Книга Тот, кого нельзя любить - читать онлайн бесплатно, автор Елена Громовская. Cтраница 6
Тот, кого нельзя любить
Тот, кого нельзя любить
Оценить:

Рейтинг: 5

Тот, кого нельзя любить

Я тоже не знаю, отче.

И тоже чувствую, что с ним что-то не так. Вижу, как он замолкает на полуслове, как уходит от вопросов, как иногда смотрит на меня, будто хочет что-то сказать и не решается.

Этот человек неожиданно стал мне дорог, отче.

Но этого я не скажу ни вам, ни ему.

— Когда человек долго остаётся один на один с таким грузом, — продолжил он, словно не замечая мое смятение, — он подсознательно тянется ко всему, что поможет хоть ненадолго обо всём забыть. Иногда это разговор. Иногда чужое присутствие. Иногда человек, рядом с которым получается почувствовать себя другим, живым.

—Он знает, что завтра окажется в пыточной, — отрезала я. — Этого вполне достаточно, чтобы искать передышку.

Я подняла кружку и принялась смывать с неё соль, хотя делать это было совершенно незачем.

Мне не хотелось продолжать разговор. Ещё меньше хотелось слышать то, что я и без него понимала.

— Да, — спокойно согласился отец Пётр. — Этого достаточно. Но, думаю, дело не только в страхе.

Я с такой силой провела пальцем по краю кружки, что скрипнул ноготь.

— Вы ведь его почти не знаете.

— Верно. Поэтому и говорю, что могу ошибаться.

Он наконец посмотрел на меня.

— Я вижу, как он смотрит на вас. Как следит что вы делаете, что говорите.

Я отвела взгляд.

— Он знает, что я трачу на него силы и беспокоится.

— Возможно.

— Пока он мой пациент, я не могу просто взять и перестать им заниматься.

— Я ведь не предлагаю вам перестать.

Он произнёс это мягко, но я всё равно ощутила раздражение. Я не понимала, какую мысль он старается до меня донести.

— Тогда чего вы от меня хотите, отче?

Глава 10

Священник чуть приподнял брови, словно вопрос его удивил.

— Ничего. Я не собираюсь запрещать вам с ним разговаривать или смеяться над его историями. И не стану говорить, что вам нельзя к нему привязываться.

Он поправил ворот рясы, зацепившийся за складку.

— Но вы должны отдавать себе отчёт, что делаете. Не потому, что это грех. Потому, что это может оказаться больно.

Вот теперь настроение испортилось окончательно.

Ну зачем было затевать этот разговор?

Я прекрасно понимала, о чём он говорит. И про Марка понимала больше, чем хотела бы.

Возможно, он и правда тянулся ко мне не только потому, что я спасла ему жизнь. Возможно, рядом со мной он мог на несколько минут забыть, кто он, что совершил и что ждёт его впереди.

Но это не делало его чувства ненастоящими.

И не делало ненастоящими мои.

Я ощутила что стискиваю кружку и заставила себя разжать пальцы.

— Вы всегда так разговариваете с людьми? Сначала говорите, что не собираетесь их осуждать, а потом объясняете, почему им стоит быть осторожнее?

Отец Пётр усмехнулся.

— Нет. Иногда я просто молчу.

— Жаль, что не сегодня.

— Мне тоже иногда жаль, Анна Сергеевна.

Он отряхнул рясу и еще раз осмотрел палец, который сгибался уже свободно. Священник посмотрел на него с таким простодушным удовольствием, что мне захотелось его стукнуть.

— Спасибо за руку.

— Постарайтесь не напрягать ее пару дней.

— Не буду.

Он направился вверх по склону, к тропе, но у самых кустов остановился.

— А то, что вы вчера смеялись, — это хорошо.

Я посмотрела на него с подозрением.

— Что именно хорошо?

— Что вы смеялись.

— Я поняла. Зачем повторять?

— Затем, что вы, когда станет тяжело, начнёте перебирать всё с самого начала. Искать, где ошиблись, что сделали не так, чего не заметили вовремя. Будто, если найдёте причину, можно будет всё исправить.

Он помолчал, глядя куда-то поверх моей головы.

