Книга Я РАТУ. Акт первый. Нулевые структуры - читать онлайн бесплатно, автор Ощепк Сергеич. Cтраница 25
Я РАТУ. Акт первый. Нулевые структуры
Я РАТУ. Акт первый. Нулевые структуры
Оценить:

Рейтинг: 5

Я РАТУ. Акт первый. Нулевые структуры

— Долго падаем; значит, выберемся наверх, — сказал кто-то из пассажиров.

— Сколько даётся времени на спуск? — спросил кто-то.

— Зависит от того, как вы ощущаете время, — сказал третий пассажир.

— Времени в действительности всегда избыток, — сказал четвёртый.

— Вы боитесь? — спросил третий четвёртого.

— С операторами грузовиков ничего не происходило.

— Это частичный ответ.

Разговор затух. Клогть, как, наверное, и все находящиеся в лифте люди, подумал какое-то время об операторах грузовиков. А потом они прибыли.

Обстановка в поезде была роскошной. Даже Клогть – не обделённый ни вкусом, ни соответствующим жизненным опытом – был удивлён. Остальные и вовсе ходили, задрав головы к высокому потолку и разинув от восторга рты.

Перегородок в вагонах не было. Место было общим, как в пригородных поездах. Эти вагоны были раза в два шире и выше, поэтому пространственно было больше похоже на общую палубу морского парома. С поправкой на роскошь. Но формат посадки сохранили традиционный – по четыре человека в компартменте. Двое садились против двоих. Клогтю «достались»: скромный молодой человек, дама-абориген (в летах), а также какой-то мутный тип лет под сорок.

В лифте Клогть ехал с другими людьми, но и здесь прозвучал тот же мотив:

— Вы боитесь? — спросил молодой человек. Вопрос не был адресован конкретно Клогтю, но так как именно Клогть сидел напротив, он счёл нужным ответить. Он просто повторил услышанное прежде:

— Первые исследователи ходили. И с операторами грузовиков ничего не происходило.

— Но их было мало. И они двигались медленно.

Клогть подумал, что нельзя исключать и целенаправленную накачку людей тревогой. Тут его пронзила мысль, что, возможно, оппоненты – на шаг впереди. Что всё им известно про транспортные возможности тоннеля. Что они предвидели такой ход с прибытием-сюрпризом. Но он тут же взял себя в руки.

— Думаю, здесь на многих действует некая особая форма клаустрофобии, — сказал Клогть. — Непосредственно ничего не жмёт, но разум понимает всю необычность ситуации. И протяжённость тоннеля, и глубину. Впрочем, возможно, это просто реакция именно на глубину. Пока здесь давление повышенное атмосферное, и вы чувствуете это. Как поедем, заработают вакуумные насосы – оно снизится.

Молодой человек помялся, поёрзал на своём кресле. Ему было некомфортно.

— Беспокоитесь о тех, кто остался наверху? — посочувствовал Клогть.

— И да, и нет. Они даже не наверху. Они на континенте. Я ж на вахту сюда приехал. Жора и Лора у меня. Маленькие совсем. С братом остались, с близнецом моим.

— Что ж он не поехал на вахту вместо вас?

— Ему сложней было сорваться с места, он клерк.

— А вы? — спросил Клогть.

— Я семинарист.

— Семинары проводите?

— Нет. По духовной линии…

— Ах, извините. Понял.

Клогтю стало очень неудобно. К счастью, тут принесли закуски – в качестве компенсации за длительное ожидание. Это всех отвлекло. Сэндвичи из очень свежего белого пресного хлеба с телятиной и маслом и крохотные пакетики молока. Чуть позже принесли бутилированную воду.

Семинарист, стараясь справиться со своей нервозностью, рассказывал что-то о невозможности изменить свою жизнь, о том, что, будучи запертым в своей собственной рутине, он находится в самой крепкой из всех возможных тюрем. Такого рода обычные стенания. При этом он не ел.

— Вы сэндвич свой будете? — спросил его мутный тип.

— Нет… знаете…

Тут тип сожрал еду семинариста в один миг.

— Самое жуткое – что это навсегда, — сказал семинарист.

— Что навсегда? — не понял Клогть.

— Катастрофичность, растянутость. Мы ожидаем быстрых событий: землетрясения, урагана, извержения. Но будет медленная пытка неопределённостью. Поколения будут жить, зная, что всё слабеет, что компас врёт всё сильнее.

