Целительница из иного мира

Глава 13

Прошла еще неделя. За это время наши куры, наконец, оценили утепленное жилище и стали нестись. Первые три яйца, теплые и бежевые, я нашла в гнезде, устланном свежей соломой. Это было маленькое чудо, настоящее богатство.

И у меня родился план.

Достала мешок с овсяной мукой, пару яиц, немного гусиного жира. Соль и травы были. Рыбы у Элайджи всегда в избытке. Пирог. Нужно испечь пирог.

Печи не было, но был очаг. Я нашла плоский, широкий камень, который хорошо держал тепло, нечто вроде сковороды. Тщательно очистила его от золы и накалила на углях.

Пока камень грелся, я занялась тестом. Смешала овсяную муку с щепоткой соли, добавила растопленный жир и одно яйцо. Замесила крутое, упругое тесто. Оно было грубым, не таким, к которому я привыкла.

Рыбу, которую Элайджа дал накануне, я отварила, отделила от костей и смешала с рубленым луком-пореем и душистыми травами.

Раскатать тесто в пласт на присыпанной мукой доске было непросто: не хватало привычной силы в руках. Но я справилась. Выложила пласт на раскаленный камень. Он зашипел, и по хижине пополз умопомрачительный аромат выпечки. Сверху выложила начинку из рыбы и накрыла вторым, более тонким пластом теста, защипнула края.

Пришлось постоянно подкладывать под камень угли и переворачивать его, чтобы пирог пропекся равномерно. Это была ювелирная работа с примитивными инструментами. Но когда по хижине разнесся золотистый, хлебный дух, смешанный с ароматом рыбы и трав, я поняла, что все получилось.

Аккуратно сняла пирог с камня. Верхняя корочка зарумянилась и затвердела, как надо. Он вышел большим, солидным. Хватит и на двоих, и еще останется. Ножом, который я уже приноровилась держать в своей маленькой руке, я разрезала его пополам. Одну половину оставила на столе, накрыв чистым лоскутом, для бабки Марты. Вторую, еще теплую, бережно завернула в тряпицу и понесла Элайдже.

Он как раз запирал лавку тяжелым деревянным засовом.

— Что это у тебя? — удивился он, почуяв запах, и его нос, привыкший к запахам рыбы и дыма, заметно вздрогнул.

— Пирог, — просто сказала я, разворачивая сверток. — Рыбный. В благодарность. За забор, за курятник... за все.

Он смотрел то на румяный, дымящийся пирог, то на меня. В его глазах, обычно уставших или насмешливых, было что-то новое, чего я раньше не видела. Ни капли прежней жалости к «убогой» или снисхождения. Чистое, заработанное уважение. И что-то другое... теплое, спокойное. По-отечески теплое.

И тут я, глядя на него со стороны, вдруг ясно это осознала. Элайджа крепкий, сильный мужчина, на своих плечах тянувший и рыбацкую лодку, и свое хозяйство. Лет ему, я прикинула, около пятидесяти, но седина лишь придавала его облику солидности, а в руках, заживающих на моих глазах, все так же жила богатырская сила. Мужик что надо. И одинокий. Наверняка был когда-то свой дом, своя женщина... Но жизнь в этих краях сурова и безжалостна. Кого-то забрал сепсис от простой занозы, кого-то холера, вспыхнувшая прошлым летом. Вон у этой самой Анны, в чьем теле я живу, от родителей тоже лишь память осталась, да и та туманная.

А я для него сейчас совсем еще девчонка, во всем ему обязанная. Его забота, его защита – это ведь и правда отцовский инстинкт проснулся. Спросить, что случилось с его семьей, язык не поворачивался: не время еще, не место. Но это понимание делало его помощь еще ценнее.

— Да ну... — смущенно пробормотал он, но рука уже сама потянулась к угощению. Он отломил большой кусок, откусил, и его бородатое лицо расплылось в редкой, но искренней улыбке. — О-о-ой... Аннушка... Да это ж.. царская еда!

Мы стояли на темной улице, у его запертой лавки, и ели горячий, пахнущий дымом и летними травами пирог. Он был грубым, но невероятно вкусным. Вкусом дома, которого здесь, казалось, не было вовсе. Вкусом дружбы, рожденной не в веселье, а в совместной борьбе с грязью, болью и холодом.

