Саримайз. Шторм и Гибель Народов

Глава 1.

Смерть в сером свете

Остров Шторм просыпался неохотно, будто ему было стыдно за собственное существование.

Небо над портовым кварталом висело низко — тяжёлое, цвета остывшего свинца. Облака цеплялись за крыши лачуг, и казалось, протяни руку — пальцы утонут в этой серой вате. Хамфа здесь не показывалась. Говорили, на южной оконечности, где стояли особняки воровских авторитетов, её свет иногда пробивался сквозь тучи — тусклый, багровый, но всё же свет. В трущобы он не заглядывал — ему здесь было нечего делать.

Слим проснулся от прикосновения к плечу. Лёгкого, торопливого — будто тот, кто будил, боялся разбудить кого-то ещё.

— Слим… Слим, вставай…

Голос Лин. Тихий, сдавленный. Он узнал бы его из тысячи — даже сквозь вязкую пелену сна, даже сквозь привычный кашель матери за стеной.

Только кашля не было.

Слим открыл глаза. В комнате стояла темнота — единственное окно выходило в глухой переулок, куда свет не проникал даже днём. Он сел на топчане, потирая лицо ладонями. Шестнадцать лет, а руки как у старика: костлявые, с въевшейся под ногтями грязью.

— Мать? — спросил он, хотя уже понял.

Лин стояла рядом. Двенадцать лет, но выглядела на четырнадцать — тощая, длинноногая, с глазами, которые слишком рано научились видеть то, что детям видеть не положено. Сейчас эти глаза блестели, и Слим почувствовал, как внутри что-то сжалось в тугой комок.

— Мать и отец… — Лин запнулась, будто слова царапали горло. — Не вернулись вчера. Сказали, пойдут на рынок, скоро будут. А уже утро.

Слим сбросил драное одеяло. Холодный воздух портового квартала впился в кожу тысячей игл. Штаны валялись на полу — он натянул их быстро, привычно, не глядя.

— Когда ушли?

— Вечером. Сказали, взяли работу — перевезти ящики с причала до складов. Хорошо заплатить должны были.

Работа в порту. Ночная. «Хорошо заплатить». Слим знал, что это значит. Отец соглашался на любую подработку, потому что долг рос как снежный ком — старые шахтёрские контракты оставили семью без гроша. А здоровье матери было подорвано радиацией из цинтитовых карьеров: она стирала вещи богатых воров. Те платили мало, зато могли в любой момент прийти и «попросить» вернуть долг.

— Мира? — спросил Слим, застёгивая штаны.

— В подполе. Я её спрятала, когда они не пришли. Она боится.

Мира. Девять лет. Пугливая, как лесная мышь. После того как полгода назад в их лачугу ворвались вышибалы кредитора и переломали отцу два ребра, девочка вздрагивала от каждого стука. Слим помнил, как она забилась в угол, закрывая голову руками, — и как он не мог её утешить, потому что сам трясся.

— Сидите здесь, — сказал он, накидывая куртку. Проверил карман — складной нож, единственная ценная вещь, доставшаяся от деда. Тот работал на шахтах и не дожил до конца контракта. — Никуда не выходить. Поняла?

Лин кивнула. Но в её взгляде было что-то ещё — не страх, не покорность. Упрямство.

— Я пойду с тобой, — сказала она твёрдо.

— Нет.

— Я знаю, куда они ходили. Я слышала, как отец говорил матери про склад у старой бойни. Сказал, там много грузчиков нужно, платят сразу.

Слим замер. Старая бойня. На границе портового квартала и района, который называли «Петля». Там властвовали не обычные воры-одиночки — там были настоящие гильдии. Те, кто решал, кому жить, а кому умереть.

— Ладно, — выдохнул он, понимая, что спорить бесполезно. Лин всегда была упрямой — в мать. — Идём. Но если я скажу «беги» — бежишь, не оглядываясь. Даже если я останусь.

Лин кивнула. Молча. Серьёзно. Слишком серьёзно для двенадцати лет.

Портовый квартал просыпался медленно, будто нехотя.

Узкие улочки, вымощенные булыжником, который помнил ещё первые корабли, приставшие к острову, петляли между кривыми домами, лепившимися друг к другу, как пьяницы в драке. Кое-где горели масляные лампы — электричество сюда не проводили, слишком дорого. Жили здесь те, кто работал на причалах: грузчики, рыбаки, мелкие торговцы, прачки. И те, кто промышлял кражами по мелочи — стащить кошелёк у зазевавшегося матроса, стянуть вяленую рыбу с лотка, вытащить гвозди из старой бочки.

Слим вёл сестру через дворы, знакомыми с детства тропами. Он знал каждую выбоину в стене, каждую собачью конуру, каждую дверь, за которой жили те, кто мог и помочь, и предать за пару монет.