— А это не так. Не всё, что случается на войне, должно причинять боль. И не всякую радость нужно заранее оплакивать.

Я не ответила.

Отец Пётр тоже, кажется, не ждал ответа. Он пошёл дальше, но ряса зацепилась за куст. Священник остановился, осторожно высвободил ткань, потом ещё раз зацепился за ветку и в конце концов одолел её, недовольно бурча себе под нос.

Я смотрела ему вслед, пока он не скрылся за деревьями.

Потом снова опустила взгляд на воду.

Рыбёшки вернулись. Они сновали над каской, то ныряя внутрь, то выскакивая наружу. Им было решительно всё равно, чья она. Вода текла между камнями, солнце добралось до противоположного берега, и где-то наверху негромко перекликались птицы.

Я набрала в кружку воды и долго держала её в руках.

Когда станет тяжело.

Я знала, что станет. Не могла не знать.

Марк был пленным имперским магом, которого везли на суд, от которого зависело перемирие. Я была военной целительницей, обязанной доставить его живым. Между нами стояли война, долг и что-то ещё, о чём он молчал. И, судя по всему, собирался молчать дальше.

У нас не было будущего, которое можно было бы обсуждать. Даже настоящего, если подумать, тоже почти не было. Только дорога, несколько дней рядом и неизвестность впереди.

Я прекрасно понимала всё это.

И всё равно вчера смеялась над его историей. Более того, мне хотелось услышать следующую.

Я невольно улыбнулась, вспомнив, как Марк смотрел на меня у костра. Потом спохватилась, нахмурилась и плеснула водой себе в лицо.

— Вот ещё, — пробормотала я.

Вода стекла за ворот рубахи. Я передёрнула плечами и потянулась за полотенцем.

Отче, вы же не нарочно, да?

Савелий

Я подождал, пока целительница уйдёт за ручей умываться, и повернулся к Вестгарду.

— Встань-ка.

Он поднялся, вопросительно глянув на меня.

— Руки покажи.

Вестгард протянул руки. Запястья были аккуратно замотаны чистой тканью, но меня интересовали не бинты. Я осмотрел кандалы: чёрный металл, гравировка, ни трещины. Контур целый, замкнутый.

Всё как положено.

И всё-таки он слишком быстро поправлялся для огненного мага с заблокированным даром.

Я задержал взгляд на замке, провёл пальцем по краю металла. Ничего. Ни повреждений, ни следов вмешательства.

— Угу, — сказал я и отпустил его руки.

Значит, показалось.

Я сел на колоду, достал кисет и принялся сворачивать самокрутку. Табак рассыпался по колену. Я смахнул его ладонью, но несколько крошек забились в складки штанов.

— Ты вот что, — сказал я, смачивая край бумаги. — Ты её не трогай.

— Я не…

— Молчи. Я не про лапать. Знаю, что не трогал.

Я прикурил от уголька и затянулся. От дрянного табака першило в горле и щипало язык. Всё собираюсь бросить, да никак не соберусь.

— Мне сорок восемь. Девятнадцать лет в сыске. Я на людей насмотрелся, Вестгард. И вижу, что она к тебе привязалась. Тогда, ещё в карантинной.

Он молчал. Только челюсти сжались.

Ну-ну. Не нравится? Мне тоже не нравится, что происходит

— У целителей это бывает. – продолжил я, – Лечат человека, а потом уже не могут остаться в стороне. Анна такая. Со всеми. Так что не думай, будто ты какой-то особенный.

— Я знаю.

— Ни черта ты не знаешь, — сказал я спокойно. — Поэтому слушай.

Затянулся ещё раз и закашлялся. Долго, до рези в груди. Пришлось отвернуться, чтобы не плеваться ему под ноги. Когда отпустило, я вытер губы тыльной стороной ладони и растёр грудь.

Вестгард не пошевелился. Даже не сделал вид, что заметил.

Воспитанный, значит.

— Ты думаешь, тебя везут на переговоры. Тебя и правда туда везут. В приказе так написано: «Доставить живым и в разуме».

— Но? — чуть насмешливо спросил он.

Умный. Всё ты уже понял.

Я покрутил самокрутку между пальцами. Бумага размокла у края, табак тлел неровно.