— Руки-то совсем зажили, — сказал он позже, закуривая свою вонючую трубку. — Кожа, как у младенца. Шучу, конечно, но... легко стало. Спасибо, Аннушка.

— Не за что, — ответила я, глядя на звезды, уже не такие чужие. — Мы же соседи.

Возвращаясь домой, я чувствовала глубокое, спокойное удовлетворение. Эти маленькие победы – заживающие руки, крепкий забор, первые яйца и простой пирог – были тем прочным фундаментом, на котором только и можно было построить что-то настоящее даже в этом жестоком мире.

Но едва я переступила порог, как поняла, что наш дом – не остров уединения. Помимо Марты, у огня сидела еще одна женщина, немолодая, с лицом, исчерченным морщинами забот. Я узнала в ней Алвиду, жену пастуха. Она сидела, сгорбившись, и нервно теребила край своего платка, а Марта что-то тихо ей говорила, гладя по руке.

Увидев меня, Алвида встрепенулась, и в ее глазах вспыхнула смесь надежды и страха.

— Аннушка, вернулась, — сказала Марта, и ее обычный, ровный голос прозвучал как представление. — Алвида к тебе. Бессонницей мается, да сердце шалит. Совсем измоталась.

Я кивнула, подходя ближе. Общая врачебная практика... Вот что сейчас требовалось. Я внимательно посмотрела на Алвиду: темные круги под глазами, дрожащие руки, учащенное дыхание. Классические признаки тревожного расстройства и истощения на нервной почве.

— Расскажите, — мягко попросила я, садясь рядом. — Что беспокоит, кроме сна?

— Все, дитятко, все... — ее голос срывался. — Стефана, мужа, в город погнали, стадо продавать. А я одна... Тревожно мне, сердце колотится, а ночью... ночью хоть волком вой. Сомкнуть глаз не могу, мысли душат.

Я встала и подошла к нашим скромным запасам. Ромашка – противовоспалительная и успокаивающая. Мята снимает спазмы и тревогу. Та самая трава, что я определила как мелиссу, ее седативные свойства известны веками.

— Сейчас помогу, — сказала я, насыпая по щепотке каждой травы в глиняную кружку. Залила крутым кипятком из котелка на очаге, накрыла сверху маленькой дощечкой. — Пусть настоится.

Пока травяной чай доходил, я отрезала три добрых ломтя от нашей половины пирога. Мы сидели у огня, ели и разговаривали. Вернее, говорила в основном Алвида, изливая свои страхи, а Марта и я слушали. Иногда простое человеческое участие – уже половина лечения.

Через несколько минут я процедила настой и протянула кружку Алвиде.

— Пейте маленькими глотками. Теплым. И заваривайте так же вечером, перед сном. Поможет успокоиться и уснуть.

Она послушно выпила, ее плечи понемногу расслабились, а дыхание выровнялось.

— Спасибо, Аннушка... — прошептала она, и в ее глазах стояли слезы облегчения. — Уже... уже легче. Словно камень с души свалился.

Проводив Алвиду до калитки, я вернулась в хижину. Марта смотрела на меня взглядом, в котором читалась гордость.

— Ну вот, — сказала она просто. — Теперь у нас в доме и лекарь завелся. Не Убогая, а Аннушка-целительница. А еще травницей кличут.

Я вздохнула, глядя на потухающие угли. «Травница», «Целительница» ... Слова были разные, но суть одна: ко мне шли за помощью. И я могла ее дать. Это знание было одновременно пугающим и окрыляющим. Оно давало влияние, но и привлекало внимание, и далеко не всегда доброе. Но отступать было некуда. Мой путь был выбран.

Глава 14

Солнце в тот день пригревало по-летнему, обманывая осень. Воздух был прозрачен и звонок, а с реки тянуло свежей, студеной сыростью. Я сидела на корточках на плоском, отполированном водой камне, выступавшем у самого берега, и с силой полоскала грубый холст бабкиной рубахи.

