В дверь постучали. Ни звонка, ни дверного глазка у него не было. Спросить «кто?» просто не могло прийти ему в голову. Он открыл дверь, а там – Беллона.
— Ты охренел? — заявила она с порога. — Ты кому мой жакет отдал?
— Заходи, — проговорил он в усталом каком-то замешательстве. — Продал. Деньги кончились.
Он очень сильно старался не волноваться. Это было чертовски трудно.
Она уселась на кушетку, закинув ногу на ногу. Губки её блестели, ямочки на щеках… Впрочем, о них лучше не говорить. У Ардушы внутри тихонько застонало.
— Вспоминал обо мне?
— Поминал.
— А что именно?
Он хотел было сказать что-нибудь сальное. Например, как она сказала «красивый», впервые увидев его достоинство. Но не стал, хотя это соответствовало действительности.
— Слушай, почему тебя так назвали? — спросил он вместо ответа.
Она сощурилась.
— Так. Ты решил меня унизить?
— С чего ты взяла?
— Ещё и отпираешься!
Ардуша действительно ничего такого не задумывал. Справедливости ради надо сказать, что сам по себе вопрос не был совсем уж без подоплёки. Но попытка унизить? Ардуша почувствовал знакомую уже пыльную какую-то преграду. Так уже случалось прежде: он не мог чего-то понять не в силу сложности, а напротив – из-за чудовищной примитивности явления. Тут было что-то необъяснимо приземлённое, а голова его торчала поверх контекста, и он был слеп. Голова-то вверху. А пинают там внизу в живот.
— Я не отпираюсь, — сказал он.
— Ну хорошо, Корнелиус. Я расскажу. Ты, в принципе, заслужил. В общем, давно, ещё в тридцатых годах…
— Начало отличное.
— Нет, ты всё-таки издеваешься!
— Извини.
— Короче, кто-то подарил моим родителям набор кремов. Для лица и для бритья. Привезли откуда-то с западных границ, тогдашних западных границ Империи. И им понравилось название – Bellona.
Ардуша был готов услышать любую, самую чудовищную версию из области мифологии. Какую-нибудь малограмотную аллюзию. Но к такому он готов не был.
«Пена для бритья!!!»
— Ну что, доволен? Это ты хотел услышать?
Ардуша ничего не хотел. Он раздумывал над тем филигранным механизмом, который в генах его, а может, в тонкой настройке электромагнетизма межклеточных мембран, так точно подобрал ключики. Чья слепая воля так мощно давила на весь репродуктивный аппарат Ардушы, что он с трудом оставался на плаву самообладания?
«Да-с, — подумал он. — Прощания, исполненного достоинства, грусти и, парадоксальным образом, заботы о будущем другого человека, не получается. Нагрубить?»
Пока он оттачивал у себя в голове маленький трактат об экзистенциальной этике конечности, девушка обратила внимание на его карты.
— Хочешь уехать? — задала она единственно логичный в такой ситуации вопрос.
— Да, — соврал он. Да и то потому, что «да» короче, чем «нет».
— Куда?
Ардуша, не думая, вывалил ей топоним, который последним посещал его мозг:
— В страну басков.
— Это кто такие?
— Древнейший народ Европы.
— А, — сказала девушка. — Кельты и король Артур. У них были классные высокие стулья. Сколько их было? Двенадцать, как всегда? Стол дурацкий. А стулья – блеск.
Ардуша не стал возражать и поучать. Он почувствовал себя вирусной частицей. Первая его функция – узнавать рецептор на поверхности клетки-мишени. Точку входа. Он, наверное, мог петь длинные гимны аутентичности. Вот почему он так любит наблюдать ненастоящесть. Это для него отдых. Нет мишеней. Сиди, кури. Вот почему его не раздражают Хакон с Вирджинией, в отличие от всех остальных знакомых пар. Они ненастоящие.
— Эй, алё. Ты заболел, что ли? — напомнила о себе девушка.
— Да-да, я тут. Так ты зачем пришла?
Он не стал вслух оскорблять её вопросом, не пришла ли она, случайно, за деньгами, вырученными за жакет. Впрочем, он точно знал, что она сама не знает, зачем. Это была девушка предельно счастливая.
