Целительница из иного мира
— Чего орешь-то, Хэмри? Я не глухая, прекрасно тебя слышу.
В наступившей за этим короткой тишине будто повисло всеобщее изумление. Слышно было, как где-то чирикают воробьи.
— Как же так? — пронесся наконец сдавленный возглас. — Столько лет глухой была… Ведь вчера еще орать приходилось!
Затаив дыхание, я мысленно похолодела, ожидая ответа бабки. Но Марта не стала ни отрицать, ни подтверждать чудо. Ее голос прозвучал ровно, с легкой, почти деловой укоризной, будто она просто констатировала давно известный факт, о котором все почему-то забыли.
— А я и не глухая была, — отрезала она, и в ее тоне слышалось старческое ворчание. — Слух, он, Хэмри, как погода — то приходит, то уходит. Видно, время мое пришло. А ты не зевай, не зевай, давай, разгружай. Шерсть в сени сложи, а готовые носки я тебе в мешок увязала. Бери.
Мужчина, видимо, Хэмри, что-то пробормотал себе под нос, явно проверяя ее:
— А корзины-то… новые когда будут?
Но бабка парировала без запинки, еще и его же поправила:
— Корзины к пятнице, как договаривались. А ты осторожней с тюком, не рви, я его новым холстом обшила.
Потом к их голосам присоединились другие, мальчишечьи, визгливые. Они, словно гонцы, уже разнесли весть по всей деревне: «Марта слышит! Чудо произошло». Ну вот: началось. Тихая, затворническая жизнь для нас с Мартой кончилась. Отныне мы на виду. И кто знает, не разожгли ли мы своим маленьким чудом костер, у которого помимо добрых путников могут собраться и те, кого лучше не тревожить.
Пока одевалась, я поймала себя на мысли, что пора наладить и другое: прокорм. Мои глаза упали в окно, на жалкий, продуваемый всеми ветрами загон с тощими курами. Они – ценный ресурс. Мясо и яйца.
И тут, словно в ответ на эту мысль, вспомнились поездки в деревню к родителям Димы. Тогда, в той, прошлой жизни, я с легкой усмешкой наблюдала за его попытками наладить «фермерское хозяйство» на шести сотках. Как же он возился с этими курами и утками, мастерил им кормушки, утеплял на зиму сарайчик… Спасибо, Дима. Хоть что-то хорошее и полезное вынесла я из нашего неудачного брака.
Решив не медлить, я вышла во двор. Хэмри, коренастый мужик с седой щетиной, таращил на меня глаза, будто на привидение, и торопливо крестился. Марта, стоя рядом с тюком шерсти, лишь мудро подмигнула мне, и этот быстрый, одобряющий жест был мне дороже любых слов. Воздух пах пылью, шерстью и предстоящими пересудами.
— С добрым утром, бабушка, — сказала я, нарочито спокойно. — С добрым утром, Хэмри.
— Аннушка… — пробормотал он, не сводя с меня округлившихся глаз. — Слух-то… правда, что ли? Бабка твоя… слышит!
Я метнула взгляд на груду невыполненных дел – на кур, на неухоженный огород, на открытую дверь хижины, – и этот жест вышел на удивление естественным.
— Дела говорят громче всяких слов, Хэмри, — отрезала я, поворачиваясь к нему вполоборота, уже готовая идти по своим надобностям. — А у меня их невпроворот. Некогда мне тут с тобой байки травить.
И, не дав ему опомниться, направилась к сараю. Спиной я чувствовала его тяжелый, недоумевающий взгляд. Пусть думает что хочет. Главное, что он уже видел: чистая хижина, прибранный двор, бабка, что слышит без крика, и я — не прежняя затравленная тень, а человек, у которого «дел невпроворот». Этого было достаточно, чтобы слухи пошли по-новому, непредсказуемому руслу.
Позже, завтрак прошел в непривычной тишине, нарушаемой лишь стуком ложек о глиняные миски. Звук обычного, спокойного голоса Марты даже для меня казался величайшим чудом.