Теплую накидку пришлось сбросить на сухую корягу, под солнцем и от работы становилось жарко. Ритуал этот, несмотря на примитивность, успокаивал: однообразные движения, плеск ледяной воды о камень, запах реки и мокрого дерева. Мир, казалось, на мгновение замер в хрупком равновесии.

Это равновесие рухнуло в одно мгновение. Оглушительный треск, крики и лошадиное ржание донеслись со стороны новой стройки.

Сердце ёкнуло и замерло, а потом забилось с такой силой, что в висках потемнело. Я бросила мокрую тряпку в корзину и, не думая, побежала на звук. Крепкие, хоть и поношенные ботинки Анны уверенно отталкивались от знакомой тропки, уворачиваясь от щепок и острых камней.

У нового моста, что возводили взамен старого, уже столпилась вся деревня. Гул стоял тревожный, мужики метались. В центре этого хаоса лежал Якоб, сын кузнеца.

Его лицо было цвета мела, рот искривлен в беззвучном крике, а могучая кузнецкая голень была переломлена чуть выше щиколотки. Кость, белая и страшная, торчала из рваной раны, заливая землю алым. Тяжелое бревно, сорвавшееся с упряжки, откатили в сторону, но оно уже сделало свое черное дело.

— Держите его, держите! — кто-то кричал. — Не дайте ему шевельнуться!

— Воды! И тряпья!

— Да где же лекарь? В город послали?

Никто не знал, что делать. Они видели смерть, и она пахла свежей кровью и страхом.

Во мне что-то щелкнуло. Мой мозг отключился. Отключился тот, что принадлежал Анне, испуганной и забитой. Включился холодный, точный и безжалостный скальпель Марии Чеховой. Счет шел на секунды.

— Расступитесь! — мой голос, низкий и властный, резанул гул, как нож. — Дай мне пройти!

Толпа расступилась, ошеломленная. Я упала на колени рядом с Якобом. Его глаза, полные животного ужаса, смотрели на меня, не видя.

— Держись, кузнец, — коротко бросила я, и мои пальцы уже нащупали пульсирующую артерию выше раны. Кровь хлестала горячей струей. — Веревку! Крепкий ремень! Быстро!

Элайджа, стоявший рядом, молча сорвал с себя широкий кожаный пояс и протянул мне. Его глаза были серьезны. Он уже верил.

Якоб застонал, когда я с силой затянула импровизированный жгут. Кровотечение замедлилось, затем почти остановилось. Хорошо. Первый этап.

«Гипса нет. Шина Крамера в соседней вселенной. Фиксировать надо, иначе осколки кости порвут сосуды, начнется гангрена...»

Мысли проносились вихрем, выискивая в памяти хоть какую-то зацепку. Старый профессор-травматолог, летняя практика в глухой деревне... Он ворчал, показывая: «Запомни, Чехова, в полевых условиях луб – наш главный друг. Липа, ива. Размочил –мягкий, как бинт, высох – тверже гипса. Деревенская ортопедия, вековая проверка».

— Теперь нужно зафиксировать! — мой голос прозвучал резко, вырывая меня из потока воспоминаний и заставляя оцепеневших мужиков встрепенуться. — Ищите палки! Прямые и крепкие, толщиной в два пальца! И луб! Луба ивового или липового дерева, снимайте кору!

Люди засуетились, найдя новую цель. Пока мужики бросились к груде обрубков и хвороста, я, не колеблясь, разорвала подол своей нижней рубахи, скрутила из ткани плотный валик и прижала его к ране.

— Держи, — приказала я жене кузнеца, женщине с посеревшим от ужаса лицом. Она молча кивнула, вцепившись в валик дрожащими, но послушными руками.

Элайджа уже работал своим ножом, сдирая с молодой ивы длинные, гибкие полосы.

— Воды! — крикнула я, оглядываясь. — Нужна горячая вода, чтобы размочить луб!

— У нас! — отозвалась одна из баб, указывая на тлеющий походный очаг на берегу, где в котле варилась похлебка для рабочих. — Сейчас!

Через мгновение она подбежала с деревянным ковшом, из которого валил пар.

— Ленты сюда! — скомандовала я, и Элайджа бросил охапку луба в кипяток. — Держи их там, пока я не скажу.