— Ладно, пойду я. Кстати, знаешь, какое бы имя я выбрала себе сама? Эмма.
И она ушла.
А Ардуша ещё какое-то время подумал про страну басков, а потом прилёг. Он в тот день впервые в жизни тяжело заболел.
❡
§15. Остров Шашки
[Год господень 7]
[Остров Шашки]
[Серафим]
❡
Под телом дирижабля изогнулся саблей остров Шашки. Километр-полтора в ширину. Десятки – вдоль дуги. По всему берегу валялись груды поплавков-бобинцев. Красных, синих и потерявших всякий цвет. Обломки вёсел, шлюпочных рулей. Несколько низкорослых, с длинными гривами лошадей стояли и глядели на дирижабль. Серафим представил, как широко они раздували ноздри, почуяв чужое.
Пол высмотрел внизу остов судна, полузанесённого песком. Он давал указания с открытой палубы, а князь старался снизиться, чтобы пришвартоваться. Взрослые перекрикивались через весь салон гондолы, а дети прильнули к небольшим боковым иллюминаторам по разные стороны кабины. Неповоротливую машину постоянно сносило, но князь умудрялся компенсировать переменчивый ветер. Наконец Полу удалось скинуть якорь так, чтобы он зацепился за одну из конструкций погибшего судна. Пол справился с лебёдочным механизмом, подтянул летающий корабль, а затем надёжно закрепил его.
— Самолёт! — воскликнул Жинго. Это было едва ли не первое его добровольное слово за все дни.
— Шхуна! — вторил Серафим через некоторое время. — С юго-востока! Бросила якорь! Шхуна!
— Самолёт с запада, — уточнил Жинго. — Заложил вираж. Идёт на посадку.
Озадаченный, к столу подошёл Пол, схлопывая телескопическую подзорную трубу.
— Вы будете смеяться, господа, но с северо-запада к противоположному берегу подошла лодка. В ней двое мужчин. Идут пешком через остров сюда.
— Нас трудно не заметить, — проворчал князь.
Пилот самолёта прозевал первый шанс на посадку, и теперь машина возвращалась на вторую попытку. Самолёт дёргало из стороны в сторону, он кренился. Когда же он ударился толстыми шинами огромных колёс о плотный песок, то это было лишь начало из серии неумелых подпрыгиваний. Но он наконец встал. Оттуда выскочила женщина. Затем она взяла из кабины какой-то свёрток и направилась к дирижаблю.
Двое с лодки тем временем тоже приближались. И в шлюпе со шхуны гребли к берегу. Там были трое с маленьким ребёнком.
Никого уже не удивило, когда все три делегации подошли к спущенной верёвочной лестнице одновременно. Четверо обитателей гондолы стояли на открытой палубе и смотрели на гостей. Видимость была так себе – поднимался ветер, в воздухе летали песчинки.
Князь пожал плечами, посмотрел на Пола и сказал людям внизу, не повышая голоса:
— Ну залезайте тогда, чего уж там.
Похоже, ему было уже наплевать, услышат ли его. И тут стало тихо. Слышно было, как, шипя, вороша мелкие, битые раковины, катались волны. Серафиму показалось, что он слышит даже треск мыльно-пузырящейся пены, когда она неохотно откатывалась в океан.
Молодая женщина из самолёта приподняла свёрток и крикнула свежим и сильным голосом:
— У меня тут ребёнок.
Вольтижёр мухой спустился вниз, отвесил даме поклон, взял крошечного грудного ребёнка в охапку и поднял его на борт с цирковой ловкостью. Затем он проделал то же самое с другим ребёнком – девочкой заметно постарше, но всё ещё не приспособленной для таких лестниц.
Ну а далее, один за другим поднялись остальные. На тех двоих, кто взошёл на борт последними, Серафим смотрел, разинув рот. Они были сросшимися и одинаковыми.
— Проходите, проходите, — повторял князь. — Осталось выяснить, кто из нас Абрахам, а кто – трое странников.
Юная женщина на гротескно высоких каблуках и с военным камуфляжем на задорных щеках тут же отреагировала:
— Я сестра мистера Клогтя, владельца группы Эуроппо, а также исполнительный директор.
И она направила указательный палец в потолок, очевидно имея в виду надпись на дирижабле.
