— Ну? — спросил сержант.
Священник стряхнул с подола налипшую грязь.
— Разрушен.
Савелий поджал губы, но расспрашивать не стал.
С осью тоже ничего не получилось. В темноте братья так и не смогли определить, насколько серьёзно повреждено дерево у ступицы. Решили отложить ремонт до утра: спешка здесь могла обойтись дороже потерянного часа.
Миску с кашей мне принес Фёдор.
Он молча сунул её мне в руки и ушёл к костру. Каши там было ложки две от силы, что в принципе не удивительно. Пленному полагалось меньше, чем конвою, — у нас в армии порядок был примерно тот же. И, честно говоря, я видел пайки куда скромнее.
Я подхватил миску обеими руками, поднёс к лицу. Каша давно остыла, зато не пахла гарью. Уже неплохо.
Анна подошла, когда остальные почти закончили есть.
Сначала я заметил руку, протянувшуюся над моей миской, и кусок сала, упавший в кашу. Потом поднял глаза.
Она уже отворачивалась.
Ни слова, ни взгляда в мою сторону. Просто добавила мне еды, словно это было чем-то само собой разумеющимся и не заслуживало обсуждения.
Я посмотрел ей вслед.
Анна устроилась у костра, подобрала под себя ноги и принялась растирать ладони. Делала это рассеянно, почти машинально, не отрывая взгляда от огня.
К ночи у неё всегда мёрзли руки.
Я уже успел заметить и это, и то, что она предпочитала сидеть чуть сбоку от костра. Так можно было греть ладони, не щурясь от пламени. Иногда она вытягивала ноги, иногда поджимала их под себя, но руки неизменно держала поближе к огню.
Сейчас она сидела неподвижно. Только большой палец медленно проходился по костяшкам другой руки.
О чём она думала?
Вопрос был глупый. Я знал её всего несколько дней. Даже если бы она вдруг решила рассказать мне о себе, я вряд ли сумел бы отделить правду от того, что она предпочла бы оставить при себе.
Но мне хотелось знать.
Анна мне нравилась. Не только как целитель, которая вытащила меня с того света, хотя и этого было бы достаточно, чтобы я чувствовал себя перед ней в долгу.
Мне нравилось, как она хмурилась, когда кто-то мешал ей работать. Как разговаривала с больными — спокойно, без лишней жалости, но и без того холодного равнодушия, которым так удобно прикрываться. Как спорила с Савелием, не повышая голоса, и как умела одним взглядом заставить замолчать человека, который считал себя вправе ей указывать.
Нравилось, что она не пыталась казаться лучше, чем была.
Рядом с ней мне порой хотелось быть… другим.
Не куратором Второго особого управления. Не боевым магом, который слишком поздно понял, что именно делает на войне. Просто человеком, которому не нужно заранее просчитывать, какую цену придётся заплатить за следующий шаг.
Вычеркнуть бы последние три года из памяти. Иллюзий я не питал, но это не мешало мне смотреть на неё.
Интересно, как она вообще оказалась здесь?
По внешности Анна вполне могла происходить из хорошей семьи. Не обязательно из старой аристократии, но точно не из тех, кому с детства приходилось думать, где достать хлеб на завтра. В ней чувствовалось упрямое достоинство, которое не исчезало, даже когда она была слишком устала, чтобы следить за собой.
Наверняка у неё есть семья. Дом, в который можно вернуться. Кто-то, кто ждёт её писем или хотя бы знает, где она сейчас.
Я попытался представить её в мирной жизни.
Не получилось.
Всё, что я знал об Анне, было связано с дорогой, ранеными, кровью и постоянной усталостью. Я видел её среди чужих страданий, видел, как она держится на ногах, когда любой другой уже давно лёг бы и не поднялся.
Но какой она была до войны?
И была ли вообще такая Анна — та, которой не нужно каждую минуту решать, кого ещё можно спасти?
Она подняла голову, словно почувствовала мой взгляд.
Я не отвёл глаз.
Несколько секунд мы смотрели друг на друга через огонь. Анна чуть нахмурилась, разглядывая меня, потом поднялась, отряхнула ладони о юбку и подошла ближе.
