Пока ее нет рядом, я должен попытаться заронить сомнение в голову этого упрямого солдата. Если получиться, даст бог, он преследовать меня не будет. А с имперцами я как-нибудь разберусь.
Я не знал, поверит ли мне сержант, но теперь, когда Анна ушла, отступать было поздно.
Савелий сел напротив, положил ладони на колени и уставился на меня. Лицо у него было такое, будто он заранее знал, что услышит какую-нибудь гадость, и теперь решал, насколько большую.
Я собрался. Не с мыслями — их я перебирал последние часы, как чётки. Собрался с духом. Все-таки говорить о таких вещах оказалось куда труднее, чем я предполагал. Особенно человеку, который всю жизнь учился держать язык за зубами.
— Сержант, — сказал я. — Вы должны меня отпустить.
Он даже не моргнул.
— Угу. Ещё что?
Я ожидал чего угодно, только не этого спокойствия. Пришлось заново искать слова.
— Еще я хочу, чтобы вы меня выслушали. То, что я сейчас скажу, очень важно. Это секретная информация, я долго думал, говорить или нет, но выхода не вижу.
Савелий достал кисет, повертел в пальцах, но так и не развязал. Потом убрал обратно за пазуху.
— Ну, рассказывай.
Я провёл языком по пересохшим губам. Во рту было так сухо.
— Вы говорили, что у вас есть документ с информацией о том, чем занимается наше Второе особое управление.
— Есть.
— Что там было, в документах?
Он помолчал. Смотрел на меня, прикидывая, сколько можно сказать и нужно ли вообще отвечать.
Я не торопил его. Своё я уже отбоялся.
— Испытания на людях, — произнёс он наконец. — Полторы сотни наших пленных в сорок третьем, Тешинский лагерь. Причина смерти не установлена. Полевой лагерь в Нижней Тягинке — тоже военнопленные, только уже на вашей территории. Допросы двух учёных из вашей лаборатории. Это наши сработали.
Он помолчал и добавил:
— Знали они мало, но и того, что удалось вытянуть из них, хватило, чтобы волосы дыбом встали.
— Это не всё. Даже не половина.
Савелий чуть наклонил голову.
— Допустим.
Я выдохнул и произнес:
— Сержант, вы когда-нибудь слышали слово «Страж»?
Вот тут он дрогнул. Губы сжались в узкую полоску, взгляд стал настороженным. Никакой расслабленности. Он весь собрался, словно зверь.
Значит, слышал. Значит, Анна всё-таки сказала ему. Или это слово уже ходит где-то в их донесениях. В любом случае начинать с самого начала мне не придётся.
— Допустим, слышал, — осторожно ответил Савелий.
Я вдохнул. Воздух был холодный, сырой. У нас в это время осень ещё держала тепло, а здесь уже чувствовалось приближение зимы.
— Полностью это называется «Призрачный страж». Это ритуал. Его начали разрабатывать в первую зиму войны, когда стало ясно, что быстро вас мы не задавим.
Я замолчал, подбирая слова. Подробности я говорить не собирался.
— Задача ставилась простая: получить боевую единицу, против которой нет защиты. Не маг. Не человек. Идеального исполнителя. Были… испытания, еще до войны, когда поняли к чему идет, а практические разработки начались в сорок первом. Страж не устаёт, его не берёт сталь, почти не берёт магия. Потому что бить, собственно, не во что. У него нет тела в обычном смысле. Есть… — Я запнулся. — Контур. Узел. Что-то, что держится на остатке человеческой души.
Савелий смотрел на меня не мигая.
— Цена, — проронил он, тут же уловив поганую суть.
— Душа. Один человек — один Страж.
Я опустил глаза на цепь у себя на запястье. Железо потемнело от грязи, звенья натёрли кожу там, где сползла повязка. Анна должна была поменять бинты, но не успела.
— Я не буду объяснять механику ритуала. В общих чертах всё выглядит так: ритуал медленно выпивает душу человека и перерождает. Все что было человеком, исчезает, остается энергетический контур, не имеющий никаких моральных границ кроме воли хозяина. Он выполнит любой приказ. Абсолютно любой, сержант, вы понимаете? Не «любой в пределах устава». Любой. И остановить его невозможно – у него нет тела в обычном понимании.
Я заставил себя снова посмотреть на Савелия.
— Он выполнит любой приказ. Абсолютно любой, сержант. Не «любой в пределах устава», не «любой, пока не нарушает закон». Любой. И остановить его обычными средствами невозможно. У него нет тела, в которое можно выстрелить.