— Я – полноправный колорь, монарх этого суверенного острова, — заявил плосколицый тип из лодки. От него, ко всему прочему, воняло. Впрочем, воняло ото всех, кроме девушки.
Сросшиеся близнецы переглянулись, синхронно почесали в затылке, а потом посмотрели на своего спутника. Тот сказал:
— А нам просто больше всех надо.
А затем он одарил собравшихся великолепной улыбкой, в которой читалось одно: «Если кто не готов к приключениям, пусть прыгает за борт прямо сейчас!»
⁂
В переполненной людьми гостиной Серафим не потерял чувства реальности. Возможно, один из всех. Он-то знал твёрдо, что никакая она не «исполнительная», эта девушка. Не так ведут себя исполнительные – он их много повидал в больнице. И под действием таблеток, и когда наоборот, без таблеток невмоготу. Да и не девушка это вовсе. Она, конечно, волшебница.
С другой стороны, Серафим знал и то, что волшебные моменты имеют свойство очень быстро заканчиваться. Поэтому он взял пример с Жинго и «взял за рога», как сам Жинго и говорил, бывало.
Серафим подошёл вплотную к «Сестричке», как он назвал её про себя, и взял её за руку:
— Госпожа, пойдёмте, я вам кое-что покажу. Вам надо это увидеть.
Сестричка вопросительно посмотрела на Пола. Пол сразу сказал:
— Я бы на вашем месте всецело доверился данному мужчине.
Серафим утянул Сестричку за собой на открытую палубу, а потом и вниз по верёвочной лестнице.
— Туда, — указал он, когда они ступили на дюны.
Они поднялись на холмик. С высоты дюны открывался вид. Внизу лежало подернутое серебристой рябью озерцо. От него уходила покрытая плавно колышущейся травой долина. Обрамляли её песчаные дюны, причём чем дальше по длине клинка «шашки», тем ярче и желтее. Такова была игра света солнца. Над дюнами курились песчаные смерчики. Стайка уток взметнулась с озера и перелетела к другому его краю. Но главное – лошади! Метрах в двухстах неторопливо передвигался, плыл в траве табун. Хорошо были видны чёрные спины и овсяные гривы и хвосты.
— Настоящие игрушечные прерии, — сказал Серафим.
— Настоящие игрушечные, — повторила Сестричка. — И вправду.
Она рассмеялась.
— Они наши, — сказал Серафим. — Мы можем их сокращать.
— Укрощать.
— Одну за одной, — подтвердил Серафим.
Она рассмеялась ещё громче. И они побежали.
Шершавая трава понарошку стегала по коленям – так, чтобы не было больно. От этого взлетали в воздух бабочки и сердитые жуки.
Кони снялись с места и понеслись в их сторону. Развевались флагами гривы, вымпелами – хвосты. Кони так срослись с этой узкой полоской движущейся в океане земли, что ног их не было видно. Они стлались над землей. Плыли в зелёных волнах.
Они плотным полукругом встали недалеко от Серафима и Сестрички. Глаза пылали. Ноздри вздрагивали.
— Форма острова, — сказал Серафим. — Стоят, как остров выглядит с дирижабля.
— А я и не рассмотрела форму, — сказала Сестричка. — Ты знаешь, я только вчера научилась летать.
— Я заметил.
На шерстистых боках и шеях коней вздувались трубочки вен.
— Тебе сколько лет? Только честно, — спросил Серафим.
Сестричка вздохнула.
— Заметил? Пятнадцатый год.
— Пятнадцатый – это значит, что тебе стукнуло четырнадцать только сегодня?
— Как-то так, пронырливая твоя душа.
Сильный ветер подул в лицо. Они ещё поднялись по песчаному откосу, и увидели впереди несколько дюн, а за ними фиолетовую ширь океана, всю в белых пенных полосах. С одной стороны острова полоски катили к нему, а с другой – от него. Волны уходящие будто приподнимались на пятки, вытягивались, изгибались.
— Ты же не веришь, что такое может случиться по-настоящему? — спросил Серафим.
— Ты про встречу?
— Ага.
— Никак нет, — кивнула Сестричка.
— Раз ненастоящее, — сказал Серафим, — то можно играть по полной.
— Без оглядки на реальность? — улыбнулась она. — Вдвоём будем играть?