— Кровавая побочка грызни богов? — предположил Клогть.

— Не знаю насчёт богов, — ответил семинарист, — но кто-то всё запутал настолько, что финал предрешён.

Подключился мутный тип:

— Просто кончился хрон Брюнеса. Магнитное поле будет перестраиваться тысячу лет. Не нойте.

— Я ж иносказательно про компас, — вздохнул семинарист. — И это не дар реки Леты, а банальная утрата смысловой преемственности. Сознательное обнуление в условиях неизбежности краха…

Головы всех четырёх людей в компартменте резко дёрнулись. Ощущение было странным из-за беззвучности. Клогть ожидал каких-то объявлений по интеркому, каких-то торжественных слов о дистанции, о скорости. Но нет: поезд просто тронулся и поехал.

⁂

Клогть умом понимал, что в мире может быть что-то такое, чему в его опыте нет ни малейшего отзвука.

Понимание это не помогло ему, когда Новое стало наступать.

Они – всей разноликой толпой в 1700 душ – протыкали сейчас тело планеты с великой энергией. Поезд был словно молниеносный язык змеи, ринувшийся в новое для человека пространство.

Атомы Гейи и Тейи чередовались за окном. Поезд летел мимо них с дикой скоростью, индуцируя в них Воспоминания.

Бог Мардук одолевал первозданный хаос Тиамата по миллиону раз в секунду. Он разрубал её тело пополам, снова и снова.

Он месил руками неровную земную твердь и ровный небесный свод.

Как это мило – быть оппонентом такого крупного существа!

Клогть таял.

Лицо его вдруг сделалось само собой очень важным.

«Как сказать ему?» — думал Клогть о своём лице. — «По всему, по мундиру, по шляпе видно, что ему не надо говорить. Бес его знает, как это сделать!»

Клогть начал покашливать, и ему вдруг стало стыдно. За всех сразу. Стыдно и страшно. Мысли его смешивались. Их стало много.

Тётка напротив наклонилась вдруг к нему и заговорила:

⁂

«Я ничего не помню из периода болезни, — говорила она. — Когда я пришла в себя, я была ужасно худая».

Она продолжила:

Дядя-Игрок не появлялся. Он вообще больше не появлялся.

И ещё – люди стали какие-то другие. Да что там люди! Одежда стала другая. Ткани стали противными на ощупь. Ковры потеряли свою глубину и уют. Вишнёвые конфеты стали невкусными. Почти всё стало невкусным. Сколько я ни просила принести мне сигаретных конфет, мне отказывали. Даже не понимали, чего я хочу. Наверное, дело во мне, заключила тогда я.

А вот дядя Николай пришёл, пока я была в госпитале! Он был единственный, на ком одежда была та же, привычная. Те же смешные гетры и ботинки чуть разных цветов: коричневый и чуть-чуть зелёный.

Я чувствовала, что не стоит его спрашивать про дядю-Игрока. А сам он тоже эту тему не затрагивал. Он говорил что-то о передаче меня от силы к силе.

— А что такое сила? — спрашивала его я.

— Ты была в церкви? — спрашивал он в ответ.

Я говорила, что нет, и он тогда рассказывал, что очень сильные люди не хотят ходить в церковь вместе со всеми. И поэтому они строят себе церкви отдельные, чтобы туда могли ходить только избранные. И те, кто в этих церквях прибирал всё к рукам, те… тот и был, значит, силой.

— Прибирался – это значит «делал уборку»?

— И это тоже, милая Аделаида, — улыбался мне дядя Николай. — И это тоже.

Я вдруг заметила, что дядя Николай говорил не так, как все. Наверное, это я повзрослела. Например, вместо «позвольте спросить» он говорил: «я помешаю». И дальше уже «мешал», то есть спрашивал. Он, кстати, тоже очень-очень повзрослел. Ещё он говорил, что «Либо ногти чистить, либо строить. Либо маникюр, либо космос».

⁂

Теперь говорила не только тётка – ей подпевал и поддакивал семинарист.

Клогть знал, что от них совершенно невозможно отделаться. Нельзя встать и не дослушать. Всё равно дослушаешь.

