— Вы же не причините ей вреда?
Князь понял всё с полуслова. И кому «ей», и какого вреда. И он не стал отделываться от Серафима чем-то вроде «конечно нет, мой мальчик». Он подумал и сказал:
— Говорят, что был давным-давно такой герой. Так получилось… удалось, знаешь, со всех вещей в мире взять клятву, что они не причинят ему вреда. И поэтому не было на свете топора, который бы согласился разрубить ему голову или даже отрубить палец…
Тут Эмэм, конечно, осёкся, поздно вспомнив про палец Серафима. Но продолжил:
— Так вот боги ставили этого героя как мишень на вечеринках. И это было честью для героя.
— Почему это? — не понял Серафим.
— Участие в Тщетном Развлечении, — князь сделал особый упор на этих словах. — Самое великое из возможных.
— С какого перепугу?
— Игра – лучшее, что есть в этом мире. Самое ценное золото – золото в фигурах золотых шахмат.
Серафим помялся.
— То есть она герой?
— Наверное, — сказал князь. — Я бы не стал на твоём месте беспокоиться. Гостеприимство и договороспособность – почти одно и то же.
«Странно, — подумал Серафим, удаляясь. — Почему я всякий раз чувствую свою вину перед тем, кто мне что-то объяснил?»
И ведь никто его при этом не винил, размышлял Серафим. Шёл он в это время к Моне. Он не собирался оставлять это просто так. А иначе как ему жить с такими кусачими мухами прямо в голове? Да что там в голове – во всём теле, включая самые неприличные места.
И ведь не было ничего обвинительного в словах князя.
«А что вообще может быть в словах?» — думал Серафим.
«Это так. Как это? Делай так! — перечислял Серафим. — Вот и всё. Это не то, что я услышал и почувствовал».
Он внутренне готовился, как услышит голос Моны. Он так и не смог привыкнуть к нему. Голос её сбивал его с толку. Он был лёгким, но не от бессилия. Вот она сейчас будет слушать его, вся такая аккуратная и красивая. И что Серафим будет говорить в таком-то состоянии?
Он пришёл к ней.
Живое лицо с прищуренными глазами. Тугая, не раскрывшаяся до конца улыбка. Совсем-совсем чёрные, коротко остриженные волосы. Осторожное, с хитринкой, недоумение. Серафим был сейчас уверен, что такие девушки становятся женщинами раньше своих сверстниц.
— Ты так сразу и прыгнула? — сразу ошарашил он её.
— В смысле?
— Всё всем раздала?
— Угу.
— А почему бы тебе было хорошенько не разбежаться перед прыжком? — спросил Серафим.
— Потому что у львов так не принято, — ответила она.
— Между настоящим и ненастоящим – не пропасть и не пустота.
— Твоё повествование, молодой человек, начинает сыпаться.
— Настоящее служит ненастоящему, подтягивает всякие штуки в кучу, чтобы ненастоящее выглядело настоящим.
Чёрные зрачки её стали чуть дрожать по краям.
— И что делать? — спросила она строго.
— Я буду играть, чтобы всё было по-настоящему. Я буду состязаться… — Серафим с трудом сглотнул, — с тобой.
Больше он не мог сказать ни слова. Она же не сводила с него глаз, словно требуя, чтобы он продолжал. Кровь бросилась ему в голову. Наконец она сказала, ясно и безмятежно:
— Ты что же, собрался действовать против меня?
— Нет. Я почитал про то, что тебе рассказал Романе.
— Где?
— В гондоле есть книжка.
— Ай-ай-ай, нарушитель.
Она умолкла, опустила подбородок на грудь и выжидательно, исподлобья посмотрела на него. Но он не отвечал, он был тих.
Собрался наконец с силами и сказал:
— Я буду тянуть туда, куда не показывает ни одна стрелка, которую можно себе представить.
— Спасибо, — сказала Мона.
Что-то в её лице изменилось. Серафима пронзило обморочное, мучительно-сладкое чувство ярости.
Когда он с решимостью отчаяния отважился поднять глаза, она смотрела уже не на него. Она спокойно разглядывала дверь за его спиной.
