Целительница из иного мира

Глава 5

Берег реки в предвечернем свете был пустынным и тихим. Вода, темная и холодная, лениво катила свои волны, будто и не было здесь вчерашней трагедии. Я стояла, вглядываясь в противоположный берег.

Вдалеке, на пригорке, виднелись крыши: слишком крупные и основательные для деревенских хат. Скорее всего, поместье.

Мои ноги сами понесли меня к мосту. Невысокому, каменному, зловеще узкому и без всяких перил. Чем ближе я подходила, тем сильнее сжималось что-то в груди. Это была не моя память, а память тела. Память Анны. Оно помнило этот путь, помнило что-то еще…леденящий страх, подступающий к горлу.

Я ступила на грубые, неровные камни моста. Ветер здесь был сильнее, он свистел в ушах навязчивым, тревожным посвистом. Середина. Я остановилась, обернулась. Спину вдруг пронзил ледяной холод, хотя день был не таким уж морозным. Плечи сами собой сгорбились, руки инстинктивно прижались к груди в знакомой, защитной позе. Здесь. Именно здесь это и произошло.

Я почти побежала, сбегая с моста на другую сторону, жадно глотая воздух, чтобы избавиться от давящего чувства. И тут мой взгляд упал на придорожную канаву. В ней, зацепившись за колючий куст, лежала помятая плетеная корзина. А рядом темный комок ткани. Платье. И накидка.

Сердце заколотилось где-то в горле. Я медленно, будто боясь спугнуть призрак, подошла и наклонилась. Пальцы сами потянулись к мокрой, грязной шерсти платья.

И мир перевернулся.

Ледяной шок. Вода обжигает кожу, заливает рот и нос. Я барахтаюсь у самого берега, цепляясь за скользкие корни. Не удержалась. Рухнула в воду, пока прутья нарезала. Кашель. Дрожь. Нужно выбраться. Тяжесть. Мокрое шерстяное платье тянет ко дну. Пальцы закоченели, не слушаются. С трудом отстегиваю пряжку, сбрасываю с себя мокрую тюрьму. Остается только легкая рубаха, но и она мгновенно промокает насквозь. Холодно. До костей. Нужно бежать. Быстрее. Сворачиваю платье и накидку, засовываю в корзину поверх прутьев. Бегу по тропинке к мосту. Ноги подкашиваются.

Темно. На мосту темно и страшно. И тут... грохот. Оглушительный, нарастающий грохот копыт и колес. Свет. Два ослепительных глаза вырастают из темноты, бьют по глазам. Хрип лошадей. Чей-то дикий крик: «С дороги, черт возьми!». Визг кнута, рассекающий воздух у самого уха. Испуг. Чистый, животный испуг. Сердце выскакивает из груди. Корзина выпадает из ослабевших пальцев. Шаг назад. Пустота. Падение. Ледяная тьма...

Я отшатнулась, отпустив платье, и сделала судорожный, хриплый вдох, будто только что вынырнула из ледяной пучины. Грудь вздымалась, по коже бежали мурашки. Я снова была здесь, на твердой земле, но в памяти еще звенел тот чужой крик и визг колес.

— Так вот что произошло... — прошептала я, обнимая себя за плечи, пытаясь согреться. — Тебя едва не убили кони. Тебя напугали до смерти. Ты даже не собиралась умирать, как посчитал тот рыбак... Бедная, бедная моя Анна...

Танец случайностей и жестокости, стоивший жизни одной девушке и подаривший ее тело другой. Загадка самого момента обмена душами так и оставалась неразрешимой. Может, это был шок? Или что-то большее?

Я вытерла лицо и принялась за дело. Нечего добру пропадать. Аккуратно собрала разбросанные ивовые прутья, связала их в тугой, ровный сноп своей веревкой. Потом подобрала платье и накидку. Грубая шерсть, прочная ткань. Высушу, вычищу и будет, в чем ходить. Удивительно, что за целый день никто не растащил. Видно, дорога здесь нечастая, или тряпье «Убогой» никому не было нужно.

Но глядя на смятое платье, я почувствовала не жалость, а злость. Горячую, яростную. На того возницу, который гнал лошадей, не думая о том, кто может оказаться на его пути. На того, кто сидел в том экипаже, чья спешка оказалась важнее человеческой жизни. Они даже не остановились.