— Бабушка, а чья это шерсть? — спросила я, указывая ложкой на грязновато-белый тюк в сенях. — Кажется, работа предстоит большая.
— Из поместья, — Марта отставила миску и кивнула в сторону окна, за которым угадывался дальний лес. — Управляющий Лорен заказ дал. К зиме носки, варежки, шарфы для челяди. Шерсть-то еще прясть надо, а потом вязать. Работа срочная.
Поместье. Сердце у меня екнуло. Я сделала вид, что просто поддерживаю беседу.
— То самое, что за рекой, на пригорке?
Марта посмотрела на меня с легким недоумением.
— А какое же еще, дитятко? У нас в округе одно господское гнездо. По другую сторону – город, а тут только ихние земли.
Слово «ихние» резануло слух, но деваться некуда: местный диалект, глухая деревня. Я ковыряла ложкой в миске, стараясь, чтобы вопрос прозвучал как можно небрежнее, под стать речи старухи.
— А хозяин там… Лорд Калдвелл, кажись?
Бабка кивнула, начиная собирать со стола пустые чашки.
— Он самый. Будто, не слыхала?
— Краем уха, — соврала я, чувствуя, как ладони стали влажными. — Говорили, сын у него… прихворнул чем-то? Элайджа говорил.
Марта пожала плечами, ее внимание уже было приковано к прялке.
— Кто их знает, барские дела. Может, и прихворнул. Не до нас это.
Но для меня это было важно. Очень важно. Я сидела, глядя в пустую миску, и в ушах снова отдавался визг колес. Так вот оно что. Скорее всего и правда лекаря везли к больному сыну лорда Калдвелла.
Отложив миску, я помыла посуду и с решительным видом направилась к курятнику. Пора было наводить порядок и здесь.
Загон представлял собой жалкое зрелище: несколько жердей, кое-как сколоченных, и продуваемая со всех сторон будка для ночевки. Куры сидели на насесте нахохленные, словно разделяя общее настроение безнадежности.
«Ничего, девочки, — мысленно обратилась я к ним. — Сейчас мы с вами заживем».
Первым делом – утепление. В сарайчике я нашла несколько старых, дырявых мешков из грубой ткани. Этого было мало. Вспомнив про запас сухой соломы, я натаскала охапки и принялась за дело. Мешки я набила соломой, превратив их в подобие плотных матов. Ими я завесила самые продуваемые стенки загона и обложила куриную будку, стараясь заткнуть все щели. Сверху, для верности, накидала старых, сухих еловых лап, оставшихся от чего-то давнего. Получилось примитивно, но куда лучше, чем было.
Потом корм. Обычно им кидали горсть зерна и все. Но я помнила, что курам нужен белок и кальций. Нашла старый, плоский камень, насыпала на него оставшейся от похлебки овсяной крупы, смешала с мелко нарубленными овощными очистками. Потом, смахнув брезгливость, наковыряла из земли несколько жирных червей и тоже добавила в эту «мешанку». Отдельно, в разбитую миску, нанесла мелких камушков, для пищеварения. Куры, почуяв невиданное пиршество, слетелись с жадным клохтаньем.
— Вот так, — с удовлетворением сказала я, наблюдая за ними. — Теперь неситесь на здоровье. Благо петух у вас есть и довольно бойкий.
Следующим на очереди был Элайджа. Мой план по его лечению был готов, и пора было приступать к первым шагам. Я не могла позволить себе ждать. Его доверие и здоровье были сейчас важнее всего.
Глава 10
Итак, Элайджа. Глядя на его израненные руки, я мысленно перебирала доступные здесь средства. В моей прошлой жизни у меня был бы целый арсенал мазей и кремов. Здесь же приходилось полагаться на то, что дает природа, но базовые принципы лечения от этого не менялись: успокоить раздражение, защитить кожу и дать ей возможность зажить.