У водокачки им встретился старик Пряха — вечно пьяный, вечно бормочущий что-то себе под нос. Он сидел на перевёрнутом ящике и курил самокрутку.

— Слим? — окликнул он. — Ты куда в такую рань?

— По делу, дядя Пряха.

— По делу, — повторил старик, качая головой. — Вчера ночью у бойни шум был. Крики. Я не пошёл смотреть. — Он затянулся, выпустил дым. — Не ходи и ты.

Слим не ответил. Прошёл мимо.

— Слим, — прошептала Лин, когда они свернули в переулок, откуда тянуло тухлой рыбой и мочой. — А правда, что в «Петле» людей убивают просто так?

— Правда, — коротко ответил он. — Поэтому ты делаешь, что я скажу.

— А если они убили отца?

Слим остановился. Повернулся к сестре. Её глаза были сухими, но в них застыл тот самый страх, который он ненавидел больше всего — страх, от которого ничего не остаётся, кроме пустоты.

— Не думай об этом, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем он чувствовал себя. — Думай о том, что мы их найдём. Живыми. И заберём домой.

Лин ничего не ответила. Она просто пошла дальше.

Старая бойня возвышалась в конце улицы, перегороженной ржавыми железными воротами.

Когда-то здесь разделывали туши китов — говорят, остров Шторм славился китовым жиром. Но это было давно, ещё до того, как шахты поглотили всю экономику. Теперь здание стояло заброшенным, но местные знали: по ночам здесь кипит жизнь. Транспорт, который не хотели показывать таможне. Товары, на которые не было пошлин. И люди, которые могли исчезнуть навсегда, если вставали не на ту сторону.

Ворота были приоткрыты.

Слим просунул голову в щель и сразу понял: что-то не так. Обычно здесь всегда торчали охранники — двое, иногда трое. Курили, перекидывались картами, дремали. Сегодня — никого. Только ветер гонял по грязному двору клочки бумаги и сухие листья.

— Странно, — пробормотал Слим. — Слишком тихо.

Он перелез через ворота, помог забраться Лине, и они двинулись к зданию.

Дверь в бойню была распахнута настежь. Внутри пахло кровью — старой, засохшей, въевшейся в доски за десятилетия. И ещё чем-то — металлическим, острым, тревожным. Слим зажёг масляную лампу, которую прихватил из дома. Слабый свет выхватил из темноты разбитые столы, ржавые крюки на потолке, лужи на бетонном полу.

И тела.

Они лежали в дальнем углу — пятеро мужчин. Грузчики, по одежде. Все с перерезанными горлами. Кровь уже засохла, превратившись в чёрные корки.

Слим шагнул ближе, не чувствуя ног. Лин вцепилась ему в руку, но не закричала — только побелела, как полотно.

Среди тел он узнал отца.

Короткая стрижка, серая куртка, заплатанные штаны. Лежал лицом вниз, рука вытянута вперёд, будто пытался ползти. Слим опустился на колени, перевернул его. Лицо было спокойным. Убийца подошёл сзади — удар ножом в шею, быстрый, профессиональный. Слишком профессиональный для обычных грабителей.

Слим осмотрел карманы — пусто. Всё, что было при отце, забрали. Даже старые часы, которые не ходили уже десять лет.

А рядом — мать.

Её длинные волосы рассыпались по доскам, в них запутались стружки и опилки. Она была одета в своё единственное чистое платье — то, в котором ходила на рынок, когда нужно было произвести впечатление на торговцев.

— Не подходи, — Слим заслонил собой сестру. — Не смотри.

Но Лин уже всё видела. Она стояла, не двигаясь, и по её щекам текли слёзы — молчаливые, беззвучные. Мира бы завыла в голос. Лин просто плакала, не издавая ни звука.

Слим поднялся. Внутри поднималось что-то огромное, чёрное, тяжёлое. Не горе. Не страх. Что-то другое. Холодное, как цинтитовые камни в шахтах, где работал отец, пока не подорвал здоровье.

— Кто это сделал? — спросила Лин голосом, который не дрожал. Это было страшнее любых рыданий.

— Не знаю, — ответил Слим. — Но я узнаю.

Он обыскал помещение. В углу, под разбитым столом, нашёл клочок бумаги — обрывок накладной. На ней стояла печать: перевёрнутая корона и две скрещённые кости. Герб не гильдии — герб семьи. Слим видел такие на дверях особняков в южном районе, куда никогда не заходил.

— Они из «верхов», — сказал он, сжимая бумажку в кулаке. — Это не уличные отморозки. Это те, кто правит всем островом.

— Что мы будем делать? — Лин подошла ближе.