Взвалив на спину тюк с прутьями и привязав к нему сверток с одеждой, я бросила последний взгляд на мост. Теперь я знала. И это знание было тяжелее любой ноши.

— Ничего, Анна, — тихо сказала я, поворачиваясь к дому. — Я за тебя отплачу сполна. Но по-своему.

И я пошла прочь от реки, чувствуя, как с каждым шагом во мне закипает не отчаяние, а решимость. Решимость выжить, отстроить все заново и, возможно, когда-нибудь посмотреть в глаза тем, чей экипаж стал причиной нашего с Анной странного союза.

Глава 6

Утро встретило меня пронзительным солнечным лучом, пробившимся сквозь отдраенное до скрипа мутное стекло. В хижине пахло не плесенью и тлением, а свежей соломой и дымком. Чистота, даже такая относительная, была не просто приятна: она была необходима, как глоток воздуха после удушья.

Платье и накидка, вычищенные до дыр накануне вечером щеткой из грубых прутьев и высушенные у огня, висели теперь на веревке во дворе, безропотно отдавая последнюю влагу осеннему солнцу. Смотреть на них было странно. Это была не просто одежда. Это была броня. Первый доспех в моей новой войне за существование.

Марта, устроившись на своем месте у окна, с поразительной ловкостью поворачивала в пальцах ивовые прутья, вплетая их в остов будущей корзины. Ее движения были выверены годами, почти машинальны.

— Бабушка! — крикнула я, подходя ближе. — Я отнесу Элайдже готовые!

Она подняла на меня глаза, кивнула, и ее пальцы на мгновение замерли, указывая на аккуратно связанную охапку корзин в углу. Ее молчаливое одобрение грело сильнее утреннего солнца. Этот жест, эта простая просьба – значит, она начала мне доверять. Хотя бы в малом.

Связав корзины крепкой бечевкой, я надела платье поверх грубой льняной рубахи. Ткань, хоть и потертая, была чистой и пахла солнцем и дымом, а не речной тиной. Это имело значение. Символическое, но важное. Поверх теплый платок Марты, крест-накрест, для тепла и удобства. На голове ни чепца, ни платка. Только тугая, тусклая, но аккуратно заплетенная коса. Пусть соседки шепчутся. «Убогая» Анна и раньше выбивалась из их представлений о норме. Теперь же мне это было только на руку: мое «странное» поведение спишут на последствия падения в реку.

Дорога к дому Элайджи была недолгой. Его дом, в отличие от нашей лачуги, выглядел основательно и крепко. Бревна были плотно подогнаны, на окнах ставни, а на заборе сушились причудливые кружева рыболовных сетей, напоминавшие гигантские паутины. Воздух здесь был густо пропитан запахом рыбы, дыма и влажного дерева. Запах труда, а не нищеты.

Дверь в его дом-лавку была приоткрыта. Я постучала костяшками пальцев и заглянула внутрь.

— Элайджа?

Он сидел за грубым столом, уставленным деревянными бочонками, и с мрачным видом перебирал серебристые тушки рыбы. Поднял на меня взгляд, и в его усталых глазах мелькнуло удивление.

— Аннушка? Заходи. Корзины принесла?

— Принесла, — я переступила порог и развязала свою ношу. — Бабушка благодарит.

— Цена, как обычно, — пробормотал он, откладывая в сторону не проданную, судя по всему, рыбу. — Не густо сегодня. Народ нынче скупой. Осталось... Никому не нужно.

Я окинула взглядом его «остатки». Свежая, качественная рыба. Просто ей не повезло.

— А что с ней будет? — спросила я, делая вид, что просто проявляю интерес.

— Да что... — он махнул рукой. — Посолю, разве что. Или на корм свиньям. Жалко, конечно...

В его голосе слышалась привычная усталость. Рутина. И в этот момент во мне что-то щелкнуло. Не план, а инстинкт. Инстинкт решать проблемы.

— А если... по-другому? — осторожно начала я.

Элайджа снова посмотрел на меня, на этот раз с нескрываемым любопытством.