Серафим не успел ответить, как послышались моторы самолётов. Лошади вмиг снялись с места и ускакали вдаль по лезвию дюнной сабли.
— Твои? — спросил Серафим.
— Мои. Я ненадолго опередила.
— Останешься здесь поиграть?
— Конечно!
Сестричка пошла спокойным и твёрдым шагом к приземлившейся эскадрилье из четырёх самолётов. Они были такими же, как и тот, на котором прилетела она. Потом она разговаривала с теми, кто прилетел. Серафим стоял на вершине дюны и наслаждался ветром. Через какое-то время из гондолы стали выносить шкафы и перегружать в самолёты. Потом туда же унесли маленьких детей. А потом Сестричка вернулась.
— Завтра привезут брус и инструменты. Будем строить дом.
— И конюшню, — добавил Серафим.
— И конюшню, — сказала Сестричка. — Меня зовут Мона. А тебя?
⁂
Когда они прибыли на остров, луна была полной. А потом она снова стала круглой, потом половинкой, и теперь она была лунницей – тонким перевёрнутым месяцем.
Дом возвели. Вчерновую построили, без нормального пола даже, но ночевать уже перебрались туда. До этого спали в гондоле и в огромной палатке, на которой крупными буквами было написано «Эуроппо Трансгеология». В палатке забавно шелестели стены, но часто по ночам было холодно.
Дирижабль к этому времени сдулся. Точнее, когда он начал скисать, его принудительно свернули. Гондолу поставили на несколько брёвен, в которых высекли пазы, чтобы та не опрокинулась. Однако заходить туда строго-настрого запретили из-за риска переворачивания.
Серафим с Жинго жили в отдельной комнате. Там было тепло, сухо и убаюкивающе пахло смолой.
Жинго стал откровенной сволочью. Он пользовался среди взрослых большой популярностью, так как схватывал на лету, и каждому было приятно научить чему-то такого красивого мальчугана. Серафим слышал, как кто-то из взрослых сказал, что поучать его – словно писать новым мелом по новой доске. Мягко и удовлетворяще. «Удовлетворяюще», — с отвращением повторил Серафим. Серафим Жинго не любил, потому что от прежнего Жинго в нём было мало. Да и не хотел Серафим его ничему учить.
Окончательно они поругались после того, как Жинго выразился при нём о Моне в свете известных материй, о которых говорить не принято. Мона проводила время из них двоих только с Серафимом, и Жинго самым пошлым образом её ревновал. В общем, они подрались, Жинго оказался сильнее, Серафим – опаснее, и в дальнейшем они старались друг друга избегать.
Кроме дома возводили ещё и большой сарай. Для него время от времени на остров привозили оборудование. «Бурильное» – так его называли.
Мона с Серафимом так и не смогли сами приручить лошадей и отчаялись. Но потом им помог Николай. Он каким-то чудом и чутьём управился дня за три, и вот уже целые две недели они наслаждались прогулками по острову верхом. Уважение Серафима к Николаю стало безмерным.
С остальными взрослыми он по большей части не общался. С Полом он поддерживал уважительный нейтралитет. Эмэма он (наверное) даже любил, но всячески это скрывал. А князь и не напрашивался. Сказал лишь однажды, что основные сложности позади, и что вскоре станет ясно, где Серафим будет жить и учиться. Он также уверил Серафима, что с клиниками покончено навсегда. Грачварона Серафим опасался, как и любой другой человек на этой планете. К Тоспехо и Романе он относился с безразличием.
Итак, почти за пару месяцев жизнь сначала стала интересной, а потом снова поскучнела. Не помогали толком даже прогулки верхом. Вплоть до одного утра.
⁂
Они прогуливались верхом. Лошади шли шагом. Мона спросила:
— Ты же понимаешь, что здесь происходит?
— Приблизительно, — ответил Серафим. — Строят калитку внутрь Земли, чтобы потом ходить туда, как к себе домой.
Мона улыбнулась.
— Так. Но главное – это незаконно.
Серафим удивился:
— Ничья же земля. Да и не совсем земля. Что это за земля, которой на месте не сидится?
— Тем не менее. Поэтому скоро Тоспехо привезёт сюда целую тысячу людей. Они поставят чумы.