— И вы это сделали.
— Мы это сделали.
Я не отвёл взгляда.
Савелий молчал. Где-то в леске размеренно стучал топор, братья видимо нашли подходящее дерево.
— Дальше, — сказал Савелий.
— Дальше хуже. Оказалось, что Страж нестабилен. Не сразу, первые месяцы он идеален. Именно это и завораживало всех, кто работал над проектом. А потом страж начинает тянуть силы из хозяина и терять структуру. Я не учёный, не могу объяснить точнее. Страж перестаёт различать хозяина. Потом перестаёт различать, кто перед ним — человек или нет.
Я провёл большим пальцем по краю металлического звена.
— Первый сорвался в марте сорок второго. Вырезал гарнизон. Наш гарнизон, сержант. Двести тридцать человек за одну ночь. Мы не могли его остановить, пока он сам не развоплотился, высушив хозяина. Потом были другие случаи. Уже за линией фронта.
— И тогда проект свернули.
— Тогда начали сворачивать. Окончательно — в начале этого года. Его величество оказался достаточно осторожен, чтобы признать: мы создали нечто, чем не можем управлять. Вышел указ, зону закрыли, личный состав расформировали. Официальная формулировка: «ввиду недостаточной управляемости результата».
Я усмехнулся. Получилось скверно.
— Знаете, что меня добило? Не нестабильность. Графа «Расходы».
Савелий медленно потёр ладонью подбородок.
— Что за расходы?
— Расходный материал.
Я произносил эти слова и слышал себя со стороны. Мне хотелось содрать с себя кожу, лишь бы не чувствовать, как они проходят через горло.
— Сначала брали пленных и осуждённых. Смертников. Людей, которых всё равно собирались казнить. Это было… удобно. Можно было говорить себе, что они всё равно умрут, а так хоть принесут пользу.
Я сглотнул.
— Потом выяснилось, что для ритуала нужен человек с даром. А среди тех, кого мы использовали прежде, одарённые встречались редко. Нам требовались именно одаренные. Когда я начал курировать проект, в списках уже были совсем другие имена.
Савелий хмуро смотрел в землю. Но когда я замолчал, снова поднял на меня глаза.
— Приюты, — продолжил я. — Сиротские дома. Отказники. Люди, которых никто не станет искать. Молодые дворяне, ушедшие на фронт, не имеющие близких родственников. Те, чьё исчезновение никому не нужно объяснять.
Списки. Плотные листы желтой бумаги, подшитые всегда одинаково. Сухие строчки карандашом, один лист на каждого.
На самом деле тех, кого использовали, в проекте было не много. Архив потенциальных, пригодных для работы… обьектов занимал отдельный шкаф.
Савелий с силой потер лицо.
— Сколько их было?
Я покачал головой.
Не знаю, про что он спрашивал - про людей или готовых стражей, но на этот вопрос я отвечать не собирался.
Он смотрел на меня несколько секунд. Потом медленно откинулся назад, упёрся локтями в колени.
— Значит, вот так.
Я промолчал.
— Хорошо. Тогда другой вопрос. Их можно уничтожить?
— Пока жив хозяин, Страж восстанавливает повреждённую структуру за счёт его жизненной силы. Обычное оружие бесполезно. Магия тоже практически не действует.
— А если убить хозяина?
А ты попробуй, если страж является частью хозяина.
Но вслух ответил другое:
— Страж развоплощается.
В принципе, не соврал.
Сержант задумчиво потёр шрам у основания ладони.
— Значит, сначала надо добраться до человека.
— Если сумеете.
— А вы, стало быть, не сумели.
Я не ответил.
Савелий отвернулся и сплюнул в пыль.
Глава 12
Обратно я шла быстрее, чем следовало.
Храм и правда оказался практически целым. Кровля была перелатана в нескольких местах, в окнах вместо стёкол стояли доски, но стены уцелели, а в притворе пахло воском — будто ещё недавно здесь проходила служба. И люди там были, отец Пётр не останется олин, как опасался Савелий
Первой нас встретила старуха, которая сторожила и следила за храмом. Из боковой двери выглянула женщина с двумя детьми, видимо они тоже жили здесь. Потом пришёл ещё кто-то, из соседнего двора, и отец Пётр сразу оказался занят: разговаривал, благословлял, расспрашивал о других людях деревни, что находилась недалеко от сюда, кланялся тёмным доскам на месте прежнего образа.