❡
§16. Язык змеи
[Год господень 13]
[Северное полушарие]
[Клогть]
❡
Клогть сидел на плетёном всепогодном кресле в патио с тремя небольшими бассейнами, в которых поддерживалась разная температура. Сам он был в тени прямоугольного кольца здания, а полуденное Солнце – не так уж и далёкое от зенита – злилось. На то было две причины. Во-первых, зенита нашей звезде было в этих краях не достичь, несмотря ни на какие старания. А во-вторых, задеть Клогтя тоже не получалось из-за того, что Солнце было высоко над горизонтом и заглянуть под навес, где был Клогть, никак не выходило.
Клогть, посмеиваясь над бессильным светилом, переводил взгляд с куба на шар и обратно. Перед ним были два деревянных предмета. Книжная полка на колёсах. Метр в ширину, метр в глубину и метр в высоту. Её можно было загонять в дом по вечерам, чтобы уберечь книги от росы. А ещё был бар в форме шара. Диаметром в метр. Его можно было разложить надвое, и внутри были бутылки с «бычьим кайфом», как их называла Мона. Бухло, попросту говоря. Произносила она это как «бычим» или даже «был чьим?».
На поверхности шара были искусно вырезаны континенты и основные подводные архипелаги. Почти глобус. С тем лишь нюансом, что Северное полушарие было внизу. Клогть приказал перевернуть Землю, чтобы, когда он раскручивал её пинками, сидя в кресле, удары приходились по Северному полушарию. Это нужно было в связи с тем, что Клогть старался целиться в ровную красную дугу. Она шла от Ломбардии к западному краю пустыни Мохаве. Геометрический центр её приходился на остров Шашки.
Дилемма шара и куба сводилась к следующему: сразу угробить весь день, обратившись к бару, или же погодить и что-нибудь прочесть. Клогть придвинул к себе куб.
Можно было бы предположить, что это победило благоразумие. Однако же очки стоило записать на счёт разноцветных корешков. В коллекции Клогтя были не книги как таковые. Он приказал своим слугам вычленять из произведений, получивших известность, только материально-техническую суть (всяческих философствований, лирики и иных отступлений в голове Клогтя было предостаточно и собственных). Затем «после-книги» заново переплетались, снабжались уникальным цветом на остром корешке (суть обычно укладывалась в тонкий буклетик) и помещались в колёсный книжный куб Клогтя. Букв на корешках не было. Узоров тоже. Только чистый цвет. Сам же куб Клогть называл «клубом», безвозмездно подарив кубу лишнюю букву.
Сейчас он высмотрел книжку цвета гладкого, чувствующего аметиста.
«Как ирис, — думал Клогть. — Ляпис-лазурный не так интенсивен, хотя по самой своей сути он, конечно, тоже значим».
В книжке, которую он проглотил за полчаса, рассказывалось о плаще. Ткань плаща была технологичной: она улавливала световые потоки каждой своей точкой, а потом поручала плащу перенаправить их по дуге оптоволокна на другую сторону, чтобы там испустить снова наружу. Сам обладатель плаща, будучи в него облачён, оказывался окружён такими крадущимися по задворкам световыми лучами. А все остальные люди, которые были, очевидно, снаружи плаща, не видели ни плаща, ни того, кто был внутри него.
— Вот как следует видеть, — сказал Клогть, вставив книжку обратно в куб, но уже на противоположной грани.
Он был доволен. Он получил пищу для размышлений. Он посмотрел на свои брюки, потом стряхнул с них несуществующие крошки.
— Следует уметь видеть, — повторил он. — Цвета – не листья. Их не подделать.
Клогть с некоторых пор – от праздности – приобрёл тщеславие думать о себе как о единственно мудром. Это он делал в одиночестве, а поэтому – с уверенной надменностью, проистекающей из систематических рассуждений. Это вполне можно было бы вставить здесь в качестве внутренней прямой речи, но тогда своеволие и подмигивание нарратора проявились бы в ещё большей степени, так как время возникновения таких мыслей в голове Клогтя определить невозможно.
От безделия Клогть пнул сферу, и она закрутилась.
— Крутится? — спросил кто-то сзади.
Клогть не стал оборачиваться, чтобы посмотреть, кто это, хотя по голосу он человека не узнал. Он вообще с некоторых пор перестал различать голоса. К врачам не обращался за ненадобностью – навык этот не был для него жизненно важен. Он и так знал, что никого, кроме Моны, охрана не пропустит. Поэтому он сказал:
— Привет, Мона. Рад тебя видеть. Точнее, буду рад, когда ты соблаговолишь предстать передо мной. А шар ни крутится, ни не крутится. Просто есть.