Этап первый – гигиена и защита. Я вернулась в дом, взяла небольшой холщовый мешочек и наполнила его овсяной мукой. Обычный овес, если его правильно заварить, дает густую слизь, которая мягко очищает, снимает зуд и заживляет мелкие трещинки куда лучше, чем едкий щелок, которым мылись местные и от которого кожа только грубеет и трескается.
— Бабушка, я к Элайдже ненадолго, — сказала я Марте, которая уже уселась за прялку.
— Иди, дитятко, — кивнула она, и в ее глазах светилось безграничное доверие.
Дорога к его лавке показалась короче, чем в первый раз. Я вошла внутрь, позвав:
— Элайджа, ты здесь?
Он вышел из задней комнаты, и я сразу увидела его руки: красные, воспаленные, в свежих трещинах. Он только что, видимо, разгружал улов.
— Аннушка? Опять с советами? — в его голосе не было насмешки, скорее усталое любопытство.
— Сначала не с советом, а с делом, — я положила на стол мешочек. — Это тебе. Овсяная мука.
Он удивленно хмыкнул:
— Кашу варить?
— Нет. Руки мыть, — я взяла горсть муки, показала ему. — Заваришь кипятком, помешаешь, пока слизь не пойдет. И мой этим руки, когда от рыбы отойдешь. Не щелоком! Видишь же, от щелока кожа трескается, как старый пергамент.
Элайджа скептически посмотрел на муку, потом на свои ладони.
— Слизь… — пробормотал он. — Мыться слизью… Брось, Аннушка, некогда мне с этими бабьими штуками возиться.
Я поняла, что словами его не проймешь. Этот человек верил только в то, что мог пощупать и проверить сам.
— Ладно, — вздохнула я с видом оскорбленной знахарки. — Тогда давай я тебе прямо сейчас покажу. У тебя кипяток есть?
Он недоуменно кивнул в сторону очага, где на углях стоял небольшой котелок. Я не стала ждать разрешения, зачерпнула муки в глиняную кружку, которую нашла на полке, и, аккуратно помешивая палочкой, залила кипятком. Через пару минут содержимое кружки превратилось в однородную сероватую массу, похожую на кисель.
— Вот, — я протянула кружку Элайдже. — Понюхай. Ничем не воняет, не щиплет. Теперь давай свои лапы.
Он нехотя протянул руки. Я зачерпнула немного теплой овсяной слизи и стала втирать ему в кожу, особенно в самые воспаленные места вокруг трещин.
— Видишь? Не больно? А щелоком бы уже огнем горело.
Он молча наблюдал, как его грязные, пропахшие рыбой руки покрываются странной скользкой пленкой. Потом я подала ему тряпицу, смоченную в чистой воде.
— Теперь смой. Только не три, а промокни.
Он послушно выполнил, вытирая руки. И замер, разглядывая свои ладони. Они, конечно, не стали здоровыми за один раз, но ушла та самая стянутость и жжение, которые для него стали привычным фоном.
— Ну как? — спросила я, хотя по его лицу все уже было понятно.
— Чудно… — прошептал он, сгибая и разгибая пальцы. — И впрямь… легче. Не жжет.
— Вот видишь, — я с торжеством поставила на прилавок глиняный горшочек. — А это – гусиный жир с добавлением ромашки, только покрепче, чем я для бабушки делала. Самому-то тебе делать некогда?
Он покачал головой, уже без прежнего скепсиса.
— Некогда.
— Вот и мажь руки толстым слоем, прежде чем за рыбу браться. Жир не даст соли и слизи въедаться в раны, будто невидимые рукавицы, а ромашка зуд снимет и воспаление. Будешь теперь делать, как я сказала?
Элайджа взял горшочек, покрутил в руках, понюхал. Пахло уже не просто жиром, а легким цветочным ароматом.
— Ладно уж, Аннушка... — на его суровом лице тронулся лед недоверия, и в глазах появился проблеск уважения. — А бабку Марту... это ты тоже... тем же самым? Чудо там какое сделала, что она слышать стала?
