Повелитель удачи

И в тот же миг воспоминание растворилось, словно его никогда и не было. Оно исчезло так же бесследно, как дым от свечи, которую задули. Вместе с ним ушла и та мысль, которая только начала зарождаться в его голове, — кто были те люди, зачем они приходили, зачем принесли эту корзину.

Сайлас моргнул, возвращаясь в реальность. Он стоял у двери кабинета, положив руку на ручку. За его спиной стоял гул голосов, смех кредиторов и радостный голос мэра. Перед ним стояла Сенра, которая смотрела на него с тем же испугом, что и в начале разговора.

Взгляд скользнул к мэру — тот уже разговаривал с кредиторами о поставках инструментов. Затем он перешёл на Феликса, который всё ещё разглядывал кристалл через увеличительное стекло. А затем — на Сенру, которая стояла у стены, вжавшись в неё спиной.

Понимание пришло тихо — история повторяется. Он понял, что его никто не слушает и вряд ли услышит в ближайшее время.

— Опять, — тихо сказал он, почти про себя.

Он развернулся и вышел. Дверь за ним закрылась с глухим стуком, отрезав его от гула голосов в кабинете.

С того дня прошла ровно неделя, и за это время в городе ничего не изменилось к лучшему.

О провале Сайлас узнал не от мэра — тот, как всегда, избегал плохих новостей. Старший рабочий пришёл в мэрию рано утром, ещё до открытия, и потребовал, чтобы его провели к помощнику. Сайлас сидел в своём кабинете, разглядывая очередную стопку неоплаченных счетов, когда дверь распахнулась и на пороге появился тот самый бригадир с раскопок — в грязных сапогах, с лицом, обветренным до красноты.

— Там больше ничего нет, — сообщил он без предисловий.

Сайлас медленно поднял голову от бумаг, которые держал в руках.

— В пещере, — уточнил бригадир, словно Сайлас мог подумать о другом месте. — Первые два дня мы выносили кристаллы горстями. На третий день их стало меньше — мы находили их поштучно. К четвёртому дню рабочие находили всего по три кристалла за всю смену. А вчера пещера оказалась совершенно пустой — мы облазили каждый угол, каждый лаз, но везде был только голый камень, без единой трещины или прожилки.

— И ещё... маг, который приезжал смотреть кристаллы, сказал, что большая часть из них — обычные камни, без магии. Говорит, такие в любой речке можно найти. Только те несколько штук, что дочь мэра принесла ему, оказались настоящими. А большая часть того, что осталась в пещере — обычный мусор.

Он бросил на стол небольшой мешочек. Внутри лежало всего четыре кристалла, которые выглядели тусклыми и потрескавшимися — они ничем не напоминали те светящиеся камни, что Сенра принесла неделю назад.

— Это всё, что осталось, — сказал бригадир. — Мы вынесли всё, что было. Пещера оказалась настолько маленькой, что в ней едва могли поместиться два человека. Всего кристаллов в ней было от силы на два обычных подноса, и те уже вынесли.

Четыре тусклых камня лежали перед ним. Сайлас смотрел на них и чувствовал, как внутри разрастается пустота. В памяти всплывали горящие глаза мэра неделю назад, когда он держал в руках светящийся кристалл. Как банкир менял тон, услышав о возможной прибыли. Как строитель обещал предоставить рабочих. Как Феликс рассматривал кристалл через лупу, словно видел в нём ответ на все вопросы.

— Мэр уже знает об этом? — спросил он.

— Я к нему и шёл, — бригадир вытер лоб рукавом. — Но дворецкий не пустил. Сказал, господин мэр занят и никого не принимает.

Сайлас коротко кивнул. Он знал, что мэр «занят». Мэр всегда был «занят», когда новости оказывались плохими.

— Оставьте кристаллы, — попросил он. — Я сам передам ему эту новость.

Дверь за бригадиром закрылась, и когда шаги стихли в коридоре, в кабинете повисла тяжёлая, плотная тишина. Сайлас взял один из кристаллов, повертел в пальцах — камень был тусклым, почти мёртвым, без того чуть заметного волшебного свечения, что было неделю назад. Совсем не тот волшебный камень, который заставил кредиторов забыть о долгах.

Он положил кристалл обратно в мешочек и убрал его в ящик стола. Потом достал чистый лист бумаги и начал составлять список — долги, которые мэр набрал за неделю, пока все верили в кристальную пещеру. Новые инструменты, которые уже оплачены, новые рабочие, которые уже наняты, новая экспедиция, которая уже начата, и новые обещания, которые уже раздали кредиторам.

Список занял две страницы. Но Сайлас понимал, что это лишь начало гораздо более длинного перечня проблем.