Слим посмотрел на тела родителей. Потом на сестру. Потом — сквозь разбитое окно — на далёкие огни южного района, где за высокими заборами пили вино и считали прибыль те, для кого жизнь простых людей ничего не стоила.

— Клянусь, — сказал он тихо, но так, что каждое слово повисло в воздухе, как удар ножа. — Я найду их. Я доберусь до самого главного. И я убью его.

Лин взяла его за руку. Её пальцы были ледяными.

— Я помогу тебе, — сказала она.

— Нет, — Слим покачал головой. — Твоё дело — беречь Миру. Моё дело — сделать так, чтобы вам больше никогда не пришлось бояться.

Он поднял с пола нож отца — обычный кухонный тесак, которым тот резал хлеб и иногда чистил рыбу. Вложил в руку Лине.

— Если кто-то придёт в дом, пока меня нет — бей. Не думай. Не бойся. Бей.

Лин кивнула. Тесак казался слишком тяжёлым для её тонкой руки, но она не жаловалась.

Слим последний раз посмотрел на родителей. Потом развернулся и вышел из бойни, уводя сестру за собой.

На улице светало. Серый рассвет медленно заливал портовый квартал, делая его ещё более унылым и безнадёжным.

Но Слим больше не видел безнадёжности.

Он видел цель.

И он знал: чтобы добраться до верха, нужно сначала стать тем, кого боятся. Не просто вором. А тем, кто может пройти сквозь любую стену, любую охрану, любую защиту.

Невидимкой.

Дома их ждала Мира.

Она сидела в подполе, забившись в угол, и, когда Слим открыл крышку, бросилась к нему, обхватила за шею и заплакала в голос.

— Где мама? Где папа? — всхлипывала она.

— Их больше нет, — сказал Слим, обнимая сестру. Он не стал врать. Ложь была бы хуже. — Но у них есть мы. И мы справимся.

Мира плакала долго. Слим сидел рядом, гладил её по голове и смотрел в окно, за которым серый свет сменялся утренними сумерками.

Лин стояла у стены, прижимая к груди отцовский тесак. Она не плакала. Она смотрела на брата — и в её глазах было что-то новое. Не страх. Не детская обида. Что-то твёрдое, как камень.

— Я вырасту, — сказала она тихо. — И стану такой, чтобы никто больше не посмел.

Слим не ответил. Он думал о том же.

Остров Шторм начинал свой день.

Но для Слима этот день стал последним днём его детства.

А завтра начиналась совсем другая жизнь.

Та, в которой он станет тем, кого будут бояться и уважать даже в «Петле».

Та, в которой он даст клятву — и сдержит её, чего бы это ни стоило.

Глава 2.

Закон выживания

Остров Шторм не был похож на другие острова Саримайза.

На юге, где Хамфа висела низко над горизонтом, а на севере уже начинала наступать ледяная тьма, другие клочки суши жили по своим законам. На Сечере, говорят, был порядок — детективы, департамент, какие-то правила. На Криге — шахты и только шахты, даже города нормального нет. На Хелинде — самом большом из пяти островов — раскинулись бесконечные поля, деревни, фермы. Там растили хлеб, разводили скот, и люди жили оседло, из поколения в поколение возделывая одну и ту же землю. Говорили, на Хелинде даже лето бывает — настоящее, тёплое, с запахом скошенной травы и яблок.

Шторм был другим.

Здесь не было департамента. Не было детективов. Не было даже намёка на то, что кто-то сверху может защитить слабого или наказать сильного. Единственный закон, который здесь признавали, — закон силы, денег и связей. А чаще всего — все три сразу.

Штормом правили воры.

Не мелкие карманники и налётчики на лавки — те были всего лишь пешками, расходным материалом. Настоящая власть принадлежала тем, кто сидел в южном районе, в особняках с высокими заборами и вооружённой охраной. Их называли «Семьями» — хотя кровного родства там часто и не было. Просто группы, гильдии, кланы, которые делили между собой порт, рынки, шахты и, самое главное, — дороги.

Каждый товар, попадавший на Шторм, облагался невидимой пошлиной. Каждый корабль, пристававший к причалам, должен был заплатить. Каждый торговец, открывавший лавку, отдавал долю. Каждый грузчик, таскавший ящики, платил за право работать.

А если кто-то отказывался — его находили в канаве с перерезанным горлом. Или не находили вовсе.

Слим узнал об этом не из книг — книг у него не было. Он узнал это с молоком матери, с запахом портовой воды, с криками чаек над ржавыми крышами.

Его отец, Брам, когда-то был шахтёром. Подписал контракт на десять лет, спустился в цинтитовые копи, чтобы заработать на жизнь семье. Через пять лет его вышвырнули — здоровье кончилось, лёгкие пропитались радиационной пылью. Работать на поверхности он мог только грузчиком или уборщиком. Мать, Тира, стирала бельё для богатых — стирала до кровавых мозолей, пока пальцы не перестали сгибаться.