Тётка шептала, а Клогть слушал. Клогть шептал сам, и она тогда слушала. Они слушали сами себя.

Она наклонилась к нему, в ушах у неё были серьги в виде велосипедов.

— Это его голосовая связка. Мы едем по голосовой связке Бога.

Скорость беседы чётко соответствовала потоку тоннеля за окнами.

⁂

Дядя Николай повёл меня тогда на прогулку, — говорила «Аделаида». — Мы, играя на ходу в прятки, выбрались из госпиталя и пошли.

Помню, мы пускали листики в ручье. Каждый листик был как кораблик. Поток ниже по течению разделялся на два – как язык змеи. Заранее никак не угадаешь, в один рукав уплывёт кораблик или в другой. После развилки мы поставили запруды, чтобы кораблики не покидали нас насовсем.

Дядя Николай сказал: «Пусть те, что ушли вправо, будут для этой меня, а те, что влево – для другой меня». Мне не очень понравилось, что нужно делиться с какой-то «другой я». Тогда он сказал, что часть будет кораблями, а часть – судами. Я спросила: «Какая разница?»

Он ответил, что суда возят кофе и масло, а корабли возят пушки. Я сказала, что так ещё хуже. Дядя Николай сказал, что мне не угодишь.

А к концу прогулки ручей замёрз. Промёрз до дна. Дядя Николай показал мне тогда всю вилку ручья. Это был огромный кусок льда. Он вынул его из русла целиком. И воткнул в сугроб. Тот стал торчать как язык змеи, пытающейся выползти из-под земли. Дядя Николай сказал:

— Конец водоразделам. Как языком слизало все различия! Недостаток энергии объединяет.

Я была в восторге. Дядя Николай это приметил и сказал, что ещё и не такое мне покажет, раз уж мне понравилось.

И он показал.

— Пошли, — сказал он. — Я нашёл приманки.

— Какие, — спросила я, — приманки?

Мы побродили по окрестностям, пока не заприметили змею. Обычную, не ядовитую. Дядя Николай изловчился и придавил её рогатинкой у самой шеи.

— Смотри, — сказал он. — Это приманка номер раз.

В его руке было тряпичное колечко. Чем-то пропитанное. Обильно. Так, что маслянистая жидкость блестела на складках ткани. Дядя Николай надел кольцо на хвост змеи.

— Это важно, — указал он пальцем. — Первой идёт приманка последняя, решающая. Поняла?

— Поняла, — мне показалось, что я поняла.

Дядя Николай ещё раз потребовал моего внимания:

— Но это только, если нанизывать приманки на хвост.

— А откуда ещё можно нанизывать, если не снизу? — спросила я.

— Можно было бы накидывать кольца на голову.

— Но ты там держишь палку, — возразила я.

— О том и речь. Порядок здесь очень важен. Всегда начинают с того, что сожрано будет в самую последнюю очередь.

Так он накинул змее на хвост три кольца. Все они пахли по-разному. Третья висела на самом кончике хвоста.

— А сейчас – смотри! — объявил он. И убрал рогатину.

Змея зашевелилась.

Очень скоро она обнаружила на своём хвосте пахучее масляное кольцо.

Поведение змеи резко изменилось. Это, наверное, было что-то для рептилии очень уж желанное. Голова её плясала вокруг тряпицы – то с одной стороны, то с другой. Язык её алчно стрелял в воздух. Вожделение сочилось из каждого движения.

Вдруг она вцепилась сама себе в хвост и начала заглатывать его!

Глубже, ещё глубже. Тут её силы, казалось, иссякли. Непросто, наверное, заниматься самопожиранием. Однако ноздри её приблизились ко второй приманке. И страшное, немыслимое действие продолжилось.

— Вторая много сильнее, — сказал дядя Николай.

Третья приманка была ещё сильнее. Много сильнее. Память подсовывает мне такую картину: мне стало не по себе, а змея быстро самосгинула в точку. Причём в последний момент из уменьшающегося диска её бедного тела ринулись вверх и вниз два луча.

Я думаю, что граница между реальностью и выдумкой лежит где-то ближе к первой приманке.

А потом прогулка закончилась каким-то очередным скандалом среди взрослых. В суматохе он сказал:

— Я им отомщу, милашка.

— За всё, что было? — спросила я.

— За всё, что будет, — уточнил дядя Николай.