⁂
— Чем питаешься сегодня? — спросила Мона.
— Плащом-невидимкой. Пожирает изображение и потом выплёвывает переваренное с противоположной стороны. Или несъеденное? Короче, закольцовка, как в змее, пожирающей свой хвост.
— Молодец. И молодец, что не зелёный змий, — пнула она многострадальный шар, и он снова закрутился. — У меня хорошие новости. И, кстати, ты дурак, что линию нарисовал. Секретный проект-то.
— Да я её уже почти запинал. Ты видишь эту полоску, потому что привыкла её там видеть, — то ли повинился, то ли оправдался Клогть. — Излагай новости, не зуди.
Мона пододвинула второе кресло и присела.
— Прочистили наконец тоннель. Можно запускать реактивный поезд. Прямо до Ломбардии.
— Отсюда в Ломбардию? Уже?! — возбудился Клогть.
— Ну что ты, — отмахнулась Мона. — Пока только от острова Шашки. Сюда ещё лет пять-шесть чистить. А потом ещё решать, как станцию делать. Мы же так и не знаем, где точно конечный грот в наших краях.
— Не находится? — спросил Клогть с сочувствием и сожалением.
— Не-а. Тектонщиков лояльных мало. Расширять штат сотрудников опасно. А эти уверяют, что во время создания полостей уплотнение вокруг концевых гротов произошло так, что оно перенаправляет звуковые волны. Как у твоего плаща, кстати.
— Оправдываются, — не поверил Клогть.
— Может быть, — не стала спорить Мона.
— То есть это всё-таки не древнее сооружение, новое?
— Это уже абсолютно точно. Создано почти мгновенно. Уплотнением или даже переносом материи. Началось с острова Шашки, потом пошло ровными лучами сюда и в Ломбардию. Когда импульс кончился, на концах возникли сферические полости. Потом все эти годы немного осыпалось. Характер сколов внутри однозначно говорит, что сооружению лет десять-двадцать, не больше.
— Почему от острова?
— Там какая-то изначальная тектоническая нерегулярность. Эта штука… импульс… она, видимо, плясала по всей земной коре, пока не нашла самое слабое место.
— Или самое сильное.
— Или самое сильное, — согласилась Мона. — Из-за этого вокруг этой точки и водит хороводы остров. Уже, наверное, миллионы лет.
— Глубоко станция на острове? — спросил Клогть.
— Метров сто. Станцию не стали делать. Из экономии. Просто лифт. В одном вагоне сделали временный пассажироприёмник в крыше.
— Пассажироприёмник, — повторил Клогть в задумчивости. — Значит, поезд от острова до Ломбардии доедет под собственным весом?
— Разница высот чуть больше километра, меньше мили. На таком расстоянии трение выше, наверное. Так что – нет. Не знаю, на самом деле. Какая разница? Скорость будет огромная в любом случае.
— Ну и ладно, — весело сказал Клогть. — Когда едем?
— За этим и пришла, — сказала Мона. — Едешь ты. Я – нет.
— Боишься? — понимающе покивал Клогть.
— Не хочу видеть изуродованный остров. Лошадей моих больше нет, дюн нет. Тысячи плосколицых землекопов – есть. Мне это не нужно. И да, боюсь. Я в последние годы недолюбливаю места, где есть столь явно выделенные направления. Мне даже вот эта колоннада здесь у тебя неприятна.
Клогть поднялся, потянулся. Подошёл к песочнице, которая находилась между тремя бассейнами. Уселся прямо в песок.
— Ладно, понятно, — сказал он. — А чем я заслужил личный визит? Что-то я сомневаюсь, что всё уже сказанное того стоило, учитывая твои нынешние повад… привы… предпочтения. С другой стороны, глупо давать советы взрослой тётке, разменявшей – пусть и на днях – третий десяток. С днём рождения, кстати.
— Ага, спасибо, — сказала Мона, подозрительно взглянув на кусочек открытого неба. — Всё правильно. Пошли внутрь, там скажу. Мало ли что. Еда есть?
Она пошла в дом, а Клогть поплёлся за ней, досадуя, что и песком замарался, и поиграть не успел.