— Мне нужно проверить ваше состояние.
— Раньше вы не просили разрешения. Что изменилось?
— Я и сейчас не прошу, — буркнула она и присела передо мной на колени.
Убрала за ухо выбившуюся прядь и положила ладонь мне на грудь.
Тонкая огненная игла вошла под рёбра.
Я резко втянул воздух сквозь зубы. Жар плеснул изнутри, обжёг горло, и пальцы сами собой стиснулись. Цепь звякнула о камни.
— Не двигайтесь, — негромко сказала Анна.
Как будто это от меня зависит.
Впрочем, вслух я этого не произнёс.
Она сосредоточилась на работе. Брови сошлись, губы едва заметно шевельнулись, словно она беззвучно считала удары моего сердца. От её ладони расходилось тепло — не обжигающее, как моя собственная сила, а ровное, настойчивое.
Я чувствовал, как она осторожно прощупывает повреждённый контур, отыскивая места, где магия всё ещё застревала и жгла меня изнутри.
Когда её сила коснулась очередного повреждения, я зашипел.
Анна сразу ослабила нажим.
— Здесь?
Я кивнул.
Она чуть сместила ладонь, попробовала снова. На этот раз жар отступил быстрее, хотя боль никуда не делась.
Подняв голову, я встретился глазами с сержантом.
Савелий хмуро смотрел на меня, скрестив руки на груди. Потом медленно покачал головой.
Сутки, сержант. Ещё сутки — и ты от меня избавишься.
Жар под рёбрами усилился. Я перевёл взгляд на Анну. Она чуть склонила голову, прислушиваясь к чему-то, доступному только ей, и большим пальцем едва заметно надавила мне на грудь.
Нужно было отвлечься.
— У нас в Вестгарде был сад.
Анна подняла глаза.
— Сад?
— Внутренний двор небольшой, огороженный со всех сторон стенами. Сад, да. Яблони. Яблоки, к слову, были кислые. Даже когда поспевали.
Я усмехнулся, но тут же поморщился: жар под рёбрами отозвался болезненным толчком.
— Зато весной они цвели. Весной там всё было… — Я выдохнул, пережидая спазм. — Белоснежным. Там пахло так, что голова кружилась. Лепестки падали на дорожки, и мать запрещала туда ходить после дождя, потому что камни становились скользкими.
Анна слушала, не перебивая.
Её ладонь по-прежнему лежала у меня на груди. Время от времени взгляд скользил к моему лицу, проверяя, насколько сильно мне больно, но она не торопила меня и не пыталась задавать вопросы.
От этого говорить было почему-то легче.
— Красиво, — тихо сказала она.
Я посмотрел на огонь.
— Он сгорел.
Её пальцы замерли.
— Мне было девять, — продолжил я. — Дар у нас обычно просыпается между восемью и десятью годами. Постепенно. Хотя бывают скачки — чаще всего из-за сильных эмоций или потрясений.
Жар начал отступать. Я наконец смог вдохнуть полной грудью, без прежнего ощущения, будто под рёбрами натянута раскалённая проволока.
За эти два дня Анна потратила на меня столько сил, что мне давно следовало бы перестать позволять ей это делать. Я видел, как она бледнеет после каждого сеанса, как иногда замирает на мгновение, прежде чем подняться, и как прячет дрожащие пальцы в рукавах.
И всё равно, когда её рука лежала у меня на груди, мне хотелось, чтобы она не убирала её как можно дольше.
Не самое достойное желание для человека, который задолжал ей, кажется, уже больше, чем сможет вернуть.
Я опустил взгляд на запястья.
Кандалы тускло блестели в свете костра. Гравировка на металле казалась чёрной, матовой, словно в каждую выемку въелась сажа.
— У меня был брат, — сказал я. — Сводный. Старше меня на шесть лет. Он был не нашей крови и с детства это чувствовал. Особенно когда мы были маленькими. Поэтому отыгрывался на мне.
Я провёл языком по пересохшим губам. Во рту всё ещё стоял металлический привкус.
— Как дети обычно отыгрываются друг на друге? Не обязательно кулаками. Иногда достаточно найти то, что для другого дороже всего, и забрать.