⁂

Заговорил и мутный тип. Лицо его стало постепенно очень знакомым.

«Ну какой же это Николай, спрашивается? Николая тут быть не может. Николая бы убила клаустрофобия. Николай и в обычный лифт спокойно зайти не может».

«И что он мне рассказывает, этот якобы-Николай? О чём? О чём он НАМ рассказывает? Об устройстве анализатора фотографий? Как измерить динамику развития липкости Солнца? Зачем придавать анализатору форму граммофона, спрашивается? Чтобы не было лишних ассоциаций со светом?»

Клогтю было так приятно говорить с самим собою!

⁂

Аделаида продолжала:

— Вскоре после этого случая я попала в приют. И дядя Николай тогда исчез навсегда. Наверное, сошёл с ума. Это было хорошо. Потому что поначалу я, конечно, сделала вывод, что я и есть первая приманка, которую мир сожрёт последней. А если дядя Николай заперт в сумасшедшем доме, то всё, что он показывал и говорил – не так уж и ценно.

И ещё: появились другие дети! И это вытеснило всё, что стоило вытеснить. Мне стало хорошо.

Первое, что я помню в приюте – это как меня просили присматривать за самыми маленькими. Мне это очень нравилось, если я не была уже сильно уставшая.

Помню, я брала у будки садовника тачку, в которой он развозил перегной, опилки и всякое другое. У неё было одно колесо, и я научилась ловко лавировать даже по самым узеньким тропочкам. Если мне поручали не более двух малышей, я сажала их в тачку, прямо на остатки земли. Им это очень нравилось. Нужно было следить, чтобы они не вставали в тачке, пока я её катила – иначе можно было опрокинуться.

К несчастью, после одного случая меня сильно наказали и запретили впредь катать малышей. Мы тогда доехали до какой-то общественной детской площадки. Один из карапузов увидел там в песочнице куклу. Он потянулся к ней через бортик, но достать не смог. И я ему её подала.

Он, кажется, решил, что раз я дала – значит, его. Навсегда. В общем, он обнял её и напрочь отказался отпускать. С ней мы и уехали. Оказалось, конечно, что она чужая. Когда взрослые перепирались по этому поводу, они повторяли «из-рук-в-руки, из-рук-в-руки», «право», «навечно».

Это был лишь один из череды моих конфликтов с администрацией (всегда ненавидела это слово за «страцию», как, впрочем, и саму администрацию). Вот был ещё случай. Раз в полгода нам выдавали новые носки. По дюжине. Один раз я пришла за ними последней. Получила. Пересчитала.

— Тут десять, — говорю. — Не дюжина.

— Нету больше, ты последняя, — отмахнулась кастелянша. — Ну это и есть дюжина. Примерно.

Я очень удивилась, поэтому сразу выпалила, не подумав о последствиях.

— Что же в этом примерного? Такой пример не подают. Тут не дюжина, как надо, а всего десять.

Последствия не заставили себя ждать, конечно же. Я получила шесть пар.

⁂

Лицо семинариста колыхалось. Лицо семинариста становилось пастором.

«А почему семинарист так похож на бывшего охранника Аделаиды? Что это за шутки?»

— Кто это? Кто вы? Ты Аделаида?

— Какая я тебе… нам… Аделаида?! Хотя да, я Аделаида.

«Мы станем строем, мы станем роем», — пели другие пассажиры.

— Когда быстро летишь, и когда много людей, и когда много энергии, то…

— То бог становится способным на ложь!

— Боги не лгут.

— Они не лгут лишь потому, что ограничены в силах.

— Мы дадим им силу.

— Мы дадим им силу!

⁂

День, с которого «всё пошло не так», — говорила Аделаида, — протекал так:

Рано утром приказали зайти к завхозу. В кабинете его на полу в ряд стояли туфли. Одинаковые по фасону, но разных размеров. Под каждой парой мелом был написан размер. Число. Девочки заходили туда по очереди. Мерили туфли, подбирали свой размер, записывали нужный в журнале у завхоза. Тот сидел рядом и занимался чем-то своим. Ему было всё равно.