Я махнула рукой, делая вид, что ничего особенного не произошло.
— Какое чудо? Просто уши у нее грязные были, вот и вся правда. Застоялось там все, пробки серные. Я их вынула и слух вернулся. Как и твои руки. Ничего тут волшебного нет, поверь. Простая наука: гигиена да забота. Почистил, защитил и жить легче.
Он внимательно смотрел на меня, в его взгляде боролись недоверие и рождающееся понимание.
— Наука... — протянул он, словно пробуя новое слово. — Ну, коль твоя наука и впрямь помогает... Буду делать, как говоришь. Спасибо, Аннушка. Уж больно рукам-то полегчало.
Возвращалась я домой с чувством, что земля под ногами становится тверже. Один шаг сделан. Потом будет второй, третий… Сначала куры, потом сосед… Маленькие победы, которые складывались в большую стратегию выживания.
И где-то там, на горизонте, маячило поместье и имя лорда Калдвелла. Но до них нужно было еще дорасти. А пока что предстояло научить Элайджу мыть руки овсяным киселем и дождаться от кур первых яиц. В этой жизни приходилось радоваться и таким, казалось бы, незначительным вещам.
Глава 11
Воздух в лавке Элайджи за неделю изменился. Теперь он был не просто густым от запаха рыбы и дыма, а отдавал еще и легким, цветочным духом ромашки, смешанным с терпким ароматом овсяной слизи. Я вошла без стука, застав его за тем же занятием: переборкой вчерашнего улова. Но на этот раз его движения были не такими резкими, а на лице меньше гримас боли.
— Ну как, руки слушаются? — спросила я, подходя к прилавку.
Он поднял взгляд, и в его глазах я увидела не привычную усталость, а живое любопытство.
— Чудно, Аннушка, чудно, — протянул он, разворачивая ладони. — Трещины подживают, краснота спала. Даже чесаться перестало. Эта твоя... слизь... помогла.
Сердце екнуло от тихой профессиональной гордости. Первый этап – гигиена и снятие острого воспаления – был пройден. Но я знала, что это лишь начало. Кожа его рук все еще была грубой, утолщенной, как старый пергамент. Ей нужно было вернуть эластичность, а главное – создать надежный барьер, который защитит ее от ежедневной атаки солью, слизью и водой.
— Это хорошо, — кивнула я. — Но теперь нужно кожу восстановить. Чтобы она не трескалась снова. Нужна новая мазь. Покрепче.
— Опять твои травки? — он хмыкнул, но в его голосе не было насмешки, лишь готовность слушать.
— И не только. Мне нужен пчелиный воск. Совсем немного, с горошину. Сможешь в городе раздобыть, когда поедешь?
Элайджа удивленно поднял бровь, отложив в сторону селедку.
— Воск? А это зачем? Чтобы свечки церковные крутить? — пошутил он грубовато.
— Чтобы мазь не таяла и крепче держалась, — терпеливо объяснила я. — Воск создаст пленку, будет держаться на коже хоть весь день. Руки твои быстрее заживут.
Он посмотрел на свои ладони, уже не красные, а скорее розовые, затем на меня. В его взгляде читалась простая мужская логика: раз помогло вчера, значит поможет и завтра.
— Раз надо, то найду, — коротко кивнул он. — В субботу в город поеду, спрошу у торгашей.
— Спасибо, — я улыбнулась. — А пока продолжай мыться овсяной мукой и мажься тем, что есть.
Элайджа вдруг задумался, почесав заживающую тыльную сторону ладони.
— А к чему в город-то? У Гримми, пасечника, воск должен быть. Он на отшибе, у леса живет. Пчелы его давно в спячке, а сам он, кажись, дома. Вчера видел, дым из трубы шел.
Сердце у меня екнуло. Это было куда лучше, чем ждать до субботы.
— А ты к нему сходишь? Спросишь?