Анна едва заметно нахмурилась, но ничего не сказала.
Лечение, кажется, закончилось: жар почти ушёл, и её пальцы больше не прощупывали контур. Но руку она не убирала.
Мне нравилось ощущение её ладони на груди. Настолько, что я старался не думать об этом, пока говорил о вещах, которые не вспоминал годами.
— У меня была собака. Щенок ещё, совсем маленький. Я с ним повсюду таскался, даже когда уставал его носить на руках. Брат это знал.
Я замолчал, подбирая слова. Смешно: за последние три года мне приходилось рассказывать о вещах куда страшнее, но сейчас я не знал, с чего начать.
— Однажды он запер щенка в сарае. Сказал, что тот убежал, и предложил мне поискать. Я искал весь день. Потом меня куда-то увезли на месяц что ли, не помню уже… всё это время я думал, что собака потерялась.
Я опустил взгляд на ладонь на моей груди. Если я коснусь, она отдернет руку?
— Когда вернулся, вспомнил про сарай. И нашел.
— Неужели он не знал, что вы уехали?
— Знал. Сначала, конечно, знал. Он хотел, чтобы я побегал по саду, поплакал, пообещал больше не таскать щенка за собой. А потом, видимо, забыл. Или решил, что я сам найду. Не знаю.
Я пожал плечами.
— Он не был чудовищем. Просто ребёнком, которому хотелось меня задеть. А потом у него нашлись другие дела.
За стеной риги треснула ветка. Один из братьев негромко проворчал что-то во сне. Ветер прошёлся по пролому в крыше, шевельнул сухую солому. Костёр осел, и несколько искр поднялись к чёрным стропилам.
— Я опоздал, — сказал я.
Всего три слова. Почему-то произнести их оказалось труднее, чем всё остальное.
— Не помню, что делал потом. Помню только сад. Я стою, а вокруг меня все полыхает. Он тогда выгорел полностью.
Я посмотрел на свои ладони. Они лежали на коленях, неподвижные, и только пальцы время от времени подрагивали от напряжения.
— Я не хотел поджигать сад. Не помню, чтобы вообще о чём-то думал. Просто увидел и…
Я не договорил.
Анна медленно убрала руку с моей груди.
На коже осталось ощущение её ладони — тёплое, почти невесомое. Я поймал себя на том, что хочу потянуться следом, и заставил пальцы остаться неподвижными.
Она не отодвинулась далеко. Села рядом, поджав под себя ноги, и посмотрела на меня.
— А люди?
— Садовник обжёг руки и спину. Больше никто не пострадал.
Мне вспомнились перевязанные ладони старика, запах мази и мокрой шерсти, тревожный голос матери. Отец, который стоял перед обугленными стенами и смотрел на меня так, что я понял — моя жизнь с этого момента изменится.
— Мне очень повезло, Анна Сергеевна. — Я попытался улыбнуться. — Мне так повезло, что я до сих пор иногда думаю: весь мой запас везения закончился тогда.
Она не улыбнулась в ответ. Опустила глаза на мои руки, и сжала губы.
За стеной скрипнула старая балка. В костре с сухим щелчком лопнуло полено, осыпав угли красными искрами.
— После этого меня начали учить контролю, — продолжил я. — У огневиков с высоким потенциалом связь между эмоцией и выбросом прямая. Очень короткая. Испугался, разозлился, обрадовался — вспыхнул. Иногда хватает одного мгновения, чтобы всё вокруг загорелось.
Анна подняла на меня глаза.
— Вас учат гасить эмоции?
— Нет. Контролировать. И подавлять, если иначе не получается.
Она прикусила губу, обдумывая услышанное.
Некоторое время мы молчали. Огонь потрескивал между камнями, от стены тянуло холодом. У входа Савелий пошевелился, поправил ремень на плече и снова замер, прислушиваясь к ночи.
Я усмехнулся, пытаясь вернуть разговору прежнюю лёгкость.
— Зато потом жить проще. Особенно когда не приходится платить за сгоревший столик в кафе.
— Вы сожгли кафе?