Я постояла немного, посмотрела на них и поняла, что больше здесь не нужна.
Отец Пётр сумеет устроиться. Найдёт, кому помочь, кому сказать доброе слово, кого выслушать. И о нём теперь есть кому позаботиться.
А мне нужно было возвращаться.
Вчера у Марка контур снова пошёл неровно, с рывками. Я тогда решила, что разберусь утром, но утром не успела.
И кроме того, меня не отпускала мысль, что я что-то пропустила. Что-то важное.
Я попрощалась с отцом Петром и пошла обратно.
Последнюю полверсты почти бежала, сбивая росу с травы. Сумка билась о бедро, ремень сползал с плеча. Я несколько раз поправляла его на ходу и злилась на себя за то, что не взяла у священника лишнюю тряпицу: склянки внутри позвякивали при каждом шаге.
Я обогнула ригу с северной стороны, через пролом в стене. Так было короче.
И услышала голос Марка.
— …Приюты. Сиротские дома. Отказники…
О чем они?
Я стояла в двух шагах от пролома, прижавшись спиной к тёплым от солнца брёвнам, и слушала, как человек, которому я три ночи подряд отдавала свою жизненную силу, спокойным ровным голосом говорит о расходах.
Приюты. Сиротские дома. Отказники.
Я знала, что стоит за этими словами.
У нас в уезде тоже вели списки условно одарённых из бедных семей. Я сама вела их до войны, два года подряд. Ездила по деревням, осматривала детей, проверяла, как проявляется дар, записывала в ведомости: «Предварительно — дар средней силы, стихия не определена».
Я не знала, куда потом уходили эти списки. Мне говорили, что они нужны для учёта одарённых, для обучения, для защиты детей от неконтролируемых выбросов. Я и сама так думала.
Я зажала рот ладонью.
Это дети.
Не враги. Не солдаты. Не люди, осуждённые за преступления. Дети, которых родители отдавали в приют, потому что нечем было кормить. Дети, которых никто не искал бы, если однажды их имена исчезли бы из книг.
Я столько раз держала Марка за руку.
Проверяла пульс. Поддерживала контур. Отдавала ему собственную жизненную силу, когда его тело уже не справлялось. Просыпалась от каждого его движения, прислушивалась к дыханию, боялась, что не успею, если ему станет хуже.
Я помнила, как он ловил меня у телеги. Как смотрел на меня у костра. Как говорил о сестре.
И теперь слышала этот голос.
Тот же голос. Спокойный, усталый, знакомый до боли.
Внутри было пусто и очень тихо. Я ждала, что станет больно, но боли не было. Только что-то медленное и холодное, будто мне залили в живот колодезной воды.
Я не могла уйти. Не могла войти.
За стеной скрипнуло дерево. Кто-то пошевелился, и цепь тихо звякнула.
Я осталась на месте.
Мне нужно было услышать, что он скажет дальше.
Марк
— Зачем ты мне это говоришь? — спросил Савелий.
Ты хочешь спросить, что я с этого хочу получить? Нет, сержант, дело в другом.
— Потому что вы везёте меня в Особое присутствие, — ответил я. — И вчера сами объяснили, что там со мной будет. «Работа с объектом до исчерпания». Вы ведь не просто так это сказали, сержант. Хотели, чтобы я понял.
Я посмотрел на него.
— Я понял.
— Ну.
— А теперь подумайте вот о чём. Я был одним из трёх кураторов проекта. Двое мертвы. Хальден — в январе, официально сердечный приступ. Рейш — в марте, пожар в собственном доме. Тело опознали по зубам. Я третий.
Савелий медленно почесал ладонь и неопределенно кивнул. То ли соглашаясь, то ли предлагая продолжить.
— Все документы по проекту я уничтожил сам, в ночь перед тем, как перешёл линию. Протоколы, схемы узла, журналы испытаний, списки материалов, реестры доноров. Всё.
— И что осталось?
Я поднял скованные руки и коснулся пальцем виска. Цепь звякнула.
— Вот это. Больше ничего.
Савелий прищурился и снова кивнул.
— Поэтому за тобой идут, — сказал он.
— Поэтому за мной идут. Формально я уже мёртв. Сгорел в пожаре, который уничтожил здание Второго особого управления вместе с лабораториями. Но наша контрразведка прекрасно понимает, что в случае пыток я заговорю.
— А ты заговоришь?
— Конечно, заговорю.
Под пытками ломаются все. Это заблуждение, что можно выдержать.