— И как же по-другому, Аннушка? Ты, я смотрю, не только прибраться, но и советы давать научилась.

Его тон не был злым. Скорее, уставшим и немного насмешливым. Но я не отступила.

— Когда солите... вы просто солью пересыпаете?

— А как еще? — он пожал плечами.

— А если сделать рассол? Крепкий-крепкий соляной раствор, и выдерживать в нем рыбу? Соль тогда равномернее пройдет, не будет подгнивших кусков внутри.

Он замер, переставая перебирать рыбу. Его мозг, привыкший к действию, а не к пустым разговорам, явно начал обрабатывать информацию.

— Рассол... — протянул он. — Это как для огурцов?

— Примерно. А еще... — я сделала паузу, собирая в голове обрывки кулинарных шоу и дачных экспериментов. — Можно добавить в рассол уксуса, травок пахучих, чуть сахару... Получится маринованная. Новый вкус. Может, кто купит?

— Маринованная... — он произнес слово медленно, словно пробуя его на вкус. — А коптить? Тоже свои секреты знаешь?

Мое сердце екнуло. Цеплялся!

— Дрова важно какие. Не смолистые. Ольха хороша, или фруктовые деревья... яблоня, вишня. Дым тогда ароматный, без горечи. И.. — я вспомнила, как мы с Димой на даче пытались коптить сыр, — перед копчением можно чуть сахарком присыпать. Или пивом сбрызнуть. Корочка вкусная получится.

Элайджа смотрел на меня так, будто я только что прочитала ему лекцию по высшей математике. В его глазах было не только изумление, но и проблеск настоящего, живого интереса.

— Откуда ты это знаешь, девка? — спросил он наконец, и в его голосе не было прежней снисходительности.

Я опустила глаза, играя свою роль.

— Не помню... Словно всплыло в голове. После реки...

Он тяжело вздохнул, кивнул. Легенда с потерей памяти работала безотказно.

— Ладно... Спасибо, Аннушка. Дельные советы, — он взял несколько крупных тушек и протянул мне. — На, сварите с Мартой похлебку. За труды.

Я не стала отказываться. Еда была стратегическим ресурсом.

— Спасибо, Элайджа.

Он покачал головой, разглядывая меня.

— И впрямь... совсем другой человек. И говоришь внятно, и глаза не бегают. Будто не ты.

— А какой я была? — рискнула я спросить, используя момент.

— Тихая. Забитая. Словно мышка. С детства такой. После того как родители твои... — он махнул рукой. — Ладно, не будем о грустном. Главное, что жива. И.. разум в глазах появился.

Это была моя возможность. Я сделала шаг вперед.

— Элайджа... о том дне. Я кое-что вспомнила. Я не сама в воду прыгнула.

Он нахмурился.

— Как так?

— Я на мосту была. Меня напугал экипаж. Кони, колеса... Я отшатнулась и упала.

Лицо Элайджи потемнело.

— Так вот оно что... А я-то думал... — он сжал кулаки. — Подлецы. Даже не остановились?

— Нет. А ты... ты не видел, чей экипаж?

Он задумался, потер переносицу.

— Грохот слышал, когда сети проверял под мостом. А как выглянул, ты уже в воде. Помогать бросился. А насчет экипажа... — он посмотрел в сторону, где за лесом виднелись крыши поместья. — В ту сторону мчались. Слышал, у лорда Калдвелла сын прихворнул. Может, лекаря везли. Спешили, видно.

Сердце у меня заколотилось. Лорд Калдвелл. Поместье. Первая зацепка.

— Понятно... — прошептала я. Потом, будто спохватившись, добавила: — Элайджа, а можно твои снасти посмотреть? Крючки, шило разные? Мне нужно... кое-что острое. Для работы.

Он снова удивленно поднял брови.

— Тебе-то зачем? Рыбу чистить собралась?

— Нет... — я улыбнулась самой себе. — Просто... руки чешутся что-то делать. Тонкое.

Пожимая плечами, он провел меня к сундуку в углу, где хранились его инструменты. Там лежали рыболовные крючки разных размеров, прочные иглы для починки сетей, шило. Примитивно, но для первого врачебного осмотра сгодится.