— Нет. Столик. Кафе уцелело, а вот хозяин заведения почему-то не оценил, хотя я оставил ему деньги на новый.
У Анны дрогнули губы, но улыбка так и не появилась. Она всё ещё смотрела на меня, словно пыталась понять, где заканчивается шутка.
— А сейчас получается? — спросила она.
Она осеклась. Кажется, только теперь поняла, как прозвучал её вопрос.
Я посмотрел на неё и едва не ответил честно.
Что рядом с ней я чувствую всё острее, но при этом мне удивительно спокойно. Что я впервые за долгое время могу сидеть у костра, разговаривать о какой-то ерунде и не думать каждую минуту о том, что будет завтра.
На несколько мгновений я даже забыл, куда меня везут.
Но война никуда не делась. Как и Особое присутствие. И Савелий, который сидел у входа, прислушиваясь к разговору, тоже никуда не делся.
Ты вернёшься к костру, а я останусь здесь, со своими мыслями.
— Бывает, — ответил я.
Опасная тема и я поспешил увести разговор.
Глава 9
Марк
Сам не знаю почему, но после разговора о контроле мне вспомнилась Тереза.
— Мне сестра помогала. Тереза. Она младше меня на четыре года. У неё дара вообще нет. По нашим меркам — пустая, неудачница. Но ее это не волновало совершенно. Она единственный человек, рядом с которым мой дар вёл себя спокойно.
— Почему?
— Не знаю. — Я пожал плечами.
Воспоминание оказалось на удивление лёгким. Наверное, потому, что в нём не было ни крови, ни огня.
— Знаешь, как-то так получалось… Она просто садилась рядом и начинала болтать о какой-нибудь ерунде. Про шляпки, соседского кота, про то, как мама собирается на море и как Тереза тоже обязательно его увидит. Хотя моря она никогда не видела и, кажется, представляла его чем-то вроде огромной ванны.
Я усмехнулся.
— И вот она сидит, рассказывает, а у меня внутри всё понемногу успокаивается. Само собой. Даже стараться не надо.
Анна улыбнулась.
— Хорошая сестра.
— Невыносимая. Перед выпуском из академии у нас проводится итоговый экзамен. Своего рода испытание — нужно удерживать дар на высшей точке и не сорваться. А у меня буквально за день до этого умер наставник. Я почти не спал, не мог сосредоточиться и был уверен, что провалю экзамен.
Я посмотрел на огонь. Угли осели, между поленьями проступили тонкие красные прожилки.
— Тереза каким-то образом пролезла в зал, села в третьем ряду и всё время, пока я там стоял, строила мне рожи. Я пытался не смотреть на неё, а она только сильнее старалась. В итоге я получил высший балл.
Анна рассмеялась — легко, от души, запрокинув голову. Смех у неё оказался звонким, совсем не таким, как я ожидал.
Я смотрел на неё и никак не мог отвести глаз. На тонкую линию шеи, на улыбку, которая никак не хотела сходить с губ, на то, как она пыталась отдышаться после смеха.
В отблесках костра лицо её будто стало мягче. Когда она снова посмотрела на меня, несколько прядей упали ей на щёку. Она убрала их за ухо, всё ещё улыбаясь.
И вот тут внутри меня что-то изменилось.
Одиннадцать лет контроля. Академия, фронт, два года штабной работы, Двуречье.
И женщина, в миг ставшая твоим центром.
Всё. Обратной дороги нет. Беда-победа…
Я опустил голову и зажмурился.
Вот же дрянь.
Почему в этой грёбаной жизни всё наваливается разом? Мало мне было войны, плена и того, что я таскал в голове. Теперь ещё и это.
Что ему делать с этими непрощенными, ненужными чувствами, когда сидящий рядом человек становится настолько важным, что желание защитить пересиливает все остальное?
Думай головой, Вестгард.
Это истощение, одиночество и благодарность. Три самые опасные вещи на свете. Они умеют притворяться чем угодно, особенно когда человек изголодался по нормальному общению и готов цепляться за любое тепло.
Я открыл глаза.
Анна уже не смеялась. Она смотрела на меня с лёгким недоумением, всё ещё улыбаясь одними уголками губ.