— Но мне пришла ещё одна бумага.

Я вынул кисет, убрал его в карман и стряхнул с колена остатки табака. Смотреть на Вестгарда не хотелось.

— Там подробно расписано, чем ты занимался в своём Втором управлении. И сколько народу с нашей стороны из-за этого полегло.

Он не дрогнул. Только усмешка пропала, а лицо стало ещё белее, хотя, казалось, дальше уже некуда.

Ни оправданий, ни возмущения. Даже не спросил, кто донёс.

Всё знал. Или давно привык просчитывать.

— А ещё там есть интересная формулировка.

Я посмотрел на самокрутку. Та вдруг показалась совершенно отвратительной. Я затушил её о подошву, хотя выкурил едва половину.

— «Работа с объектом до исчерпания». Знаешь, что такое «до исчерпания»?

— Догадываюсь.

— Догадывается он.

Я поднял глаза.

— Это значит, что переговоры — переговорами, а сначала из тебя достанут всё, что ты знаешь. И всё, чего не знаешь, тоже попробуют достать. А «живым и в разуме» — это про то, в каком виде тебя надо привезти мне. Не про то, в каком виде ты оттуда выйдешь.

Вестгард едва заметно опустил голову.

— Думаю, оттуда ты не выйдешь, — закончил я. – хотя… хрен их знает. Может и отдадут. Но для тебя это уже ничего не изменит.

За ригой всхрапнула лошадь и переступила с ноги на ногу. Где-то скрипнуло ведро. Обычные звуки, обычный вечер. Мир, как назло, продолжал заниматься своими делами.

— Зачем ты это говоришь?

— А вот зачем.

Я поднялся. Я его на полголовы ниже, но это ничего не меняло, и мы оба это знали.

— Она довезёт тебя, сдаст и поедет домой. Я ей эту бумагу не показывал и не покажу. Она у меня и так светится, как лампада, а если узнает…

Во рту стало кисло и я сплюнул вязкую слюну.

– Такие, как она, сразу начинают думать про справедливость. Про то, что нельзя человека просто так отдать на расправу. А потом делают глупости. И финал один — трибунал и расстрел.

— Я понял.

— Ни хрена ты не понял. — Я ткнул его пальцем в грудь, в то самое место, где у магов узел. — Ты человек конченый, Вестгард. Ты это сам знаешь. Готов поспорить, знал ещё когда тебя брали. Может, и раньше.

Он не отвёл взгляда.

— И у конченого человека есть одно искушение. Напоследок почувствовать себя живым. Или оставить о себе память — один дьявол. Сказать что-нибудь этакое. Посмотреть так, чтобы помнили.

Вот теперь он отвел взгляд и сжал губы.

Не нравится? Я еще не закончил.

— Не смей, — сказал я тише.

Вестгард снова посмотрел на меня.

— Она целитель. Ей после тебя людей спасать нужно будет. Жизнь свою устраивать. Семью завести, детишек там. А если ты ей в душу влезешь, а потом тебя при ней в подвал уведут…

Я осёкся и стиснул зубы.

Не хотел я об этом думать. И уж точно не хотел объяснять ему, почему меня это волнует.

— Она сломается, — договорил я. — И не будет у этой долины целителя. Будет баба, которая пьёт.

Слова вышли грубее, чем я собирался.

Я знал Анну достаточно, чтобы понимать: пить она не станет. Будет работать до последнего, пока однажды не упадёт и больше не поднимется. Будет спасать тех, кого ещё можно спасти, и винить себя за тех, кого не смогла.

Но объяснять это пленному имперцу я не собирался.

Вестгард молчал.

Потом поднял на меня глаза. Серые, усталые. Не пустые, как мне сперва показалось, а такие, какими становятся глаза у людей, давно дошедших до какой-то черты и решивших за неё не отступать.

А ведь она тебя зацепила, парень. Сильно зацепила.

Вот же ж хрень.

— Сержант, — проговорил он. — А вы не допускаете, что я хочу ровно того же?

— Допускаю,

Теперь я в этом уверен.

— Я ж поэтому с тобой разговоры разговариваю, а не прикладом в зубы.

Он чуть склонил голову. Не то соглашаясь, не то принимая к сведению.