— Да я-то схожу, — Элайджа усмехнулся. — А вот он-то даст ли? Мужик он не злой, но себе на уме. Спросит, зачем? А что я ему скажу? Что Убогая Анна мазь какую-то волшебную варит?
Я вздохнула. Он был прав. Моя репутация «убогой дурочки» висела на мне гирей.
— Скажешь, что для тебя. Что руки болят. А я.. я просто совет дала.
— Ну, попробовать можно, — не очень уверенно согласился Элайджа. — Пойдем вместе. Ты ему сама и растолкуешь, чего тебе надо. А я.. я подкреплю.
Мы отправились к краю деревни, где избы стояли реже, а за ними уже темнел голый осенний лес. Изба пасечника Гримми была крепкой, почерневшей от времени, но опрятной. Во дворе виднелись аккуратно укрытые на зиму ульи.
Дверь нам открыла полная, встревоженная женщина с покрасневшими от бессонницы глазами.
— Элайджа? Чего нежданно?
— Здравствуй, Ильга. К Гримми можно? Дело есть.
— Какое уж тут дело... — женщина безнадежно махнула рукой. — У Свенна жар, кашель душит. Третий день. Ни отвары, ни пропаривания не помогают. Самим бы с горем справиться...
В этот момент из-за ее спины выглянул сам Гримми, мужчина лет сорока, с умными, уставшими глазами.
— Шумите тут... Чего надо, рыбак?
— Воску у тебя, Гримми, нужно. Совсем чуть-чуть, — начал Элайджа.
Пасечник нахмурился.
— Воску? Сейчас? На что он тебе?
Элайджа неуверенно кашлянул и посмотрел на меня. Я сделала шаг вперед, заставив голос звучать четко и спокойно.
— Для мази. Чтобы руки лечить. У Элайджи они от рыбы и воды сильно страдали, а теперь заживают. Нужен воск, чтобы мазь стала крепче.
Гримми смерил меня долгим, изучающим взглядом.
— Ты... Анна, что ли, Мартина внучка? — спросил он, и в его голосе прозвучало недоумение. — Слыхал, тебя из реки вытащили. И будто... совсем другой стала. Говорят, даже Марта слышать начала. Это правда?
— Правда, — твердо сказал Элайджа, опередив меня. Он показал пасечнику свои ладони. — Гляди, Гримми. Руки мои помнишь? В кровь исходили. А теперь? Она, Анна, меня лечила. Не колдовством каким, а делом. Наукой своей.
Гримми внимательно посмотрел на чистые, почти зажившие ладони соседа, потом снова на меня.
— Наукой? — переспросил он скептически. — Откуда у тебя, девка, такая наука? Раньше из дома боялась высунуть нос, а теперь... руки лечишь, глухоту снимаешь. Правду говорят, будто в тебя в ледяной воде дух чужой вселился?
В избе воцарилась напряженная тишина. Я чувствовала, как по спине бегут мурашки. Но отступать было некуда.
— Никакой дух не вселялся, — голос мой прозвучал тише, но я смотрела ему прямо в глаза. — Просто... многое поняла, пока между жизнью и смертью была. А сейчас... я могу попробовать помочь твоему сыну.
— Ты? — Ильга, жена пасечника, сжала руки у груди. — Ты лекарь?
— Я могу посмотреть. И сказать, что знаю.
Гримми колебался, его взгляд метался от моих глаз к рукам Элайджи и обратно.
— Ладно, — вдруг резко сказал он. — Смотри. Но если навредишь...
— Не навредит! — неожиданно громко рявкнул Элайджа, вставая рядом со мной, как стена. — Я за нее ручаюсь!
Мы вошли в темную, но уютную горницу. На широкой кровати, укрытый овчиной, лежал мальчик лет десяти. Его лицо пылало румянцем, волосы были мокрыми от пота. Я сразу узнала в нем того самого рыжего забияку, который кричал мне вслед у забора. Свенн.