Мой взгляд скользнул по его рукам, когда он перебирал инструменты. Хроническая экзема. Красная, в трещинах, воспаленная кожа. Еще одна задача. Еще один пациент.

— Можно вот это? И это? — я указала на пару самых тонких и прочных игл и маленькое шильце.

— Бери, — махнул он рукой. — Все равно не жалко. Только смотри, не уколись.

— Спасибо, — я бережно взяла драгоценные инструменты, завернула их в тряпицу и спрятала в складках платья. — И за рыбу спасибо. И за... все.

— Иди, иди, Аннушка, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучала не грубая жалость, а некое подобие уважения. — Бабке передавай, что корзины забрал.

Я вышла из его дома, чувствуя себя не нищей просительницей, а партнером, заключившим первую в этой жизни сделку. В одной руке рыба, в другой – первые медицинские инструменты. И самое главное – информация. Имя. Лорд Калдвелл.

Глава 7

Я возвращалась домой, тяжесть корзины с рыбой и ценность спрятанных в складках платья инструментов заставляли меня идти медленнее, вдумчивее. В голове звенело от переполнявших ее мыслей, планов, догадок.

Лорд Калдвелл. Больной сын. Лекарь, который мчался, сметая все на своем пути.

Жестокий парадокс. Ради ребенка они были готовы снести с пути любую помеху. И снесли. Ту самую девушку, в тело которой вселился единственный человек в этом мире, способный его вылечить. Я была просто уверена в этом. Их спешка не просто отняла жизнь у Анны, она чуть не украла у них же единственный шанс.

Тело содрогнулось от призрачного воспоминания: визга колес, ржания лошадей, всепоглощающего ужаса.

Я намеренно выпрямила спину, заставила легкие дышать глубже. Страх был роскошью, которую я не могла себе позволить.

Дома меня ждала все та же картина: Марта, склонившаяся над прутьями, и хижина, пахнущая чистотой. Тишина. Относительный порядок. Мой первый плацдарм, отвоеванный у хаоса.

— Бабушка! — крикнула я, входя внутрь. — Элайджа рыбу дал! Сейчас уху сварю!

Она кивнула, не отрываясь от работы. Ее молчаливое присутствие было удивительно умиротворяющим. В ней не было ни капли той токсичной энергии, что источали некоторые коллеги в больнице. Только покой и принятие.

Разделав рыбу, я принялась за бульон. Пока он закипал, насыщая хижину густым, наваристым ароматом, я озадачилась другим, не менее важным процессом – стерилизацией.

Достала свои трофеи. Иглы и шило. При свете дня они выглядели еще более грубыми и ненадежными, но для меня это были драгоценности. Просто протереть тряпкой, даже с кипятком, было недостаточно. Взгляд упал на небольшой, но прочный ковшик, висевший у очага. Идеально.

Наполнив его водой, я установила на угли, а инструменты аккуратно погрузила внутрь. Пусть кипятятся. Это была уже не кустарная попытка, а самая настоящая, пусть и упрощенная до предела, стерилизация. Хирург во мне требовал соблюдения протокола, и я была рада предоставить ему хоть какие-то возможности.

Марта с интересом наблюдала за моими манипуляциями.

— АННУШКА? ЧТО ЭТО? — прокричала она, глядя на ковшик с кипящими внутри железками.

— Инструменты, бабушка! — крикнула я в ответ. — Для работы! Чтобы чистыми были!

Она покачала головой, но не стала расспрашивать. Видимо, списала на очередную мою «странность».

Пока инструменты стерилизовались в бурлящей воде, я вернулась к очагу, где в котелке уже вовсю булькал будущий ужин.

Пахло прекрасно: дымом, рыбой и чем-то моим, родным, из прошлой жизни. Я покрутилась у огня, подбрасывая поленьев. Рыба от Элайджи была свежайшей, жирной, идеальной для ухи. Но бульон был жидковат. В моем мире его бы заправили картофелем, сделали сытнее.

«Ну, Мария, включай голову», — мысленно подстегнула я себя. Картофеля нет, но есть то, что я собрала на огороде.