Я поднял с колоды ремень, поправил его на поясе. Разговор надо было заканчивать, пока я не наговорил лишнего.

— Вечером мы оставим священника в храме и утром будем в столице, — сказал я. — Я постараюсь оставить ее с отцом Петром. Приказ был доставить с целителем, но, хрен с ним, отбрехаюсь, раз так вышло.

Вестгард ничего не ответил.

— Через год она тебя забудет, — продолжил я. — А потом, может, и хорошее воспоминание останется. Это лучшее, что ты можешь ей сделать. Больше ты ничего не можешь.

Он кивнул.

Я уже собрался уходить, когда он спросил с легкой усмешкой:

— А если нас перехватят?

Я посмотрел на него. И тоже усмехнулся.

— Если нас перехватят, — раздельно произнес я, — то я тебя застрелю, а её спрячу. В таком порядке.

— Хорошо, — сказал Марек Вестгард.

И помолчав, тихо добавил:

— Спасибо.

Спасибо. Иди на хрен со своим спасибо.

Глава 11

Савелий

Ось треснула не насквозь, но ехать на ней было нельзя. Я понял это ещё вчера, когда телега просела и захрустела под нами, как сухарь под сапогом.

Утром Фёдор добрых полчаса провёл под днищем: щупал дерево, стучал обухом, тянулся к трещине, которую и разглядеть-то толком было нельзя. Наконец вылез, вытер ладони о штаны и посмотрел на меня снизу вверх.

— К вечеру, Савелий Игнатьич. Раньше никак.

— К какому ещё вечеру?

Фёдор поскрёб бороду.

— К сегодняшнему. Дерево подходящее найти надо, вытесать, подогнать. Оно ж под грузом пойдёт. Сломается на полпути — и будем мы с вами посреди дороги с телегой на боку.

Григорий, младший, стоял рядом, опустив глаза. За всю дорогу слов двадцать сказал, не больше, и то когда обращались прямо к нему. Работник из него был толковый, если не требовать разговоров. Впрочем, я давно предпочитал выбирать таких людей, которые молчат и делают.

Я прикинул расстояние.

До Обрина — тридцать вёрст. Если выступить вечером, к столице доберёмся завтра утром. По дороге, правда, придётся пересечь открытый участок, а потом ещё пройти под самыми городскими заставами.

Ночью, с пленным, на скрипучей телеге, когда неизвестно, сколько человек идёт по нашему следу.

Нет.

Я потер замерзшие руки и посмотрел на дорогу. С холма она просматривалась плохо: перелесок, пологий спуск, дальше опять кусты. Хорошее место, чтобы устроить засаду. А то ещё лучше, самим её не заметить.

— Значит, ночуем здесь, — решил я.

Фёдор кивнул, будто именно этого и ждал, и снова полез под телегу.

Я отошёл за угол риги и выругался — длинно, вполголоса, чтобы никто не слышал. Злость была пустая, толку от неё никакого. Ось не починится от того, что я обматерю её родословную до седьмого колена.

Зато отпустило.

Плохо, что мы встали.

Три дня двигались — медленно, криво, в стороне от тракта, но двигались. Меняли дорогу, обходили деревни, старались не оставлять за собой ничего, что могло бы подсказать направление. А теперь застряли в разрушенной риге на открытом холме, в одном переходе от города, и ждали, пока Фёдор починит телегу.

И дьявол знает, где сейчас имперский отряд, что идет по душу мага.

Девять человек, четверо из которых боевые маги. Я сунул руки в карман.

А может, их уже наши перехватили.

На освобождённой территории теперь действовали передовые подразделения, разведывательные группы, рейдовые отряды. Кто именно вышел бы нам навстречу на этом участке, я не знал. Сведения о наших частях мне не доходили, да и не должны были: чем меньше людей знают, где движется такой груз, тем дольше он остаётся живым.

С одной стороны, встретить наших было бы удачей. С другой — попробуй, объясни на дороге, почему у тебя на телеге имперский маг в антимагических кандалах, а при нём всего несколько человек. До Особого присутствия ещё надо добраться. И не всякий встречный офицер станет разбираться в приказах, прежде чем потребует передать пленного под свою охрану.

