниках. Кто любит погуще, кто не выносит лука, кто оставит лишний драб, если подать ему первому. Бесконечные совещания, планирования и прочие, теперь кажущиеся такими далекими, заботы Императрицы научили меня простой вещи – обращать внимание на нюансы. Как на поле боя, так и у печи.

Луша тоже не сидел сложа руки. В основном сновал между столами, унося грязные миски. Что до Адвада, то несносный Инэ себе не изменял. Все так же вел под лавками свою тайную войну – облагал данью зазевавшихся гостей и утаскивал в укрытие то корку, то кусок солонины.