Я порубила горсть овсяной крупы и бросила в котелок. Пусть разварится, даст густоты и сытности. Потом нарезала соломкой репу, которую выкопала вчера, добавила морковку и лук-порей. Для души и аромата – щедрая горсть сушеных трав: что-то вроде чабреца и мяты. Никаких лавровых листьев или перца, но и это было уже целое богатство.

Я помешала варево деревянной ложкой. Оно густело на глазах, превращаясь из жидкого бульона в наваристую, ароматную похлебку. Запах стал еще насыщеннее, домашнее. Похлебка... Да, это было лучшее название. Ухой это можно было назвать лишь с большой натяжкой.

Мы ели, прислушиваясь к потрескиванию поленьев в очаге. Марта хлебала за обе щеки, с шумом прихлебывая из глиняной миски. Вдруг она поставила ее на стол с глухим стуком и вытерла губы рукавом.

— ВКУСНО, — прокричала она, но голос уже не был оглушительным ревом, а скорее громкой, хрипловатой речью. — РАНЬШЕ ТАК НЕ ВАРИЛА.

— Спасибо, бабушка, — я улыбнулась, согретая не только похлебкой, но и ее словами. Похвала здесь была редкой и ценной валютой.

— ДА... ПРИЕЗЖАЛ СЕГОДНЯ СТАРИНА ХЭМРИ, — продолжила она. — ВАРЕЖКИ ЗАБРАЛ. ДЕНЕГ ДАЛ. И ШЕРСТИ ПРИВЕЗ... ВОТ.

Она кивнула в темный угол, и я разглядела там невзрачный тюк. Значит, так они и выживали. Прядение, вязание... тихий, кропотливый труд, не требующий слуха. Я мысленно поблагодарила старуху: ее упорство давало нам теперь хоть какую-то финансовую подушку.

— Хорошо, бабушка, — сказала я. — А тюфяки наши... не пора ли соломы свежей подсыпать? И шкуры проветрить, от них сыростью пахнет. Спать будет лучше.

Марта смотрела на меня с немым удивлением, медленно пережевывая. Видимо, прежнюю Анну вопросы комфорта волновали мало.

— ДА ВОЗЬМИ... ЕСТЬ В САРАЕ СУХАЯ, — наконец буркнула она. — ШКУРЫ... НА ЗАБОР ПОВЕСИТЬ, ЧТО ЛИ...

Я тоже ела с волчьим аппетитом, и каждая ложка этой простой, но сытной похлебки отзывалась в теле теплом и силой. Это была не просто еда. Это было топливо и цемент для нового, хрупкого союза между нами. Топливо для войны, которую я только что начала и в которой, кажется, обрела своего первого верного союзника.

После еды, когда в хижине остался лишь сытый покой, я не могла больше ждать. Пришло время для первого настоящего медицинского осмотра в этом мире.

Глава 8

Адреналин, который я раньше чувствовала перед сложной операцией, теперь щекотал нервы перед куда более простой, но оттого не менее важной процедурой.

— Бабушка, — подошла я к ней и осторожно коснулась ее плеча, заставляя оторваться от работы. — Дай я тебя посмотрю. Уши.

Она смотрела на меня с немым вопросом, но доверчиво наклонила голову. Ее доверие, завоеванное за пару дней чистоты и горячей еды, было самым ценным, что у меня было здесь.

Я подвела ее к окну, к свету. Руки, пальцы Анны, не дрожали. Они помнили точность хирурга Марии. Я аккуратно оттянула ее ушную раковину...

И обомлела.

Даже при скудном свете было видно, что слуховой проход практически полностью забит плотной, темно-коричневой массой. Серная пробка. Огромная, застарелая, каменистой плотности. Такие я видела лишь у самых запущенных пациентов, десятилетиями не бывавших у врача.

Вот оно. Причина ее глухоты. Не нервы, не возрастная деградация. Просто... пробка. Мелочь, ерунда по меркам моего мира. Здесь же – приговор к тишине и изоляции.

Внутри все сжалось от гнева. Гнева на эту несправедливую, жестокую жизнь, которая отняла у старухи слух из-за такой ерунды. Но следом за гневом пришла ликующая, почти злая радость. Это я могла исправить. Прямо сейчас.

— Ничего, бабушка, сейчас все будет хорошо, — прошептала я, больше для себя.