⁂
Убранство дома Клогтя отражало его наивное, радостное «я». Попросту говоря, тут ничего не было. Ничего лишнего. Поэтому попросили прислугу принести для Моны стул, а также заказали кофе со свежими круассанами. Пока на кухне мололи и варили кофе, а также ждали, пока замороженные полуфабрикаты превратятся в духовке в выпечку, Мона запросила у охраны создать строгий периметр. Когда принесли еду, весь персонал был удалён из усадьбы. Прекратилась также и связь с кем бы то ни было.
Мона сказала:
— Удалось сохранить тайну проекта, хотя никто на самом деле этого не ожидал.
— В прессе ничего, кроме гаданий, какой именно редкоземельный металл там добывают, — поддакнул Клогть.
— Ты читаешь прессу?
— Бывает. Через год поздравлю тебя с совершеннолетием и перестану.
— В песочнице будем отмечать?
— Могу её расширить, если не будут входить все гости. Песок прекрасно поглощает волны хаоса.
— Тут ты прав, — грустно улыбнулась Мона. — Трещины пошли по всему миру. Тоспехо умудрился объявить войну сразу пяти офшорным гаваням.
— Помогло?
— Ему – да. Горячей войны нет. Половины фондов «Мёртвой руки» тоже нет. И уже минус одна мировая валюта: деньги Северо-Восточной империи больше не конвертируются свободно.
— Ну, это из-за скандала с космонавтикой, — сказал Клогть.
— Звенья одной цепи. И в начале цепи многие видят тебя.
— Дурачьё, — скривился Клогть.
— Отчего же? Нам это выгодно в конечном итоге. Больших улик никому и не нужно. Долго ты не протянешь, дорогой. Убьют тебя.
Мона поизучала его лицо. Оно было ровным. Он лишь встал и поставил музыку. Потом сделал её потише.
— Прекрасная музыка, — сказала Мона.
— Это будет недостойный конец, — вздохнул Клогть. — Ладно бы я действительно горел душой за всю эту мышиную возню. Мерзко. А что делать? Делать нечего.
Мона ударила двумя пальцами по столу, чтобы сфокусировать его внимание:
— Такая смерть будет потерей лица. Чтобы не потерять лица, нужно потерять лицо. Растворись. Исчезни. Лет на пять.
Клогть сразу проявил живейший интерес:
— А как? В банальную инсценировку смерти никто не поверит.
— В банальную не поверит. Но в исключительную – поверят, — сказала Мона.
Клогть всплеснул руками:
— Рейс на поезде-ракете под Атлантикой и половиной Европы! «Катастрофа первого рейса!» Так и вижу заголовки в газетах: «Основатель не мог отказаться от чести стать первым пассажиром». В таком духе. Великолепно, Мона.
Мона возразила:
— Угробить репутацию и кучу людей? Нет, мистер Клогть, это ерунда.
Клогть схватил было последний круассан с тарелки, но Мона поймала его за руку:
— Почему это он тебе? Я тоже хочу, — она сделала большие глаза, напоминая, что прислуги нет, и больше еды не будет.
Клогть вздохнул и взял кофейник, чтобы подлить себе кофе.
— Тут тоже всего на одну порцию, — сказал он. — Думаю, будет непозволительной прихотью требовать двух вещей сразу.
Мона сказала:
— Первый публичный поезд должен доехать, — она выделила слово «публичный» интонацией. — Причём привезти должен сразу полную загрузку, чтобы показать нашу уверенность.
— Это сколько?
— 1700 человек. А для разведок сделаем утечку: тестовая «дрезина» (назовём это так) погибла. Вместе с тобой. Все, кто тебя знают, обязательно поверят. Это в твоём духе. Ты же преспокойно приедешь вместе со всеми. Нарисуем тебе лицо и паспорт.
— Какой паспорт?
— Подданного Колоря-монарха острова Шашки. С другим паспортом на рейс попасть и нельзя.
— Почему это? — удивился Клогть.
— Потому что прибывает он в Ломбардию. Из-за границы. В место, которое пока не оборудовано пограничными и таможенными постами. Люди будут выходить на улицу просто из частного дома.
— Ну да, конечно, — проговорил Клогть. — Остров – ассоциированная с Ломбардией территория. Для граждан… подданных терминалы и не нужны. Власти сначала устроят скандал, но будут вынуждены отступить.