Ну я и записала. Только не свой размер, а цифирь на пять побольше. Это не было глупостью или капризом. Решение было вполне рациональным. Дело в том, что накануне вечером нам показывали телепередачу про клоунов. И мне приглянулись ботинки-мухобойки. Судя по тому, что происходило на экране, ботинки эти увеселяли жизнь. Поэтому в кабинете завхоза я решила, что глупо не использовать так удачно подвернувшийся шанс заполучить пару обуви, в которой будет что-то помимо практичности.

Вся первая половина дня прошла в ожидании – туфли должны были прибыть к вечеру. Сегодня я выразилась бы так: это был leitmotif.

Я играла как обычно в песочнице, но как-то фоном. Без вовлечения. Была ведомой. Девочка, лица и имени которой я теперь не помню, предложила поиграть в «виселицу». Игра в той нашей среде популярная. Нехитрая конструкция из пяти палочек – и тут же пара-другая песочных «куличиков» в форме могилок. Ничего особенного.

Весёлых туфель я в тот день не получила.

К вечеру обнаружились сразу две странности. Одна поменьше, другая – побольше.

Меньшей оказалось то, что размер выданных мне туфелек был нормальным. В пору. Смешно шлёпать длинными носками не получилось бы. Что ж: немного грустно, но объяснимо. И даже закономерно. Нашлись люди, помимо равнодушного завхоза, которые удалили сбой в ткани реальности нашего приюта.

Большее же отклонение от нормы объяснить не так просто. Оно состояло в том, что мой «лейтмотив большого размера» перекочевал каким-то образом на песочную игру. На вечерней прогулке все увидели, что игрушечное кладбище наше могло похвастаться тысячами могилок, простираясь не только за пределы песочницы, но и ограды приюта. Если бы взрослые сочли мою вину в этом инциденте возможной, меня бы наказали. Но этого не произошло. Возможно, расползание могилок ограничили двое мужчин, силуэты которых постоянно маячили за оградой. Они как будто только и делали, что следили за тем, чтобы ничто и никто не уполз наружу без их ведома.

⁂

Остановка! Поезд прибыл!

«Вот хорошо!» — сказали все.

Они помнят Мону на одну тысяча семисотую. Они – mesh.

Это хорошая дуга.

Приехали мы-оно – все абсолютно одинаковыми на наши лица.

О благословенный рой!

«И пашпорт давно был написан на имя других».

«Так, он, точно он!» — говорил кто-то. — «Вот и прыщик, где был».

Они все покачали головами: «Нет, нельзя. Вы уж лучше так оставайтесь, как есть, потому что можно сделать ещё хуже. Оно конечно, отставить вас друг от друга, поди, и можно; я-мы… мы бы, пожалуй, вам сейчас отставили; но мы вас уверяем, что это для вас хуже».

Поколения богов сменяют друг друга насилием и обманом.

Они пожирают своих детей, дабы избежать исполнения пророчеств.

Новое деет лишь в отсутствие знания о замысле прежних.

О свобода в неведении!

О Праздный Творец, умывающий руки из-за собственной некомпетентности.

Мы внутренне чувствуем себя, как «оно».

Как много криков!

Остатки Клогтя понимали, что ищут сейчас Клогтя. Но они не могли помочь ищущим, ибо ищут-то Клогтя. А что это для него, для них значит? Одна тысяча семисотых… тая… воспоминания. Какого-то воспоминания. Да и «он» ли он? Скорее, «оно». Да, я оно. Оно.

— Они все тронутые! — орали Иные.

— Они все на одно лицо! — кричали Внешние.

«Посёлок пусть ставят на месте городка. Того, разбитого потопом в горах. Разбитого потопом. Потопом».

«Щиты модульные грузите. Этих – в автобусы. Ночью рейсы. Ночью, говорю!»

⁂

«Мы станем ими. Мы будем разные». Оно чувствовало уже начавшуюся диссипацию. Уже расползалась Личность. Но кто будет ожидать, что рассыпется эта ваза на старые кусочки? Мы-я-оно этого ожидать не можем. Не хотим. И не видим смысла. Правда, одна тысяча семисотая доля старого доброго Клогтя? Так ведь?»

❡

§17. На водоразделе

[Год господень 17]

[Баския]

[Ардуша]

❡

Ардуша назначил встречи в кафе. Офиса у него не было. Не по карману. Отель, где он снимал комнату, был непрезентабельным. Приличного лобби в нём не было. В нём вообще не было лобби – стойка невежливого портье и сразу лестница. Лифта тоже не было.