Достала глиняный кувшин с теплой кипяченой водой: нагрела его у очага заранее. Но пробка была слишком твердой для простого промывания. Нужно было размягчить.

Я вспомнила связки сушеных трав, висевшие под потолком. Среди них была ромашка. Ее противовоспалительные свойства не зависели от века. Осторожно растолкла сухие цветки в ступке до состояния мелкого порошка, пахнущего летом. В маленьком котелке на краю очага уже подогревался кусочек жира, скорее всего гусиного. Смешав ароматную пыль с теплой, я получила нужное снадобье, пахнущее лекарством и надеждой.

— Сейчас будет тепленько, не бойся, — сказала я, закапывая теплую масляную смесь ей в ухо с помощью самодельной пипетки из пустотелого стебля.

Заткнула слуховой проход чистым клочком шерсти. Теперь нужно было ждать.

Примерно час ожидания показался вечностью. Я ходила по хижине, что-то переставляя, протирая. Проверила инструменты: самую тонкую иглу и шило я извлекла из кипятка, теперь они лежали на чистой тряпице.

Наконец пришло время. Попросила Марту наклонить голову, подставила под ухо миску.

— Дыши глубже, бабушка.

Ее глаза были полны странного спокойствия и веры.

Сначала попробовала промыть и… безуспешно. Тогда взяла иглу. Осторожно, под контролем зрения, подцепила край размягченной массы. Пробка нехотя поддалась. Еще немного... И вот, с громким чмокающим звуком, огромная пробка вывалилась в миску.

Марта вздрогнула.

— ОЙ!

То же самое – со вторым ухом. Там пробка оказалась меньше, и после непродолжительного промывания теплой водой она вышла целиком.

Когда все было кончено, я вытерла ей уши чистой тряпицей и отступила на шаг...

Она сидела неподвижно, ее глаза были широко раскрыты. Она смотрела на меня, но взгляд ее был обращен внутрь, прислушиваясь к миру, который вернулся к ней после долгих лет молчания.

— Бабушка? — тихо позвала я.

Она медленно повернула голову. Не на крик. На тихий, почти шепот голос. Ее губы дрогнули. Во взгляде, выцветшем от возраста, вспыхнула новая жизнь, изумление, шок.

— Аннушка... — ее голос прозвучал тихо, хрипло, но это был уже не оглушительный рев, а нормальная человеческая речь. Она слышала себя. — Я.. я слышу. Как ты тихо говоришь...

Она подняла дрожащую руку и коснулась моего лица. По ее щеке медленно поползла слеза.

— Дитятко мое... Что же ты сделала... Это же... чудо.

Я сжала ее руку в своей, и комок подкатил к моему горлу. Это не было чудом. Это была наука. Простая, прикладная, победоносная. Но в ее глазах это было именно чудо. И, возможно, для этого мира так оно и было.

— Ничего, бабушка, — прошептала я, и мой голос дрогнул. — Все только начинается.

Она смотрела на меня, и в ее взгляде не было ни страха, ни непонимания. Была лишь безграничная, немая благодарность. И я поняла, что только что выиграла свою первую настоящую битву. Не с грязью, а с болезнью. И обрела не просто пациентку, а самого верного союзника.

За стенами хижины начинало смеркаться. Но внутри было светло. Теперь я знала – мое оружие здесь работает. Я смотрела на затухающие угли очага и чувствовала, как внутри закипает новая решимость.

Теперь у меня было не просто знание. Был инструмент. Была доказанная сила. И было тихое, железное желание однажды посмотреть в глаза тем, чей экипаж стал причиной моего второго рождения. Не как жертва. Не как просительница. А как целительница. Та, в ком они так отчаянно нуждались, даже не подозревая об этом.

Глава 9

Меня разбудили не петухи, а громкий, хриплый бас, рвущий утреннюю дрему, как старую ткань.

— Марта! Гей-а! Принимай товар! Шерсти тебе привез, целый воз!

Я метнулась на постели, сердце застучало где-то в висках. Чужой мужчина. Раннее утро. Но едва я успела испугаться, как следом за его криком раздался спокойный, ровный голос бабки, такой, каким я его еще не привыкла слышать: без привычного оглушительного рева, обращенного в пустоту.