Пока луб размокал, мужики подали две ровные, очищенные от сучков палки. Я быстро примерила их по бокам ноги.

— Короче! — бросила я, и один из мужиков, не говоря ни слова, отхватил лишнее топором.

Все было готово. Я выхватила из ковша первую горячую, податливую ленту.

«Профессор, надеюсь, вы были правы».

— Теперь молчите и не мешайте.

И началась та самая работа. Быстрая, точная, выверенная до миллиметра. Я оборачивала размягченные ленты вокруг ноги и палок, туго, внахлест, формируя жесткий корсет. Они облегали конечность, как вторая кожа, повторяя каждый изгиб. Я фиксировала голеностоп, подколенную ямку, следила, чтобы не было пережатий. Это уже была не первая помощь.

Это была ювелирная работа ортопеда, выполняемая под открытым небом грубыми подручными средствами. И каждый в толпе, затаив дыхание, чувствовал это.

— Что она делает? — прошептал кто-то. — Колдует?

— Смотри, как лента вяжет... Словно живая...

Я не обращала внимания, поглощенная процессом. Последнюю ленту я закрепила, заправив конец. Оставалось ждать, пока луб высохнет и превратится в твердый, неподвижный панцирь.

Именно в этот миг на дороге показался крытый экипаж, запряженный парой гнедых лошадей. Он подкатил к толпе, и из него поспешно вышли двое. Лекарь из поместья, которого я узнала по дородному сюртуку и кожаному футляру в руках, и его спутник – худой, аскетичного вида мужчина в темном, простом, но качественном суконном плаще. Священник.

Лекарь, Мастер Оливер, как звали его в округе, быстрыми шагами подошел к пострадавшему, с ходу оттеснив стоявших рядом. Его лицо было маской профессионального безразличия.

— Что тут у вас? — начал он, но голос его оборвался, когда он увидел мою работу.

Он молча, не веря, обошел Якоба. Присел, внимательно осмотрел жгут. Потом перевел взгляд на шину. Его пальцы, холеные и мягкие, осторожно провели по затвердевающему лубу. Он нажал. Конструкция не поддалась. Идеальная фиксация.

Я видела, как в его глазах, умных и пронзительных, сменилось несколько эмоций: раздражение, удивление, и наконец, холодное, профессиональное изумление, смешанное с нескрываемой завистью. Он понимал. Он понимал, что эта «деревенская дурочка» сделала то, что спасло парню ногу, а возможно, и жизнь. И сделала это так, как он, с его грубыми пилами и ампутациями, сделать бы не смог.

— Кто... — он откашлялся, зная ответ, и его голос прозвучал хрипло. — Кто это наложил?

Все взгляды молча уперлись в меня. Я поднялась с колен, чувствуя, как дрожат ноги от перенапряжения, а руки в крови до локтей.

— Я, — просто сказала я.

Тут же вперед выступил священник. Его лицо было бледным и напряженным, глаза, как два уголька, жгли меня с головы до ног.

— И что же мы видим? — его голос был тихим, но он резал слух. Он обращался ко всей толпе, поднимая руку в красноречивом жесте. — Юную деву, коей надлежало бы в смирении и молитве проводить дни свои. А она... она возится с плотью, с кровью, со смертью. Руки ее в грехе, а взор... взор дерзок. Скажи нам, дитя, чьей силой ты совершила сие? Кто научил тебя отвращать острие косы Господней? Не темным ли знанием, что не от Света, а от тьмы преисподней?

Толпа зашепталась. Слова пастора падали на благодатную почву суеверия и страха. Они видели чудо, а он назвал его колдовством. И в его устах это звучало так убедительно.

Мастер Оливер стоял, будто на раскаленных углях. Он смотрел то на безупречную шину, то на меня, то на священника. Профессионал в нем боролся с прагматиком, ревнивым от успеха самоучки.

— Пастор Лоренц... — начал он осторожно. — Юноша жив. Кровотечение остановлено...