— Именно так, — сказала Мона. — В законе о недрах нет твёрдых отсылок относительно объектов на такой глубине. Лифт же – строго под частной собственностью. Юристы смогут трактовать тоннели и грот как Космос.
— Первое прибытие поезда как тотальный сюрприз! — радовался Клогть. — Из «Космоса»! Гениально, Мона. Гениально.
Мона тоже улыбалась:
— Журналистов пригласим, когда поезд будет на месте. Представляешь себе переполох?
Он возбудился, стал ходить по комнате.
— А здесь соорудим под меня пошлейшего двойника, который никуда и не ездил. Для простаков я жив, для разведок – гибель и банальный, предсказуемый ход триниц с двойником. Думаю, клюнут. Дай я тебя обниму, моя дорогая.
Мона полусерьёзно отстранилась:
— Не будешь сажей своей на радостях злоупотреблять сегодня?
— Могу не злоупотреблять. А могу с обоих подъездов носа, но не сегодня. Что выбираешь?
Мона потрепала его по щеке и пошла к выходу.
— Бабьё, куриный народ, — проговорил себе под нос Клогть и пошёл возвращать прислугу. Потому как если сразу пойти к шару, то потом не факт, что дойдёшь до прислуги.
⁂
Мистер Клогть купался в наслаждении. Чувство инкогнито пьянило. Он прогуливался по острову Шашки. Ещё дома он сам придумал, как одеться. Нет сомнений: его книжки-малышки повлияли на выбор образа. Воротничок его был чрезвычайно чист и даже накрахмален. Причёска у него была, как у полкового доктора. Глаза он сделал (и он это умел) – как у того, кто очень хорошо играет в покер. И в бостон. На нём были перчатки. Было видно, что человек приехал на остров по надобности, а не просто так.
На острове был один проспект, который, если двигаться вдоль него, время от времени становился бульваром. Вбок отходили сотни переулков. Каждый переулок рассекал три-четыре квартала и неминуемо упирался в пляж. На юго-востоке были дешёвые пляжи, на северо-западе – подороже. Впрочем, остров сильно изгибался, так что тут говорили «внутри» (там хорошо и дорого) и «снаружи» (там не очень), подразумевая форму дуги-лунницы. Зелени было очень мало. «Низкорослый каменный мешок», — нелестно охарактеризовал Клогть местную архитектуру. Многие здания пытались стилизоваться под чумы. Получалось плохо. Дешёвая облицовка фасадов, щели, мутное стекло, подкрошенный уже бетон. А главное – бессмысленная потеря места. В «чумах» по очевидной геометрической причине все этажи выше первого были малой площади.
Завоняло с рыбного рынка, и Клогть ускорил шаг. Не помогло. Он поймал такси.
— Куда? — спросил «извозчик».
— Прямо, — ответил Клогть.
— Тут всё прямо, — настаивал водитель такси.
— В главное место острова.
Через полчаса, проехав множество одинаковых кварталов и несколько терриконов, такси высадило Клогтя у бронзового монумента. Композиция увековечивала (как могла) малую лодку под треугольным парусом. У лодки были руки вместо вёсел, а также карманы по бокам. Точнее, по бортам. Руки были в карманах. Кисти были сжаты там в кулаки – по крайней мере, такое возникало впечатление. «Жуть», — прокомментировал Клогть.
Рядом были барельефы с дирижаблем, самолётом и шхуной. Качество исполнения всего скульптурного материала было предельно провинциальным. Ни одной лошади. Живых лошадей на острове Клогть тоже до сих пор не увидел. Ещё тут была хилая роща. Возможно, единственная на острове. Её охранял кустарный плакат: «Береги зелёного друга».
Клогть поскучнел, позитивный запал его куда-то испарился, и он шёл теперь совсем уж бесцельно. Уйдя в переулки, он набрёл на вывеску «Музей железнодорожной техники». Зашёл. Внутри было очень светло от ламп, до рези в глазах. И пусто. Смотрительница кивнула ему из глубины зала. Больше людей не было.
Экспозицию составляли макеты локомотивов, вагонов, а также разные инсталляции: сортировочные станции, тупики и тому подобная романтика. «Уровень игрушечного магазина в заштатном торговом центре», — оценил про себя Клогть. В конце зала были двустворчатые двери и небольшая табличка: «Выставка-Гранде».