Толпа собралась перед домом мэра к девяти утра. Из окна кабинета в мэрии открывался вид на площадь — тёмное пятно, которое росло с каждой минутой. Первыми на площади появились кредиторы, уже не раз посещавшие дом мэра — банкир в своём неизменном дорогом костюме, поставщик утвари с красным лицом, строитель с папкой бумаг. Вскоре к ним присоединились рабочие, которых мэр нанял для раскопок в пещере — человек двадцать, в грязных рубахах, с лопатами на плечах. А затем подошли и простые горожане, которые успели вложить свои сбережения в «новый проект мэра Келла».

Сайлас захлопнул окно, но крики всё равно доносились сквозь стёкла.

— Мэр! Выходите! — Вы обещали кристаллы! Мы не видели ни золота, ни камней! — Только новые долги!

К полудню, когда стало ясно, что мэр не выйдет, толпа стала неуправляемой. Кто-то начал стучать в парадную дверь дома мэра. Кто-то швырнул камень в окно первого этажа — стекло разлетелось с сухим треском, и толпа завыла одобрительно. Дворецкий забаррикадировался внутри и не открывал. Мэра нигде не было видно — ни в окнах, ни на балконе, ни у парадного входа.

В стороне, прижимая к груди коробку с прибором, стоял Феликс. Он не кричал вместе с толпой, не стучал в двери и не швырял камни в окна. Он смотрел на дом мэра с тем же выражением, с каким смотрел на кристаллы неделю назад — с тревогой, которую никто не хотел замечать.

Сайлас подошёл к нему и встал рядом.

— Ты знал, — сказал он. Скорее горькое утверждение, чем вопрос — и ответа оно не требовало.

Феликс не стал отпираться.

— Я понял это ещё тогда, в кабинете — пещера была слишком маленькой, — признался он тихо. — Но все уже загорелись — мэр, кредиторы, рабочие. Если бы я сказал, что кристаллов хватит на неделю, меня бы не послушали. Как не послушали про носителя.

Сайлас смотрел на толпу, которая колотила в двери дома мэра.

— Где мэр? — спросил он.

Феликс покачал головой, давая понять, что тоже не знает, где находится мэр.

— Не знаю. Дворецкий говорит, что мэр не выходил из дома со вчерашнего вечера. Но все окна на втором этаже тёмные, и никто не отзывается на стук.

Внутри Сайласа что-то оборвалось — он понял, что мэр действительно сбежал, даже не попытавшись защитить город от последствий своих авантюр. Он посмотрел на второй этаж дома — на окно спальни мэра, на окно детской Сенры. Оба оставались тёмными и безжизненными, как будто в доме уже никого не было.

— Он сбежал, — сказал Сайлас, и в голосе его не было сомнения.

Феликс промолчал, но в этом молчании было согласие — он тоже знал, что мэра уже нет в городе.

Это произошло за несколько часов до рассвета, когда город ещё спал и не подозревал о крахе, который должен был разразиться на следующий день. Мэр, однако, уже знал всё наверняка — бригадир всё-таки пробился к нему накануне вечером и выложил правду — кристаллы кончились, пещера оказалась пустой, а рабочие ушли ни с чем. Этого известия оказалось достаточно, чтобы он лихорадочно набивал саквояж.

Движения его были быстрыми, почти механическими — он собирал вещи в спешке уже не в первый раз, и каждое движение было отточено до автоматизма. Сначала он взял с каминной полки серебряную рамку с портретом Сенры — её единственное детское фото, где она ещё совсем маленькая, и сунул её во внутренний карман пальто. Потом снял с книжной полки небольшую шкатулку, в которой лежали напоминания о его настоящих достижениях — позолоченная печать с первого года его правления, когда он выиграл спор с городским советом о строительстве ратуши, и несколько медалей, которые он получил за организацию ярмарки.

Каждое из этих достижений было отделено от других годами неудач и провалов, но он помнил каждое из них — они были его доказательством того, что он всё-таки умел добиваться своего. Женитьба на Амелии тоже казалась ему достижением, которое потребовало множества попыток, и он держал в шкатулке засушенный цветок с их свадьбы. Он положил шкатулку на дно саквояжа и накрыл её парой рубашек. Всё остальное, что он брал с собой, было именно таким — вещами, которые доказывали, что его идеи когда-то работали. Вещами, которые помогали ему верить в то, что следующая попытка обязательно станет успешной.

Он застегнул замки, поднялся и подошёл к зеркалу. Смотрел на своё отражение и на мгновение замер — осунувшееся лицо, дёргающийся глаз, седина, которой стало заметно больше за последнюю неделю.

«Неужели это всё делают с человеком? — подумал он с искренним удивлением. — Неужели неудачи настолько меняют лицо?»