Я подошла, мягко коснулась его лба. Кожа была горячей и сухой.
— Свенн, открой рот, скажи «а-а-а», — попросила я.
Он послушно, с трудом открыл глаза и выполнил просьбу. Горло было воспаленным, миндалины увеличены. Я аккуратно нажала пальцами под скулами, в области гайморовых пазух. Мальчик поморщился от боли.
— Это простуда, — тихо сказала я, обращаясь к родителям. — Или грипп. Начинающийся гайморит. Нужно снять отек и не дать развиться болезни.
— Га... гаймо... что? — Ильга с трудом выговорила незнакомое слово, ее глаза округлились от изумления и страха. — Это что за хворь такая страшная?
Я мгновенно сообразила, что ляпнула термин из другой жизни.
— Прости, я не так выразилась, — поспешно поправилась я, показывая пальцами на переносицу и щеки сына. — Воспаление в верхних пазухах носа. Вот здесь, внутри. От этого голова болит, дышать носом тяжело и жар усиливается. Если его не снять, болезнь может затянуться надолго.
Лицо Гримми стало серьезным. Он молча кивнул, тыча пальцем в свой собственный нос: теперь он понимал.
— Чем? — выдохнула Ильга, уже с новым, испуганным пониманием.
— Тем, что есть под рукой. У тебя есть чеснок?
— Есть... в сенях...
— Принеси, пожалуйста, самый сочный зубок.
Пока Ильга бежала в сени, я повернулась к Гримми.
— А кипяток есть? И малина сушеная?
— Малина есть, — кивнул он, уже не скептически, а с растущим интересом.
Пока он ставил на очаг котелок с водой, я взяла у Ильги зубчик чеснока. Мои слабые пальцы с трудом раздавили его о край стола. Потом я очистила его, разрезала пополам и, взяв чистую деревянную ложку, аккуратно выдавила несколько капель едкого сока прямо в углубление ложки.
— Свенн, сейчас будет жечь, но потом станет легче дышать, — предупредила я мальчика. — Запрокинь голову.
Он повиновался, и я закапала по одной капле в каждую ноздрю. Он зашипел, заморгал, слезы выступили на глазах.
— Щиплет! — прохрипел он.
— Знаю, — я мягко провела рукой по его влажному лбу. — Потерпи немного. Сейчас дадим тебе чаю.
В это время Гримми подал мне глиняную кружку с крутым кипятком, куда я бросила хорошую горсть сушеной малины. Накрыла кружку маленькой дощечкой, чтобы настоялось.
Пока чай настаивался, я смочила в прохладной воде тряпицу и положила ее Свенну на лоб. Он вздохнул с облегчением.
— Вот, пей, — через несколько минут я подала ему теплый, ароматный настой. — Маленькими глотками.
Он пил жадно, обжигаясь. Мы с родителями и Элайджей молча наблюдали. Эти минуты тянулись мучительно долго. Ильга не отходила от постели, то и дело поправляя одеяло и с тревогой глядя то на сына, то на меня. Гримми стоял, мрачно опершись о косяк двери, его взгляд, тяжелый и недоверчивый, буравил меня.
— И долго ждать? — хрипло спросил он на десятой минуте, когда Свенн, казалось, просто заснул, и ничего не менялось.
— Сейчас, — тихо ответила я, сама следя за малейшими изменениями. — Малине нужно время, чтобы пропотеть.
Элайджа, пытаясь разрядить обстановку, пробормотал что-то о том, что рыба сегодня хорошо пошла, но его никто не поддержал.
И вот, минут через двадцать, Свенн, допив чай, снова улегся. Вскоре его дыхание стало ровнее, а на лбу и висках выступили крупные капли пота.
— Потеет! — шепотом воскликнула Ильга, снова подходя к кровати. Она прикоснулась к его щеке. — И жар спадает... Словно и не было! Смотри, Гримми!
Пасечник смотрел на сына, потом на меня. В его глазах было смятение, изумление и зачаток той самой веры, что уже горела в глазах Элайджи.