— Что там? — спросил Клогть смотрительницу, повысив голос, чтобы слова перелетели зал.
— Там платно.
— Сколько?
Она встала и подошла. Это была молодая женщина, представительница одного из материковых северных племён. Двигалась она, как мужик. Она назвала баснословную сумму, равную примерно месячной зарплате вахтовика-проходчика. Клогть знал это число из отчётов. Клогть, конечно, заплатил.
Войдя во второй зал, он увидел то, что показалось ему полноразмерным макетом локомотива. Клогть ахнул. Машина была ни дать ни взять инопланетной. Титанической ширины монстр. Выкрашенный под медь и сапфир. Весь в великолепных барочных кружевах. Ровный, как зеркало, в тех местах, где положено быть ровным. Плавный, чтобы явить здравый смысл: «Я признаю силу воздуха». Умный, чтобы отвести потоки в карманы и каналы. Непреклонный, чтобы не потакать сопротивлению природы. На корме были турбины. Передняя часть была троном для толкающих буферов.
Клогть понял: это реальный локомотив. Такой и повезёт их завтра утром. Но он не увидит его на станции, потому что станции нет. Локомотив уже в тоннеле, куда нет доступа пассажирам.
Смотрительница стояла рядом с Клогтем, будто бы он мог украсть эту махину или сбежать, не заплатив, тогда как он уже заплатил. А может быть, ей просто было скучно. «Наверное, я первый в этом году, кто заплатил», — подумал Клогть.
— Божественно, — сказал он из соображений вежливости. Ему вовсе не хотелось делиться впечатлениями с этой тёткой.
— Бог есть калека, — совершенно невпопад ответила она.
Клогть не знал, что сказать, поэтому просто спросил:
— Почему?
— Некому завидовать.
Клогть пожал плечами. Пробормотал: «Вы, наверное, правы». И поспешил удалиться. На проспекте он поймал такси и вернулся в отель засветло, отказавшись от дальнейшего исследования острова. Его терзал стыд. Красота локомотива заставила его вспомнить то, что он старательно запивал и занюхивал чуть ли не каждый божий день. Да, он умело не хочет большего, чем может. Но он, пользуясь незаслуженной удачей, рос, рос, да и заполнил вообще всё место, вытолкнув всех.
«И похвастаться некому», — думал он, лёжа на гостиничной кровати.
«Хреново живётся без множественного числа в языке».
«Отшельники живут, и ничего», — возражал он сам себе.
«Ничего. Вот именно».
«Ну что, Клогть, допрыгался? Даже не знаешь, что с тобой: младенческие рефлексы или старческие конвульсии».
На том примерно он и уснул в тот вечер.
⁂
Клогть сидел в зале «погрузки». Слово «посадка» для описания процесса не подходило. От скуки он вёл подсчёт.
Разговаривая перед отъездом с Моной, Клогть высказал опасение: не слишком ли заметным будет его лицо среди «аборигенов». Мона сказала, что пара сотен «привычных» типажей на рейсе будет. Вот Клогть и считал. Смотрел на проходящих. Люди топали к уводящему в поезд лифту. А Клогть выводил пропорцию. Большинству пассажиров было уплачено за поездку, а не наоборот. Поэтому народ был самый разный.
Вот вахтовик с несмываемой грязью на коже – абориген. Вот ещё один. Вот явный спекулянт почтенной наружности – иной. Вот человек, похожий почему-то на кондитера – иной. Вот рабочий. Рабочий. Молодой рабочий в дурацкой футболке с волнорезами. Рабочий. Вот женщина, закутанная в паранджу, катит слюнявого инвалида в коляске – аборигены. Вот девушка в дырявом чулке – аналогично. Вот дама, от которой веет знатностью. Вот молодой тунеядец – иной…
Наконец настала и очередь Клогтя пройти в лифт. Он закинул за спину свой небольшой рюкзак и пошёл, прикидывая, что Мона, видимо, не ошиблась.
Короб вмещал двадцать человек. Праздничным общее настроение не было. Да и откуда ему взяться? Скрытность. Оркестр не играл туш. И лифт – не как в небоскрёбе, а как в шахте. Медленный и зыбкий.