— Индейцы?
— Да. Северные.
— С такими же мордами, как у него?
— Может, и похуже. А потом приедут люди. Комиссия из Лиги Наций.
— Зачем же вы раскопали всё? Сразу поймут, зачем всё это движение.
— Если не копать, было бы ещё хуже. Стали бы искать скрытую причину. Набежало бы ещё больше всяких разнюхивающих.
— А! — оценил Серафим глубину мысли. — Подрисованная предопределённость. Круто!
— Но это не так важно. Важно, что нам тут нельзя будет быть. И на оборудовании надо будет соскоблить все наши надписи. Понимаешь?
— То есть мы уезжаем?
— Вопрос в том, кто «мы»? Мужчины все оказались очень дельными. Я хочу сделать их главными управляющими.
— Где? Тут?
— Нет, во всей империи Эуроппо.
— Ого!
— Что скажешь? — Мона внимательно посмотрела в глаза Серафиму.
— Не получится, — отрезал Серафим.
— Так сразу знаешь? — погрустнела Мона. — Жаль.
— Трое лишних. Пятеро должно быть.
И Серафим изложил ей незыблемую схему управления, которая единственная в мире зарекомендовала себя почти безупречной практикой. Мона переварила информацию со всей серьёзностью.
— Да уж. А их шестеро. Почему, кстати, трое лишних?
— Тебе нужно быть одной их них. У меня было пятеро ротных, и я сверху. Это была моя ошибка. Я должен был быть первым среди равных. Но я поздно это понял. Тут семь мужиков и ты. Это восемь. Мест – пять. Трое лишних.
— Грачварон – один. Просто у чудака две головы. Не дури мне мою единственную голову.
Серафим подумал.
— Хорошо. Двое лишних.
— Тогда так: Тоспехо – местный монарх. Не в игре.
Серафим снова подумал.
— Убедительно. Но он затаит обиду. Один лишний и проблемы в будущем от Тоспехо.
— Никак нельзя шесть? — переспросила Мона.
— Никак.
На том они в тот день и разошлись. Но на следующее утро Мона отвела Серафима в сторонку и доложила приятную новость:
— Я поговорила с Романе…
— Ты чего?!
Она его успокоила:
— Тихо, тихо. Отвлечённо. Просто про твои ровные фигуры. Так он сказал, что в математике есть лазейка. Бывает шесть таких фигур.
Серафима словно холодной водой облили из ведра:
— Да ты что?! То есть получается, я всю жизнь…
— Нет-нет! Ты прав и всегда был прав. В нашем пространстве фигур пять. Но в следующем – шесть. А дальше везде три.
— В следующем? — не понял Серафим.
— В четырёхмерном. Так сказал Романе.
Серафим отмахнулся:
— Кому ты веришь? Как этот пропойца может быть математиком?
— Он говорит, что успел всё понять, пока его не выгнали из университета. А потом и правда выгнали… за излишнюю весёлость.
— Ну и что это за пространство? Оно ж ненастоящее, — сказал Серафим.
— Может, и так. Но зато всё сложится.
— Тут я тебе не советчик, — твёрдо объявил Серафим. — Если у тебя вся жизнь из-за этого станет ненастоящей, я не виноват.
— Ты же сам говорил, что она и так ненастоящая.
Серафим вынужден был согласиться:
— Уговорила. Но ответа за такое всё равно держать не стану.
Мона обняла его. Счастливая!
— Я ещё кое-что придумала. Каждому дадим по бете.
— В смысле, по морде? — спросил Серафим.
— Нет, они будут «альфами». Первыми. И у них будут «беты». Вторые.
— А-а, — понял Серафим. — Адъютанты. Это дело. Я не стал так делать. Денег бы не хватило. Но у тебя денег полно.
— И знаешь кто это будет?
Серафим начинал догадываться.
— Вижу. Ты понял. При князе – ты…
— Я при тебе хочу быть, — мгновенно вставил Серафим.
Мона снова его обняла, отстранила и серьёзно сказала:
— При мне и так Клогть. И он хуже ребёнка.
И добавила тоном, не терпящим возражений:
— Ты – при князе ММ. При Романе – Клавдия. Он её нашёл.
— Это когда она ещё вырастет, — пренебрежительно возразил Серафим.