— Сержант, не надо иллюзий. Против пыток не выстоит никто. Я видел, как работает моё собственное управление. Знаю, что делают с людьми и сколько они держатся. Сутки. Трое. Неделю — один раз, и тот в конце концов рассказал всё.
Я на мгновение замолчал, так как горло на миг свело спазмом, и договорил:
— Ломаются все. Тот, кто говорит иначе, просто никогда там не был.
— Угу.
Савелий не отвёл взгляда. Не стал ни спорить, ни убеждать меня в обратном.
— Я продержусь, может быть, двое суток. Может, трое. Меня хорошо приучали к боли. А потом расскажу всё, что знаю.
Я наклонился вперёд, насколько позволяла цепь.
— И вот теперь, сержант, ответьте мне на один вопрос.
Он чуть прищурился, словно ждал что я нападу. Нет, сержант моя цель в другом.
— Идёт третий год войны. Ваши деревни сожжены, госпитали забиты. В излучине ваша целительница ставит на ноги безрукого мальчишку, почти не имея собственного дара. А вам кладут на стол бумагу. В ней написано, как получить солдата, которого нельзя убить и который выполнит любой приказ. Цена — один одарённый.
Я сделал паузу. Не для эффекта, просто сбилось дыхание. Я пытался привести его к нужной мне мысли, но в чем беда - я сам себе задавал этот вопрос постоянно. Я уничтожил проект, когда на собственной шкуре почувствовал, что за всем этим стоит. Но даже когда уничтожал документы, мелкая подлая мысль не давала покоя - а что если цена ничтожна с точки зрения интересов государства?
Я мотнул головой и закончил:
— Вы откажетесь?
Савелий молчал.
— Не вы лично, — уточнил я. — Вы, может быть, и откажетесь. А те, кто подписывает приказы «до исчерпания»? Те, кто отдал Двуречье? Откажется ваше государство? На третий год войны, когда перемирие уже близко, но ещё неизвестно, на чьих условиях оно будет заключено?
— Нет, — сказал Савелий.
Просто и сразу. Без паузы.
И за одно это я уважал его больше, чем половину собственного рода.
— Нет, — повторил он. — Не откажется. Интересы государства всегда важне. А люди…Сначала напишут, что это только на крайний случай. Потом найдут крайний случай.
Я кивнул.
— Сначала осуждённые. Потом бродяги. Потом приходские списки.
Я посмотрел на свои руки. На железо, натёршее кожу, на тёмную полоску засохшей крови у запястья.
— Интересы государства., — повторил я эхом на свои мысли, — Это просто арифметика. Она у всех одинаковая.
Анна
Я поняла, что сползаю по стене, и в последний момент схватилась за выступ бревна.
Дерево больно впилось в ладонь, помогая вырваться обратно в реальность. Слушать было ужасно тяжело, но понимать, что в какой-то мере и он, и Савелий правы…
Я прижала ладонь к лицу, чтобы удержать всхлип.
Я видела нашего интенданта, который в прошлом году отказал в бинтах гражданским: «По норме не положено». Видела подполковника, приказавшего удерживать высоту ещё сутки, когда держать её было уже некому и незачем. Не потому, что он хотел чьей-то смерти. Он просто искренне считал, что победа важнее тех, погибнет и кто останется там на этой высоте.
Они не были чудовищами. Они были людьми, которые сумели объяснить себе и искренне верили, что жизнь одного или нескольких менее важна, чем победа. Они и сами готовы были заплатить эту цену.
Я снова вспомнила интенданта. Ну, не все, ладно. Но что это меняет
И если дать им такую бумагу, они подпишут.
Я закрыла глаза, но тут же снова открыла. Девочко с выжженным даром из маленькой деревни Залужье.
«Она будет жить», — сказала я. И ведь не соврала, девочка действительно будет жить. До войны ее имя попало бы в ведомость с пометкой: «Негласно одарённая. Семья малоимущая».
Я сама могла написать эти слова.
Пальцы на выступе бревна разжались. Я тут же вцепилась в него снова — теперь уже обеими руками.
Господи.
Я прижала ладонь ко рту, стараясь не издать ни звука. Господи, он сейчас просит Савелия отпустить его. И я не знала чего хочу больше: чтобы Савелий сказал «нет» или чтобы сказал «да». Как оказалось, для меня интересы империи имели меньше значения, чем то, что Марк может избежать пыток.
Марк
— Поэтому я и прошу вас дать возможность уйти.