А если это всё-таки имперцы, то они не станут ничего требовать.

Они просто ударят.

Я потёр большим пальцем старый шрам у основания ладони. Привычка, оставшаяся ещё с тех времён, когда я начал учился думать вместо того, чтобы сразу хвататься за оружие.

Дай бог, не найдут.

Дай бог, потеряли нас ещё под Залужьем, когда мы свернули на старую гать. Дай бог, кто-нибудь из наших действительно вышел им навстречу и теперь разбирается с ними где-нибудь в лесу.

Бог на войне занят. У него своя очередь.

Я оглянулся.

Отец Пётр всё это время держался неподалёку. Не мешал, не задавал вопросов, только время от времени поглядывал на дорогу — туда, где за перелеском, в двух верстах от нас, виднелась крыша колокольни.

Наконец он подошёл ко мне, перехватив котомку поудобнее.

— Савелий Игнатьич, я, пожалуй, пойду.

— Куда это?

— В храм. — Он сказал это так, будто объяснял очевидное малому ребёнку. — Мне же туда и надо было. А раз вы стоите, так что мне вас задерживать.

Я посмотрел на колокольню, потом на него.

— Отец Пётр, ну куда вы один-то? Сами же сказали, что храм разрушен. И людей нет.

— Часть храма уцелела, восстановим. А людей нет, так придут. Люди всегда приходят, когда узнают, что храм не пустой стоит. За рекой деревня есть

Он поправил ремень котомки. На рукаве засохла грязь, и он аккуратно отколупывал комочки пальцем.

Спорить с ним было бесполезно. За три дня я это усвоил.

— Хорошо, — сказал я. — Идите. Только у меня к вам просьба.

Отец Пётр чуть наклонил голову.

— Я с вам Анну отправлю. А вы подтвердите, что вам её помощь очень нужна. Ну вот необходима. Неважно, что именно скажете... главное, чтобы она ушла с вами.

Посмотрел куда-то мне за плечо, где Анна разбирала свою сумку, перевел взгляд на дремавшего около старой каменной стены Вестгарда и молча кивнул.

Все он понимал, этот умный, наблюдательный старик.

Вестгард лежал, прикрыв глаза. На секунду его веки поднялись, он встретился со мной взглядом и снова закрыл глаза.

Спит, значит.

Конечно.

— Вы хотите, чтобы Анна осталась в храме? — тихо уточнил отец Пётр.

— Я хочу, чтобы она не ехала дальше с нами.

— А если она не согласится?

— Тогда вам придётся придумать что-нибудь убедительнее.

Отец Пётр только вздохнул.

Ну, будем считать, что договорились.

— Анна Сергеевна! — позвал я.

Она подняла голову. В руках у неё была раскрытая сумка — она как раз перекладывала склянки, оборачивая их тряпицами.

— Собирайтесь. Проводите отца Петра до храма. Нужно помочь ему… то есть… — Я сбился и начал заново. — В общем я не понял, он сам вам все объяснит.

На явный тихий смешок священника я принципиально не обратил внимания.

— Савелий Игнатьич, я не могу просто уйти. У меня…

— Анна Сергеевна, ось раньше вечера не будет готова. Ночью я не поеду. Поможете отцу Петру устроиться, осмотрите храм, что там у него с ранеными или больными, если они есть. Утром мы мимо пойдём, подхватим вас.

— Мне не надо, — сказал отец Пётр. — Я здесь останусь, при храме. Его восстанавливать нужно.

— Вот и ладно.

Я ответил слишком быстро, Анна это заметила.

Она выпрямилась, вытерла ладони о передник и посмотрела сперва на меня, потом на священника и на миг мне показалось что она догадалась.

Ну же, девочка. Не упрямься.

Нельзя тебе дальше с нами.

Она перевела взгляд Вестгарда, но тот по-прежнему сидел закрыв глаза и привалившись к стене.

— Ему к вечеру нужно будет поддержать контур, — неуверенно возразила Анна.

— Доживёт ваш пленный до утра. Он живучий.

— Это не значит, что его можно оставлять без помощи.

— А других людей, значит, можно?

Слова вырвались прежде, чем я успел их обдумать. Это было лишнее.