Но удивление длилось недолго. Он усмехнулся собственному отражению, поправил воротник рубашки и отвернулся от зеркала. Неудачи были частью его жизни, они приходили и уходили, как бури над городом. Он привык к ним, как привыкают к переменчивой погоде. И он не собирался отказываться от своего метода — рано или поздно одна из попыток должна была сработать.

Детская комната Сенры находилась в самом конце длинного коридора второго этажа. Он шёл тихо, стараясь не скрипеть половицами, но дерево, старое и рассохшееся, всё равно отзывалось на каждый шаг. Дверь в детскую оказалась слегка приоткрыта, и из щели пробивался тусклый свет. Внутри горела свеча в матовом колпаке, ночник, который Сенра не гасила с тех пор, как ей исполнилось шесть лет.

Сенра не спала — сон будто обходил её стороной в эту ночь. Она сидела на кровати, обхватив руками колени, и смотрела на дверь немигающим взглядом. Казалось, она заранее знала, что он придёт этой ночью, и терпеливо ждала его появления.

Порог детской стал границей, которую он не решался переступить. На короткое мгновение он хотел просто развернуться и уйти, не прощаясь и не объясняя ничего. Но что-то удержало его на месте — возможно, свет ночника, а может быть, взгляд дочери, который был слишком спокойным для ребёнка.

— Сенра, — сказал он, и голос его прозвучал тише, чем он хотел. — Папе нужно уехать.

Она не стала спрашивать, куда он собирается и зачем ему уезжать посреди ночи. Она смотрела на него так, будто уже знала все ответы.

— Надолго, — продолжил он. — Возможно, очень надолго. Я не знаю, когда вернусь. Но я вернусь. Обещаю.

Сенра продолжала молчать, и в этом молчании было больше понимания, чем в любых вопросах.

— Только не жди меня каждый день, — сказал он, и в голосе его прорезалась та самая интонация, которой он пользовался, когда говорил о проектах — интонация человека, который верит в то, что говорит, даже когда знает, что это неправда. — Живи своей жизнью. Учись. Гуляй с друзьями. И... — он запнулся, подбирая слова, — не приноси в дом больше ничего из своих игр. Ничего. Ни кристаллов, ни цветов, ни камней. Слышишь?

Она медленно кивнула, и этот кивок был единственным ответом, который она могла ему дать.

Мгновение затянулось до бесконечности — время словно остановилось в этой маленькой комнате, наполненной тишиной и недосказанностью. Потом он шагнул вперёд, наклонился и поцеловал её в лоб. Его губы были холодными — такими же холодными, как предчувствие того, что он больше никогда не вернётся.

— Будь счастлива, — сказал он. — Это единственное, что я прошу.

Он выпрямился, повернулся и вышел. Дверь детской закрылась за ним с тихим щелчком.

Ступени чёрной лестницы скрипели под ногами, и каждый звук казался неестественно громким в ночной тишине. Саквояж был прижат к боку, он старался не задевать стены, хотя узкий проход и без того оставлял мало места для манёвра. Внизу его ждала дверь в сад с замком, который он смазал маслом ещё вчера, готовясь к этому побегу. Сад был тёмным и тихим, пахло от него мокрой землёй после ночного дождя. Забор оказался невысоким, каменным, с осыпающейся кладкой. Он перемахнул через него легко, почти не зацепившись полой пальто.

Выйдя на улицу, он остановился на мгновение и оглянулся на дом, который ещё недавно был его крепостью. На втором этаже горело одно окно — окно детской. Сенра всё ещё не спала. Она смотрела на улицу, на тёмный сад, на пустое место у забора, где только что стоял её отец.

Ручка саквояжа впилась в ладонь, и он сжал её так сильно, что побелели костяшки. Там, наверху, горел одинокий свет, который он оставлял за спиной. Он не знал, увидит ли его снова когда-нибудь.

— Ещё одна попытка, — прошептал он, и в шёпоте его не было ни раскаяния, ни боли. Только та самая упрямая, неутомимая вера, которая гнала его вперёд все эти годы. — И снова мимо. Но в следующий раз точно получится. Должна же выстрелить, правда?

Он резко развернулся и зашагал прочь, стараясь не оглядываться на свет в окне дочери. В сторону леса, в сторону столицы, в сторону неизвестности, которая уже не пугала его, потому что он привык к ней, как привыкают к хронической боли — не замечая, пока она не становится невыносимой.

Быстрые шаги уносили его всё дальше от дома, от города, от всего, что он когда-то строил. Он оставлял за спиной дом с выбитым окном, толпу кредиторов, которые утром обнаружат пустые комнаты, дочь, которая не будет ждать его каждый день, и город, который он обещал сделать великим.

Впереди была дорога, а за ней — новая идея и новый шанс, который, как он верил, на этот раз обязательно сработает.