— Ты сам ещё непонятно, когда вырастешь. При Вольтижёре – Жинго.
Серафим задрожал всем телом.
— Не надо Жинго! — чуть не расплакался он.
— Ого! Ну ты даёшь! Спокойно! Ну ладно, ладно. Не очень-то и хотелось. Пусть будет Пансо, младенец наш, его всё равно девать некуда. Тем более что Жинго не в себе – факт объективный.
Серафим мгновенно успокоился. Потом снова испугался, что Мона подумает, что он подрисовал своё отчаяние.
«Но я не подрисовывал!» — подумал он. Видимо, всё это отразилось на его лице, потому что Мона преспокойно сказала:
— Ну а Грачварону бета не нужна. Их и так двое.
Серафим произвёл нехитрые сопоставления и вычисления:
— Получается, ты Николая определила шестым? Он будет призрачным? И без беты?
— Да, — жёстко сказала Мона. — Их с Тоспехо разыскивают, если ты не знал.
— И как они будут выкручиваться?
— У них есть планы. Они мужчины способные. Я не могу ничего поделать. Пусть сами играют.
Серафим согласился:
— Пусть играют. Пусть все шесть…
— Триниц. Я назвала это так: «триница».
— Пусть триницы результаты труда передают вниз по цепочке. Ты первая. Николай замыкающий. Он снова тебе. Пускайте богатство по кругу. Так работает. Поверь мне.
— Хорошо. Кто второй после моей триницы?
— Вольтижёр, — быстро и кратко ответил Серафим.
— А дальше?
— Грачварон, — без колебаний сказал Серафим.
— Почему это?
— Он круче и тебя, и Пола вместе взятых, — пояснил Серафим.
Мона хмыкнула, но приняла.
— Кто первее: Романе или князь? — спросила она.
— Романе.
— Почему?
— Мы с князем скромные, — ответил Серафим.
И в третий раз обняла Серафима Мона. И на этот раз он почувствовал в себе необратимое изменение.
⁂
Гадость произошла на следующий день. Примерно в обед стало ясно, что Мона объявила всем своё предложение. Лица-то у всех изменились! У Серафима заныло внутри. Так заныло. Он заглянул в себя, и ему не оставалось ничего, кроме как признать: он приревновал Мону. Эта мерзость распространялась абсолютно на всех. Всех разом. Всех шестерых взрослых мужчин, включая даже одного двойного.
И сразу зашевелись в нём разные пакостные мыслишки, такие и эдакие. Подозрения, которыми кишела его голова, можно было выстраивать в ряд колышками. Можно было нагородить из них целый забор штакетником вокруг всего острова. Голову ему затуманило окончательно, и он, не дав себе труда посидеть, остыть и подумать, сразу отправился разбираться с главным подозреваемым.
Серафим нашёл занятого работой в сарае Николая, нагло вытащил его за рукав на свет (то есть вон из сарая) и спросил в лоб:
— Куда вы дели ваших детей?
Серафим в этот момент готовился распознать в лживых глазёнках Николая отпирательство, поэтому очень пристально смотрел в правый его глаз, боясь, что если будет смотреть в оба, ни одного не поймает.
— Ещё раз, — попросил пояснить Николай. В лице его не было ни малейшего намёка на какой-то заговор.
— Все появились на острове с детьми, — не отказался пояснить Серафим. — Двое нормальных мужиков – с двумя. Трое ненормальных – с одной девочкой. Женщина – с ребёнком. А вы с Тоспехо – пустые. Куда вы дели двоих ваших детей?
Николай переварил логику Серафима, что-то прикинул и сказал:
— Вот разберёмся тут, парень, и я, пожалуй, поеду её искать. Или их. Через год будет дочь. Надеюсь. Спасибо тебе. Яблоко будешь?
Серафим был обескуражен полной серьёзностью Николая, а также его добротой, которую невозможно было подрисовать. Это-то он видел.
Тогда он стал искать изъяны в других углах пыльного чердака, в который превратился в тот день его ум. Надо было с кем-то поговорить. С Жинго разговаривать бесполезно, да и противно. Оставался Эмэм. А вот сил душевных у Серафима уже не оставалось. Поэтому князя он оглушил таким вопросом: