Винтербург. Книжная лавка на углу дома номер 8

Каэл и Мира не были утянуты в книгу, как того предполагали в своих наивных опасениях. Никакого внезапного провала между страниц и портала, засосавшего бы их в бездну прежде, чем они успеют моргнуть. Вместо этого они сидели на холодном пыльном полу, прижавшись плечом к плечу, и с упоением вчитывались в слова, что меняли свою окраску и смысл на глазах, словно живая ткань под лучами солнца. Каэл водил пальцем по строкам, и там, где он касался пергамента, буквы начинали светиться слабым, золотистым свечением, похожим на отблеск далёкого костра. Мира же не прикасалась, и буквы под её взглядом темнели, уходили в чёрный, как ночное небо без звёзд.

Время в лавке перестало существовать. Вьюга за окном могла выть бесконечно, но для двоих, склонившихся над пульсирующими строками, уже не существовал серый морозный день.

История, что увлекла этих двоих, разворачивалась неторопливо, впуская в сознание образы, что не могли родиться в пределах их воображения. Речь в ней шла о народе огня — существах, чья колыбель покоилась в недрах раскалённого мира, где небосвод отливал медью, а земля дышала жаром, способным испепелить любого чужака за долю смертного мгновения. Народ сей купался в лаве, как в родниковой воде, в их жилах текла не кровь, а раскаляющая плазма, а их волосы состояли из живых языков пламени, пляшущих и переливающихся всеми оттенками алого и золотого. Их глаза были чёрными, как обсидиан на изломе и такими же твёрдыми, лишёнными всякой влаги и мягкости. И их огненные и страстные сердца знали самую сильную на свете любовь. Но всё то было до того, как долгие, кровавые и лишённые всякого смысла войны выжгли их суть. Огненный народ уничтожал сам себя в едином порыве отчаянья, год за годом и век за веком. Любовь, что некогда пульсировала в их жилах превратилась в ненависть, а живой, согревающий, огонь в разрушающую силу. Теперь он не струился по волосам радостными языками, а пылал голодным, безумным пламенем, пожирающим всего, чего коснётся. Он точил скалы, испепеляя леса и выжигая реки досуха. Он не служил больше творению, а служил уничтожению. И народ огня, некогда гордый и прекрасный, теперь поклонялся этому хаосу.

Каэл, чувствуя, как страницы под его пальцами начинают отдавать адским жаром, резко отпрянул от раскрытого фолианта. Книга дышала теперь зноем и от её переплёта шли волны раскалённого воздуха, какие поднимаются над кратером вулкана в час извержения. Он потянул следом за собой Миру, схватив её за запястье с такой силой, будто боялся, что она растворится в багровом мареве быстрее, чем он успеет моргнуть.

— Нет, — выдохнул он, отползая подальше от книги. — Что-то я не хочу туда.

Каэл не скрывал своего испуга и всё ещё с опаской поглядывал на фолиант.

Мира, которую он крепко держал за руку, не сопротивлялась. Она и сама была в ужасе после прочитанного.

— Согласна, — кивнула она. — От этой книги веет опасностью.

— И жаром.

Каэл медленно разжал пальцы, отпуская запястье девушки, и провёл рукой по лицу, словно стирая с него невидимую паутину страха.

— Может откроем следующую? — спросил он, кивая на груду оставшихся книг с разноцветными камнями. — Или на сегодня впечатлений достаточно?

Вопрос повис в воздухе и холодный Винтербург, казалось, затаил своё морозное дыхание, прислушиваясь к ответу.

Взгляд Миры, оторвавшись от алого рубина, что ещё хранил остатки былого тепла, цеплялся за тот, что лежал в самом углу груды — тусклый и серый. Он выделялся среди своих собратьев не пульсацией скрытой силы, а напротив своим равнодушием. Там, где зелёно-голубой камень мерцал глубиной морской пучины, а оранжевый отливал закатным золотом, серый не подавал признаков жизни и не отвечал на взгляд. Мира вдруг подумала, что когда-то и этот камень был живым. Должно быть, он пестрил яркой краской, пульсировал в такт биению сердца целого мира, переливался всеми оттенками, какие только способна родить фантазия творца. Как и его собратья, что лежали сейчас рядом, каждый на своём фолианте. Но этот — потускнел. Возможно, не сразу, а постепенно, по мере того как мир, который он хранил, умирал. И теперь от фолианта тянуло могильным холодом склепа, распахнутого в полночь. И оттого Мире было одновременно интересно раскрыть книгу и страшно встретиться с костлявой лицом к лицу.

Потому руки её потянулись к бирюзовому камню, напоминающим бережную вышивку в виде веточки с большими зелёными листьями на её любимом свитере, что достался ей вместе с вещами от прежних хозяев квартиры. Кто-то когда-то вывел тонкими нитями это растение на мягкой шерсти, вложив в каждый стежок частицу своей души. Мира никогда не задумывалась, что это за растение, откуда оно и что означает. Оно просто было ярким пятном на сером свитере, который согревал её холодными одинокими ночами.

Как только фолиант был раскрыт и ветхие страницы его зашелестели, тотчас же спёртый воздух тесной лавки наполнился странной, почти осязаемой свежестью, словно спустя столетия Винтербург, наконец, распахнул своё заповедное оконце, за которым царила весна. Вслед за свежестью пришла какофония цветочных запахов, густая и многослойная: в ней угадывались смолистые хвойные ноты, холодные мятные, приторно-сладкие, медовые и животные мускусные оттенки.

Каэл, опомнившись от этого внезапного наплыва ароматов, смешанного с порывом воздуха, рождённым, казалось, не иначе как в самой сердцевине раскрытого тома, произнёс голосом, в котором удивление мешалось с невысказанным трепетом:

— Запах бабули!

Мира вдохнула полной грудью.

— Как вкусно пахнет! — прокомментировала она.

Парень склонился над раскрытым фолиантом, провёл пальцами по шершавому пергаменту, зажигая в буквах слабое золотое свечение:

«В первый круг из бездны, что дремала прежде всякого счёта, истекла первая плоть....

<…>

А в седьмой полностью сотворена была возлюбленная и младшая из дочерей. Заполнили её тело стражи, что поклялись возделывать её и хранить порядок, и дано было им наказание: беречь этот сад, ухаживать за ним и не впускать в него распад. И нарекли этот мир...»

— Тут, похоже, безопасно. Смотри, тело заполнили стражи, что поклялись возделывать её и хранить порядок, и дано было им…

— Тише, Каэл, замолчи! — остановила его Мира.

И голос Каэла оборвался, ибо строки дальше не шли, а расплывались, теряя очертания, превращаясь в бледные дрожащие тени на пергаменте, будто писались не чернилами, а водой. И Мира, придвинувшись ближе, почувствовала, как свет, исходящий из раскрытого фолианта, начинает затягивать их в медленный неумолимый водоворот, где прошлое и грядущее сплетались в один бесконечный миг, а грани между читающим и прочитанным истаивали, как утренняя дымка. Напоследок она успела схватить тот самый фолиант с бесцветным камнем, прежде чем её тело, подчиняясь неведомой силе, начало растворяться подобно телам мистера Флойда и его спутников, втягиваясь в пульсирующее чрево портала.

Винтербург с его вьюгами и замёрзшими улицам мигнул в последний раз, будто догорающая свеча, и погас.

И в книжной лавке на углу дома номер восемь воцарилась тишина.

Не было той острой, разрывающей боли, какой награждают падения с высоты или удары тяжёлым предметом. И не было тошноты, что обычно сопутствует кружению в незнакомых пространствах. Вместо этого мягкое, почти невесомое погружение в иную ткань бытия, а затем глухой, но не страшный удар.

Мира и Каэл лежали на покрывале, сотканном из мха и низких стелющихся трав, по которому ползала всякая жизнь от мала до велика. Под ладонями Миры, бессознательно сжавшимися в первую секунду после прибытия, ощущалось шевеление бесчисленных мелких существ — жучков и мокриц. Они сновали по своим делам, нисколько не смущаясь присутствия двух грузных тел, свалившихся с неба прямо в их крошечный мир. В небе порхали крылатые бабочки с крыльями, переливающимися всеми цветами, какие только существуют в природе и за её пределами. Они кружились в медленном, величественном танце, не боясь приближаться к лицам лежащих. Мимо проносилось чьё-то возмущённое жужжание: крупное, мохнатое создание, должно быть принявшее людей за вторжение на свою территорию, описало несколько сердитых кругов над головой Каэла и скрылось в гуще листвы, разразившись на прощание особенно громкой серией нот. Издали доносился шум ручья: журчащий, переливчатый, обещающий прохладу и свежесть, и шелест листьев, который нельзя было сравнить ни с завыванием Винтербургской вьюги, ни со скрипом старых половиц под ногами. Это был живой звук чего-то растущего и дышащего.

Солнечный луч пробился сквозь полог деревьев и упал на лица пришельцев, согревая их продрогшую за годы жизни в Винтербурге кожу. Он заставил их раскрыть глаза после недолгого путешествия.

Первым очнулся Каэл.

Он зажмурился то ли от непривычного солнечного света, после серых сумерек винтербургских улиц, то ли от изобилия красок, что обрушились на него одновременно.

Серый морозный пейзаж сменился зелёным густым лесом. Под ногами стелились разноцветные цветы. Мира не могла бы назвать ни одного из них, даже если бы её жизнь зависела от этого ответа. Здесь были синие, похожие на маленькие колокольчики, и жёлтые, с бархатистыми лепестками, и красные, с узкими, вытянутыми венчиками, напоминающие капли крови на зелёном бархате. И все они пахли каждый по-своему, смешиваясь в единый, одуряющий аромат, от которого кружилась голова даже без всякого колдовства. Неподалёку виднелось бирюзовое, как на обложке их фолианта, озеро и такое прозрачное, что на глубине можно было разглядеть каждый камешек и проплывающую мимо рыбу.

Каэл приподнялся на локтях, огляделся и, встретившись взглядом с Мирой, которая тоже уже открыла глаза, расплылся в своей неизменной, чуть дерзкой улыбке.

— Пожёванные ботинки! — восторженно выругался он, хлопнув ладонью по мягкому мху. — Ты только глянь, мы в другом мире!

Мира, чувствуя, как солнце греет её щёки, а ветерок, наполненный тысячью запахов, играет с прядями волос, посмотрела по сторонам, ещё не до конца веря, что это не сон и не мираж, рождённый усталым разумом.

— Слушай, Мира, а здесь неплохо. Похоже на Саммерфилд, где живёт дед, только в разы… я даже сказал бы, в тысячи раз лучше!

Девушка, несмотря на восторг, который также, как и парня, переполнял её, заставила себя оторваться от созерцания райских кущ и поспешила найти взглядом книгу с бесцветным камнем — ту самую, которую успела схватить в самый последний момент, когда её тело уже начало растворяться в вязком свете портала. Фолиант лежал в траве в нескольких шагах, закрытый с потухшим безжизненным камнем на обложке.

Каэл проследил за её взглядом и скривился.

— Почему именно эту? — протянул он недовольно. — От неё веет, не знаю, каким-то холодом. Среди этих ярких красок напоминает чем-то наш родной Винтербург.

— Я испугалась, что мы вот-вот перенесёмся в другой мир и не будет возможности вернуться, — сказала Мира, поднимаясь и отряхивая платье от налипших травинок.

— Мы даже не знаем, что за мир хранит эта книга, — парировал Каэл, закатывая глаза. — Да и зачем возвращаться? Ты посмотри по сторонам, здесь в разы лучше, чем дома.

Мира не стала спорить. Мир, в котором они очутились напоминал чем-то волшебную страну. В такое место она мечтала однажды перенестись. И вот мечта сбылась, приняв форму зелёного леса, синего озера и тёплого солнечного луча, но тревога и легкая тоска по Винтербургу никуда не делись.

— Хорошо, что ты не стал читать вслух первую книгу, Каэл! — отчитала девушка, переведя взгляд на спутника. — Ты забыл, что для открытия портала, нужно читать книгу вслух?

— Да уж, — хмыкнул Каэл, нисколько не смутившись. — Повезло. Могли бы и в аду оказаться.

Он подмигнул Мире, поднялся на ноги и, потянувшись всем телом с хрустом в позвоночнике, сделал глубокий вдох.

— Так, — сказал он деловито. — Раз мы уже здесь, давай хотя бы ноги разомнём. Этот мир сам себя не изучит. Ты как, в сапогах или босиком? Я всё же скину с себя душные ботинки. Хочется мне, знаешь ли, пощекотать себе пяточки свежей травой.

И, не дожидаясь ответа, Каэл шагнул вперёд, сбрасывая на ходу обувь, прямо по разноцветным цветам.

— Вон там озеро! Пошли проверим, насколько теплая в нём вода.

Мира поспешила за парнем с широкой улыбкой. Она почти бежала, путаясь в высокой траве, в предвкушении, что вода окажется тёплой. И тогда она, не раздумывая ни секунды, с разбегу прыгнет в это озеро прямо в одежде, не заботясь ни о приличиях, ни о том, что её шерстяное платье намокнет. Она так мечтала оказаться в воде хотя бы по пояс, а не обмывать лицо пригоршней из таза и протирать тело мокрой тряпкой в промёрзшей комнате.