«Пара встреч всего, — думал он. — Разнесу с запасом минут в пятнадцать, чтобы не пересеклись, и всё. Не забыть ещё медикаменты обновить».

А в кафе было прекрасно. Город вокруг был светлым и атмосферным.

Человек пришёл вовремя. На вид – очень сухонький технократ. Мужчины молча поприветствовали друг друга.

— Ну, к делу. Выкладывайте, о чём вы мне втолковывали по телефону.

Ардуша достал из сумки объект. Передал собеседнику. Тот рассмотрел его.

— Окаменевшее дерево? — спросил он.

— Предположительно, — осторожно ответил Ардуша.

— Хм, предположительно. Не ворованное?

Ардуша не ожидал такого вопроса, поэтому вынужден был ответить несколько глупо:

— У кого?

Технически вещь не была украдена. Она была выкопана. С другой стороны, разрешения на раскопки у Ардушы не было.

— У государства, у кого ещё, — неприятно ответил сухарь.

— У этого государства – нет, — твёрдо ответил Ардуша.

— У этого, не у этого, — начал ворчать собеседник. — В лаборатории за задницу схватят меня, а не вас.

— Да там анализов-то, — возразил Ардуша. — Я б такое у нас в НЦСН за полдня провёл. Бесплатно.

— Это где?

— В Сибири.

— Ну вот и езжайте в Сибирь, что вы мне голову морочите.

— Не возьмётесь? — грустно спросил Ардуша.

— Возьмётесь, не возьмётесь. Вы же не делаете встречных шагов.

Ардуша, конечно, понял, что имеется в виду увеличение суммы договора. Лишних денег у него, однако, не было. Да и тип оказался крайне неприятным.

— Ну, тогда извините за беспокойство, — сказал Ардуша.

— «Извините» в карман не положишь.

К этому моменту Ардуша уже внутренне вскипел. Да и голова опять начала болеть. Поэтому он спокойно, тихо и медленно сказал технократу:

— Пошёл на хуй, падла. Вякнешь кому – приедет бригада из Сибири, деревяшку эту тебе в жопу вклинит.

Вселенскую усталость Ардушы, внутреннюю и внешнюю, подделать было нельзя. К счастью, тип с замашками вымогателя расценил этот неповторимый измор в речи сибиряка правильно – как низкую цену своей жизни.

Тип испарился. Ардуша проговорил тихо: «Доктор я, в конце концов, или не доктор? Лечить их тут всех надо».

Он подозвал официанта и попросил ещё кофе, понимая при этом, что голове его будет от этого только хуже. Он знал, что всё равно придётся пить таблетку. «Так что чёрт с ним», — мысленно махнул он рукой.

Когда официант принёс кофе, Ардуша спросил:

— Вы не знаете, почему ваш город так забавно называется?

— Бильбо-то? От латинского «Bellum vadum». Прекрасный брод.

— Прекрасный? Интересно. Спасибо вам.

«И тут Беллона достала, — усмехнулся про себя Ардуша. — Надо же. Омонимом своим дотянулась».

— Bellum – это ещё и «война». Вы знали?

Официант лишь сделал фанерную улыбку и удалился.

«Ни хрена он не знал, — подумал Ардуша. — А про брод знает из туристической брошюры. И я гроша не дам за то, что латинская этимология тут вообще уместна. Одни ублюдки кругом. Необразованные, лживые, жадные ублюдки».

Оставалось только дожидаться следующей встречи и стараться не испортить самому себе день окончательно.

⁂

Следующая собеседница опоздала на семь минут. Дама лет сорока пяти. Наштукатурена. Сумочка в полугодовой бюджет Ардушы.

«Эта никогда не была красивой, даже в свои двадцать», — мгновенно сделал вывод Ардуша.

Они поприветствовали друг друга, и Ардуша мгновенно забыл её имя. Затем она рассказывала минут пять о своих великолепных связях и о том, что ей отрекомендовали Ардушу друзья её мужа.

«Бедный мужик», — подумал Ардуша.

— Вы доктор наук? — спросила она.

— Доктор наук, — кивнул Ардуша. — Хотя в местных реалиях это скорее как три доктора.

— Что вы имеете в виду?

— Нашу докторскую степень получить раза в три сложнее, чем местную.