Савелий смотрел под ноги. Большим пальцем он медленно счищал грязь с ногтя, будто разговор касался чего-то обыденного, вроде цены на овёс или сломанной оси.
Я ждал.
Он не торопился отвечать, и я заставлял себя не заполнять молчание новыми доводами. Ну давай же, соглашайся. Сержант продолжал молчать.
— Я не прошу вас мне верить, — не выдержал я. — Я прошу подумать, что именно вы везёте. Не пленного. Оружие. Оно у меня в голове, и доставить его в целости — не победа, сержант. Это начало нового ужаса. Через полгода какой-нибудь ваш мальчишка из приюта получит протокол и номер вместо имени.
Савелий поднял на меня глаза.
— А если отпустить тебя, ты унесёшь всё это с собой. К своим.
— Нет.
— Почему это нет?
Я пожал плечами. Цепь скользнула по кольцу и звякнула о железную скобу.
— Потому что свои меня убьют. Хальден и Рейш — помните? Или отправят под пытки, чтобы убедиться, что я ничего не утаил. В Вестарию я не вернусь, сержант. Мне некуда возвращаться.
Я перевёл дыхание. Говорить об этом оказалось проще, чем я ожидал. Наверное, потому, что решение я принял задолго до того, как оказался в этих кандалах.
— Мне нужно время. И возможность уйти туда, где ни ваши, ни наши меня не достанут. Я не прошу свободы, — добавил я, услышав, как жалко это прозвучало. — Я прошу, чтобы всё закончилось на мне.
Савелий наконец выпрямился. Стряхнул с коленей невидимые крошки, протер руки. Я следил за его движениями, пытаясь понять, убедил я его или нет.
— Складно, — сказал он. — Очень складно, парень. Прямо до слезы.
— Я знаю, как это звучит.
— Ни черта ты не знаешь, как это звучит.
Он поднялся. Колено негромко хрустнуло, когда он перенёс вес на другую ногу.
— Это звучит как слова человека, который знает, что его ждёт, и готов рассказать мне про семь казней египетских, лишь бы я снял с него железо. Я такое слышал раз двести. Или триста, один хрен, Вестгард. И знаешь, сколько из них говорили правду?
Я промолчал. Челюсть свело от напряжения, и я заставил себя разжать зубы.
— Штук пять, — ответил Савелий за меня. — И вот в чём беда: я до сих пор не знаю, до конца ли они говорили эту самую правду.
Он отвернулся и направился к пролому в стене. Шаги у него были тяжёлые, но осторожные — так ходят люди, привыкшие не подставлять спину, даже когда вокруг, казалось бы, никого нет.
У пролома Савелий остановился и выглянул наружу. На секунду его лицо исказила досада, а потом он взял себя в руки.
Я проследил за его взглядом, но сперва увидел только край дороги, примятую траву и светлое пятно неба между брёвнами.
Что там такое? Я встал, держась за стену, не замечая как крошится кирпич под моими пальцами.
Твою ж…
В проломе, держась за какие-то бревна, стояла Анна.
Сумка висела у неё на плече. Подол платья потемнел от росы, несколько прядей выбились из-под платка. Одной рукой она держалась за ремень сумки, так крепко, что побелели костяшки пальцев.
Лицо у неё было белым, почти бескровным, даже губы посинели.
Нет, ну почему все должно было получиться именно так? Я застонал от злости и ударил кулаком в стену.
Ну вот что тебе в храме не сиделось, а?
Марк
Три часа. Я рассчитывал, что у нас будет три часа, прежде чем Анна вернётся. Не то чтобы я верил, будто отец Пётр сумеет её удержать. Не эту упрямую девочку. Но надеялся, что ей понадобится хотя бы столько времени, чтобы устроиться в храме, помочь тамошним людям, а потом решить, что она не может оставить нас без осмотра.
Она вернулась через полтора.
— Анна Сергеевна, — произнёс Савелий.
Голос у него стал ровным, почти служебным. Он даже чуть отступил от пролома, освобождая ей дорогу внутрь.
— Давно стоите?
Анна не шевельнулась.
— Давно, — ответила она.
Голос у неё был чужой. Тихий, ровный, без выражения — такой бывает у людей, которых вытащили из-под завала, а они ещё не поняли, что произошло.
Её пальцы всё так же сжимали ремень сумки. На мгновение мне показалось, что она хочет войти, но она лишь крепче прижалась плечом к стене.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:
Всего 10 форматов