— Жив? — перебил священник, и его тон стал еще острее. — Или же его душа теперь отягощена вмешательством в Промысел Божий? Кто мы такие, чтобы оспаривать волю Всевышнего? Болезнь, смерть – они ниспосланы для очищения и смирения! А сия... девица... — он бросил на меня уничтожающий взгляд, — своим «искусством» сеет семена гордыни и отступничества!

Он повернулся к толпе, разводя руками.

— Остерегайтесь, чада мои! Исцеление плоти, дарованное не через молитву и смирение, а через неправедное знание, есть исцеление ложное! Оно губит не тело, но душу!

В толпе поднялся ропот. Люди смотрели на меня уже не с благодарностью, а со страхом и подозрением. Я видела, как бабка Марта, пробившаяся к переднему краю толпы, схватилась за сердце, ее лицо вытянулось от ужаса.

И тогда заговорил Мастер Оливер. Он сделал шаг вперед, между мной и священником. Его голос прозвучал громко, властно, с позиции эксперта.

— Успокойтесь, добрые люди! — он поднял руку. — Пастор Лоренц прав в главном: врачевание – удел посвященных. Но... — он сделал паузу, его взгляд скользнул по моей шине, и в глазах мелькнуло то самое, неистребимое любопытство ученого, столкнувшегося с необъяснимым феноменом, — в данном случае... был применен метод, грубый, конечно, и.. не одобряемый официальной медициной, но, по счастливой случайности, не нанесший вреда. Юноша жив. И его нога... имеет шанс.

Он повернулся ко мне. Его взгляд был тяжелым, испытующим.

— Девушка. Ты спасла ему жизнь сегодня. Но запомни: в следующий раз, когда случится подобное, — его голос стал жестким, — беги не помогать. Беги за мной. Поняла? Твое место – не здесь.

Он не кричал о колдовстве. Он просто указал мне мое место. Указал его на глазах у всей деревни. Он принизил мой успех, списал его на «счастливую случайность», но при этом забрал его себе, как неоспоримый факт. Это было унизительно. Это было по-умному.

Я стояла, промокшая, в крови, с дрожащими руками, и смотрела на него. Гнев, жгучий и беспомощный, подкатил к горлу. Я спасла человека! А они... они видели в этом только угрозу своему авторитету, своей вере, своему спокойному миру.

— Мое место, мастер Оливер, — сказала я тихо, но так, чтобы слышали все, — там, где больно и где я могу помочь. А помогать я умею. Вы сами это видите.

Я не стала ждать ответа. Развернулась и, отталкивая онемевших от такой дерзости соседей, пошла прочь. Спиной я чувствовала их взгляды: испуганные, осуждающие, полные нового, незнакомого страха.

Я только что выиграла битву за жизнь Якоба. Но война за свое место в этом мире только началась. И враги в этой войне были куда страшнее и изощреннее, чем простая грязь и болезни.

Глава 15

(Элайджа)

Стоя за прилавком, я перебирал сети. Не работа, а так, чтоб руки занять. Пальцы скользили по грубой пеньке, сами находили дыры, вязали узлы. И не болели. Совсем не болели!

Я поднял ладони, развернул их. Кожа, конечно, не бархат, шрамы и мозоли никуда не делись. Но она была розовой, живой, а не пылающей красной тряпкой в кровавых трещинах.

Я сжал кулаки, почувствовал привычное напряжение в мышцах, но не тупую, выворачивающую боль в суставах. Аннушка. Ее овсяная слизь, ее мазь с воском... Не колдовство, а наука, как она говорила. Система. Я, человек, привыкший, что все дается тяжким трудом и потом, эту систему смог понять и уважать. Она работала.

Дверь в лавку скрипнула. Вошла старая Гретта, вечно всем недовольная, с лицом, будто уксуса напилась.

— Элайджа, слышал, вчерашнее-то? — начала она, понизив голос до шепота. — Про Якоба-кузнеца?

— Слышал, — буркнул я, продолжая вязать сеть. — Жив парень, слава Свету. Ногу, Аннушка ему спасла.

— Аннушка! — фыркнула Гретта, и ее лицо исказилось гримасой брезгливости. — Слишком уж она возомнила себя знахаркой! Руки в крови, на глазах у всей деревни... Не по-девичьи это. Нечисто что-то. Пастор Лоренц не зря говорил...

Что-то горячее и тяжелое, будто раскаленная болванка, подкатило мне к горлу. Я бросил сеть с таким грохотом, что Гретта вздрогнула.

— А ты помолчи-ка! — мой голос прорвался громовым раскатом. — Сидела бы у себя, да языком чесала! Мои руки, Гретта, двадцать лет болели! Двадцать! Я по ночам от боли не спал, а днем сквозь зубы свистел, когда за сети брался! А она – Аннушка – за неделю сделала так, что я жить снова могу! Больше, чем все ваши шептания да молитвы за всю жизнь сделали!

Гретта отшатнулась, глаза у нее стали круглыми, как у совы.

— Да я всего лишь...

— Ничего ты «всего лишь»! — я вышел из-за прилавка, и она невольно попятилась. — Видишь?! — я ткнул пальцем в свои ладони. — Помнишь, какими они были? А какими стали? Это не «нечисто»! Это чище, чем твои помыслы! Так что коли заболит что, не к шептунье пойдешь, а к Аннушке. Поняла? А теперь марш отсюда! Рыбы тебе сегодня не будет.

Она, что-то бормоча, пулей вылетела из лавки. Я стоял, тяжело дыша, сердце колотилось как бешеное. Черт, да я ее чуть не прибил, старую каргу. Но как они смеют? Как они смеют на нее, на Аннушку, грязь лить? Она, которая тут одна во всей деревне с мозгом в башке и с золотыми руками!

Я уже собирался завершать дневные дела, когда ко мне примчался запыхавшийся сын кожевника, Ларс.

— Элайджа! Мать послала... у сестренки живот скрутило, плачет, бедолага... Не знаем, что делать!

Раньше я бы головой покачал, посоветовал отвар какой-нить. Но сейчас мозг сработал иначе.

— Ступай к Аннушке, к Марте, — коротко бросил я. — Быстро! Скажи, я послал. Она тебе травок нужных даст. Слушай, что скажет, и не спорь! Понял?

— К.. к Убогой? — растерянно прошептал парень.

Искра гнева снова ткнула меня под ребро.

— Она не Убогая! — просипел я. — Она Аннушка-целительница! Запомни раз и навсегда! Или живот у сестры сам болеть перестанет?

Ларс, не ожидавший такой ярости, кивнул и помчался прочь.

Я остался стоять на пороге. В воздухе пахло грозой, хотя небо было ясным. Не погодной грозой, а человеческой. Слова пастора Лоренца, как ядовитые семена, упали в благодатную почву. И я чувствовал, как они прорастают страхом и злобой.

Вечером, наскоро перекусив, я принялся запирать лавку на ночь. Пора было идти к реке и проверить расставленные с утра сети. Осенняя вода студит руки, но зато налимы в эту пору особенно активны, а утренний улов мог бы порадовать и Аннушку, и пару-тройку самых щедрых покупателей.

Я уже протянул руку к засову, как вдруг дверь с силой распахнулась, и влетел тот самый рыжий забияка, Свенн, сын пасечника, уже здоровый после лечения Аннушки...

— Дядя Элайджа! Беда!

— Успокойся, парень, дыши. Что случилось?

— Они... они к дому Аннушки идут! С вилами и палками! Говорят, она ведьма, что навела порчу на скотину у Хенрика! Что корова сдохла из-за нее! Это Алрик и его братья, они с вечера в таверне сидели, настраивали всех!

Ледяная волна прокатилась по моей спине. Алрик – отпетый громила, вечно ищущий, на кого бы сорвать зло. И он как раз из тех, кто внимал каждому слову пастора.

Я не думал. Не вспоминал. Тело само рванулось в действие.

— Беги к отцу! — крикнул я Свенну. — Скажи, чтобы шел с рогатиной! Быстро!

Сам я схватил свой тяжелый рыбацкий багор, что всегда стоял у двери. Не самое изящное оружие, но против пьяной рвани самое то. И побежал.

Ноги, привыкшие к качке на лодке, сейчас несли меня по темной деревне с такой скоростью, что ветер свистел в ушах. В горле пересохло, сердце колотилось о ребра, как молот. Только бы успеть. Только бы не опоздать.