Анна отшатнулась, словно я ударил ее.

Неприятно, но извиняться я не буду, девочка. Иначе ты не уйдешь. Тем более в какой-то мере это правда.

Я отвёл глаза и поправил ремень кобуры, хотя он сидел как надо.

— Вы сами говорили, что дар у вас почти исчерпан, — добавил я уже ровнее. — Ночь в тепле вам не повредит. И отец Пётр без помощи не останется. Может там кому помочь нужно будет.

Она нахмурилась. Несколько секунд молчала, будто решала, стоит ли продолжать спор. Потом закрыла сумку, затянула ремешок и закинула её на плечо.

— Хорошо. Но утром я вернусь.

— Утром посмотрим.

— Савелий Игнатьич.

— Анна Сергеевна.

Мы посмотрели друг на друга.

Я не собирался ей лгать. Просто не собирался говорить всего.

Она поправила воротник, подошла к отцу Петру, и они вниз по склону к дороге — старик впереди, она чуть позади, придерживая его под локоть на осыпи.

Через несколько шагов Анна обернулась, и я поднял руку, показывая, что вижу её. Я смотрел им вслед, пока обе фигуры не скрылись за перелеском.

Очень надеюсь, что отец Пётр сумеет убедить её остаться на ночь, а утром это уже не будет иметь никакого значения.

По крайней мере, я хотел в это верить.

Я вернулся к риге.

Тишка сидел на бревне и точил топор с таким усердием, будто от остроты лезвия зависел исход всей кампании. Время от времени он проводил пальцем по краю, проверяя заточку, и снова принимался за работу.

Семнадцать лет. Ещё мальчишка, хоть и старался держаться взрослым.

Вот ладненько. Пока руки заняты, в голову лезет меньше глупостей.

Фёдор с Григорием ушли в лесок искать подходящее дерево. Я проверил коней, подпруги и крепления на телеге и поднялся на бугор, осмотреть дозорную точку.

С севера дорогу закрывали кусты, видимость скверная. Слишком много мест, откуда к нам могли подойти незамеченными.

Я присел за каменной глыбой и некоторое время смотрел на просвет между деревьями.

Ничего.

— Тишка.

Он вскинул голову.

— Сюда иди.

Легкими прыжками Тихон поднялся ко мне.

— Посмотришь на дорогу с севера. Если увидишь людей или движение в перелеске — сразу назад. Сам никуда не суйся. Понял?

— Понял, Савелий Игнатьич.

— И не стой на самом гребне. Силуэт на небе виден за версту.

Тишка быстро кивнул, поднялся, прихватил винтовку и пошёл к склону.

Я проводил его взглядом, затем спустился обратно в лагерь.

***

За спиной звякнула цепь.

— Сержант.

Я обернулся.

Вестгард сидел у столба, подтянув колени и сложив на них руки, До этого онизображал что спит, но теперь смотрел прямо на меня. В висках резко сдавило - верный признак грядущих неприятностей.

— Чего тебе? — мрачно спросил я.

— Нам надо поговорить.

Я оглянулся на дорогу, потом на Тишку, который уже устроился на бугре. Фёдор с Григорием были где-то в лесу — стук топора слышен был, но так, приглушенно. Отец Пётр с Анной давно скрылись за перелеском.

Вот теперь, значит.

Я подошёл к Вестгарду, подтащил ногой обрубок бревна и сел напротив. Не слишком близко: цепь до меня не дотянется, даже если у нашего пленника вдруг появится желание проверить её длину.

— Говори.

Марк

Я готовился к этому разговору почти сутки.

С того момента, как понял, что чувствую к Анне, всё происходящее перестало быть для меня только вопросом долга, войны и выживания. Оно стало личным. Настолько личным, что я наконец решился на риск, которого прежде старательно избегал.

Возможно, ошибался, но у меня появилось неприятное ощущение, что сержант чего-то ждёт. Или к чему-то готовится.

Если сюда действительно идёт имперский отряд, Анна больше не должна находиться рядом.

И вдруг священник попросил Анну пойти с ним и помочь в храме. А сержант слишком поспешно согласился, слишком настойчиво убеждал, что ей лучше уйти.