Кому я вру?
Я знал, что такое влечение. Знал, как выглядит благодарность, как работает привычка искать того, кто однажды помог тебе выжить. Я мог бы разобрать каждую составляющую этого чувства, назвать её, объяснить, разложить по полкам.
Только от этого ничего бы не изменилось.
Оказывается, любовь это просто. В какой-то момент ты встречаешь женщину, которая тебе предназначена. И никакие знания, мысли и сомнения никогда и ничего не изменят.
Господи, как не вовремя.
Я не знал её прошлого. Не знал, кого она оставила дома, кто ждёт её возвращения, есть ли у неё человек, которому она уже отдала своё сердце. Не знал даже, что именно она увидела во мне за эти несколько дней — пленного, больного, врага или просто человека, которого нельзя было оставить умирать.
Я не имел права приписывать ей то, чего она не чувствовала.
Но за себя отвечать мог.
Мне нужна была эта женщина. Не как награда, не как обещание будущего, которого у меня, возможно, не будет. Мне хотелось просто сидеть рядом, слушать, как она говорит, смотреть, как хмурится над очередным больным, и знать, что завтра она снова будет здесь.
Это было невозможно.
И ничего не меняло.
Я стукнулся затылком о стену.
Если Бог есть, у него странное чувство юмора.
Ни в одном из вариантов будущего мы не будем вместе. Я сознательно отодвинул мысли о том что меня ждет в Обрине. Даст бог, там я не окажусь. Если не повезёт и нас перехватят раньше, это конец, потому что в Вестгард я не вернусь.
Я никогда не смогу получить тебя так, как мне бы хотелось.
И есть третье, о чём я думаю постоянно.
Страж.
За то, что хранится в моей голове, мне придётся отвечать. Перед людьми, перед теми, кто уже погиб, и, если отец Пётр прав, перед Богом, в которого я до сих пор не верил.
Я не собирался просить прощения.
– Марк? – Анн встревоженно смотрела на меня, – что с тобой?
Беда.
Вот что со мной.
Всё было бы куда проще, если бы я умел принимать решения, не думая о последствиях.
– Все хорошо. Иди, тебе поспать надо.
Анна посмотрела на меня так, что я почти физически почувствовал её недоверие. Она поднялась, отряхнула юбку и задержалась возле меня.
— Марк, — позвала она.
— Да?
Она помедлила.
— Где сейчас ваша сестра?
Я посмотрел на огонь. Полено треснуло, и несколько искр взметнулись вверх, прежде чем погаснуть у самой крыши.
— В Вестгарде, — ответил я. — Надеюсь.
Анна улыбнулась.
— Надеюсь, с ней всё хорошо.
— Я тоже.
Она ушла к своим вещам, а я остался сидеть у стены, прислушиваясь к её шагам по земляному полу. Где-то у входа кашлянул Савелий. Ветер шевельнул солому под крышей. Братья тихо переговаривались во сне.
Я проводил её взглядом.
Потом опустил глаза на кандалы.
Под чёрной гравировкой тускло мерцал металл. Я провёл большим пальцем по запястью, прислушиваясь к собственному контуру.
Сила отзывалась.
Не так, как прежде – не рваным болезненным толчком, не глухим сопротивлением, которое я чувствовал с того момента, как на меня надели эти проклятые железки. Она двигалась свободнее. Осторожно, с трудом, но двигалась.
Я замер.
Попробовал ещё раз — не выпустить магию наружу, а только коснуться ею внутреннего замка кандалов.
По пальцам пробежал знакомый жар.
Я едва не усмехнулся.
Вот оно как.
Анна вытянула меня с того света. Снова. Только на этот раз, сама того не зная, дала мне нечто куда более опасное, чем возможность прожить ещё один день.
Возможность уйти.
***
Анна
Отец Пётр нашёл меня утром у ручья.
Я чистила зубы солью и смотрела в воду. Здесь было неглубоко, но стайка рыбёшек всё-таки носилась между камнями, ныряла в заросли водорослей, проросших сквозь старую каску. Чья она — наша или имперская, — разобрать было невозможно. Металл почти полностью покрылся зеленью и наполовину ушёл в песок.