— Как... Как ты это сделала? — тихо спросил он.
— Чеснок снимает отек и убивает заразу в носу. Малина помогает пропотеть и сбить жар, — просто объяснила я. — Продолжайте его поить этим чаем. Каждые несколько часов. И чеснок можно добавлять в еду. Завтра я зайду, проверю.
Гримми молча вышел из комнаты и через мгновение вернулся. В его руке был аккуратный желтый кружок воска, размером с мой кулак.
— Держи, — протянул он его мне. — Бесплатно. И.. спасибо.
Я взяла воск, теплый от его руки, и кивнула.
— Выздоравливай, Свенн, — сказала я мальчику, который уже спокойно засыпал.
Мы вышли с Элайджей на улицу. Воздух был холодным и чистым.
— Ну что, наука? — тихо спросила я, поворачиваясь к нему.
Он ухмыльнулся во всю свою бородатую физиономию.
— Наука, Аннушка. Наука. Теперь уж и Гримми за тебя горой стоять будет. Видел я его глаза.
Я сжала в руке воск, пахнущий медом и летом, и почувствовала, как во мне растет нечто новое: не просто решимость выживать, а уверенность, что здесь, в этом суровом мире, у меня появился еще один островок надежды. И пусть он начался с простуженного мальчишки и куска воска. Главное – начать.
Глава 12
Возвращаясь домой с драгоценным воском, я с досадой заметила, что часть забора, отделявшего наш двор от соседского пустыря, окончательно сдалась. Несколько жердей беспомощно валялись на земле, а оставшиеся держались на честном слове, похожие на кривые зубы старого великана.
— Ну конечно, — проворчала я, изо всех сил пытаясь приподнять одну из самых тяжелых жердей. Она даже не пошелохнулась, будто намертво вросла в землю. Я отшатнулась, едва не растянувшись на земле, и с горечью поняла, насколько слабыми были руки этой новой меня. Они горели от непривычного усилия, а внутри все сжималось от злости и беспомощности.
Я уже представляла, как первый же зимний шторм добьет эту рухлядь, и ледяной ветер получит полную свободу разгуливать по нашему двору, выдувая последнее тепло из хижины и загона для кур. Мои утепленные мешки, которыми я так гордилась, вдруг показались жалкой и наивной попыткой обмануть суровую реальность.
С этим мрачным настроением я вернулась в дом. Пришло время сделать ту самую, обещанную мазь, крепкую и надежную.
Достала свой небольшой запас гусиного жира, растопила его на самом краю очага, где жар был не таким сильным, в маленьком, почерневшем ковшике. Потом отломила от воскового кружка кусочек, с грецкий орех, и осторожно опустила в растопленный жир. Смесь зашипела, но вскоре начала медленно поддаваться, становясь густой, однородной и гладкой.
В моем мире были специальные кремы. А здесь только то, что под рукой. Но суть та же: жир смягчит и накормит кожу, а воск создаст сверху прочную пленку, как дождевик. Будет держаться хоть весь день и не даст воде и соли разъедать раны.
Я помешивала состав заостренной щепкой, вдыхая странный, но приятный аромат: теплый, жирный, с несомненными нотами меда и дымка. Это был запах чего-то настоящего, что должно было помочь. Когда мазь остыла и загустела, я аккуратно переложила ее в маленький глиняный горшочек, чувствуя тихое, но твердое удовлетворение.
На следующий день, когда я возилась в курятнике, подсыпая свежей соломы, сзади раздался знакомый хриплый голос:
— Забор-то твой, Аннушка, совсем дух испустил.
Я обернулась. Элайджа стоял, засунув большие пальцы за пояс, и смотрел на покосившуюся изгородь с видом знатока. В его руках болталась связка свежей рыбы.
— Сама вижу, — вздохнула я, смахивая соломинки с передника. — Сил не хватает его поправить. Одними угрозами он не держится.