Я поймала себя на том, что мне спокойно.
Выспалась, мышцы почти не болели, а привычная пустота внутри отступила. Даже дождь наконец закончился. Над ручьём висел лёгкий туман, и в просветах между деревьями уже пробивалось солнце.
— Доброе утро, Анна Сергеевна.
Я вздрогнула и тут же разозлилась на себя. Будто меня застали за чем-то неприличным.
— Доброе.
Отец Пётр присел на корточки рядом, зачерпнул воды, умылся и шумно выдохнул.
— Холодная.
— Октябрь же.
— И то верно.
Он вытер лицо рукавом, повертел рукой и протянул мне ладонь.
— Я к вам по делу. Вчера о телегу приложился.
Указательный палец распух в суставе, под ногтем запеклась кровь.
Я вздохнула, отставила кружку и взяла его за руку. Ладонь оказалась тяжёлой, шершавой, с въевшейся в складки кожи землёй.
Прислушалась. Мой источник медленно восстанавливался, но на палец хватило бы и наперстка.
— Больно?
— Терпимо.
— Сожмите. Ещё раз.
Он слушался молча, как хороший больной. Я положила пальцы поверх сустава, нашла горячую точку, стала тянуть из неё отёк — медленно, по капле, чтобы не тратить лишнего.
— Я слышал, как вы вчера смеялись, — сказал отец Пётр.
Рука у меня не дрогнула. Я давно научилась не реагировать на слова тех, кого лечила. Бывало… разное.
— Разогните палец.
— Когда вы разговаривали с Марком.
Я отпустила его ладонь. Внутри всё собралось в один тугой узел.
Ну вот. Начинается.
— Говорите прямо, отче.
— Я и говорю прямо.
— Нет. — Я отступила на шаг. — Прямо — это: как вы можете смеяться с врагом. Прямо — это: вы проявляете к нему интерес, а он жжёт наши деревни. Прямо — это: опомнитесь, Анна Сергеевна, это грех.
Получилось громче, чем я хотела. Рыбёшки прыснули из-под каски врассыпную.
Отец Пётр смотрел на меня снизу вверх, спокойно, с каким-то вежливым интересом.
— Это сейчас вы сказали, — заметил он. — Не я.
— Но подумали.
— Нет.
Я ждала продолжения.
Священник сжал руку, пошевелил пальцами и остался доволен. Судя по всему, уходить он не собирался.
Вот только никаких проповедей, пожалуйста.
— Тогда зачем вы завели этот разговор? — не выдержав, спросила я.
— Затем, что смех — не грех. Радоваться жизни — не грех. Даже на войне. Особенно на войне. — Он помолчал. — Я похоронил достаточно народу, Анна Сергеевна, чтобы не иметь никакого желания осуждать живых за то, что они живы.
— Прекрасно. Тогда мы закончили.
— Не совсем.
Ну разумеется.
Отец Пётр поднялся с корточек, но тут же поморщился и потёр колено. Солнце выглянуло из-за облаков, осветило склон и темную листву на деревьях. Осень здесь только начиналась, листья лишь местами тронуло золотом.
Я отвернулась к ручью.
— Я не собираюсь перед вами оправдываться.
— А я не прошу.
Он сказал это так просто, что я не нашлась с ответом.
— Людям нужно разговаривать друг с другом, Анна Сергеевна. Смеяться вместе, привязываться. Иначе от человека довольно быстро остаётся только оболочка.
Я подняла на него глаза. Отец Пётр рассматривал собственный палец, осторожно сгибая его.
— Но это не значит, что всякая привязанность пойдёт на пользу, — продолжил он. — И, если таково ваше решение, важно понимать, что происходит. И с другим человеком, и с собой.
— И что же, по-вашему, происходит?
Я спросила резче, чем собиралась.
Отец Пётр помолчал, разглядывая воду.
— Может, я и ошибаюсь. Но мне кажется, Марк носит в себе что-то тяжёлое. Что-то, о чём он не может или не хочет говорить. Может быть, вину. Может быть, знание, с которым трудно жить. Я не знаю.