Они копили. Откладывали каждую монету. Мечтали, что Слим выучится на кого-то приличного — может, станет писарем у какого-нибудь торговца, а то и вовсе уедет с острова. На Хелинду, где поля и яблоки. Где можно дышать.

Теперь этих мечтаний не стало.

Вместе с родителями.

На Шторме не было ни храмов, ни жрецов — во всяком случае, таких, к каким привыкли на других островах.

Здесь верили в свет. В Хамфу — тусклый багровый диск, что висел над горизонтом и давал тепло, даже когда небо затягивало свинцом. И в Храм — далёкое мерцание в вышине, которое шахтёры называли «глазом ночи» и по которому сверяли смены. Люди благодарили их просто: выходили утром на порог, подставляли лицо свету и шептали слова — у кого какие. Никаких священников. Никаких посредников. Только свет и те, кто в нём живёт.

Хоронили так же просто.

Слим завернул тела в старые простыни, нашёл двух знакомых грузчиков, которые согласились помочь за бутылку самогона, и понёс родителей на пустырь за старой бойней. Лин шла рядом, держа Миру за руку. Мира не плакала — она вообще, казалось, не понимала, что происходит. Просто смотрела на серое небо широко открытыми глазами.

Земля была твёрдой, каменистой — пришлось долбить ломом, который одолжили те же грузчики. Слим копал сам, не позволяя никому помочь. Руки стёрлись до волдырей, волдыри лопнули, кровь смешалась с грязью. Он не чувствовал боли. Он вообще ничего не чувствовал.

Когда холмики были готовы, он воткнул в каждый по палке — чтобы потом можно было найти. Лин положила на могилу матери пучок сухих полевых цветов, которые собрала по дороге. Мира — маленький камешек, который ей понравился.

Слим не стал говорить длинных речей. Он просто поднял голову к небу — туда, где сквозь тучи едва пробивался багровый свет Хамфы, — и сказал тихо, как учила мать:

— Спасибо за свет. Спасибо за тепло. Примите их.

Больше он ничего не смог выдавить. Горло сжалось.

Грузчики переглянулись, потом один из них — старик с обветренным лицом — тоже поднял голову и пробормотал свои слова. Лин повторила за братом. Мира просто смотрела вверх.

Потом они засыпали могилы.

Без надгробий. Только два камня, на которых Слим выцарапал ножом две буквы: «Б» и «Т».

— Что теперь? — спросила Лин, когда они вернулись в пустую лачугу.

— Теперь я работаю, — ответил Слим.

— Ты не умеешь работать. Ты нигде не учился.

— Научусь.

— Чему? Ты даже ящик поднять не можешь — тощий как щепка.

Слим посмотрел на свои руки. Лин была права. Он не был сильным. Недоедание и вечная сырость сделали своё дело — он был щуплым, бледным, с длинными светлыми волосами, которые мать не давала стричь, потому что «так красивее». Но он был быстрым. И у него был язык.

— Я буду вором, — сказал Слим.

Лин не удивилась. Не испугалась. Только спросила:

— С чего начнёшь?

— С малого. Понаблюдаю. Пойму, как тут всё устроено.

— А мы?

— Вы будете сидеть дома. Мира — тихо. Ты — готовить и следить, чтобы никто не влез. Я принесу еду.

Лин кивнула. В двенадцать лет она уже умела готовить похлёбку из того, что нашла на помойке. И умела молчать, когда надо.

Первые дни были самыми тяжёлыми.

Слим бродил по портовому кварталу, наблюдая. Смотрел, как работают карманники на рынке — ловкие пальцы, отвлекающие движения, толкотня. Смотрел, как налётчики грабят лавки — быстро, грубо, с риском. Смотрел, как действуют «смотрящие» — те, кто собирал дань с торговцев.

Он быстро понял: просто так влезть в эту игру не получится.

Каждая территория была поделена. У каждой гильдии были свои «крыши». Мелких воров, которые пытались работать без разрешения, либо избивали и забирали добычу, либо… Слим видел одного такого — парня лет восемнадцати, которого нашли в порту с проломленной головой и вырезанным на лбу знаком «чужак». Кровь запеклась на лице, глаза смотрели в небо, и мухи уже вились над раной. Слим отвернулся и пошёл дальше. Он не мог позволить себе жалость. Жалость — это роскошь для тех, у кого есть крыша над головой и еда в желудке.

— Не суйся, куда не просят, — шепнул ему старый нищий, которого Слим угостил краюхой хлеба. — Здесь закон простой: или ты с кем-то, или ты никто. А никто долго не живёт.

— А если я хочу быть сам по себе? — спросил Слим.

Нищий усмехнулся беззубым ртом. От него пахло кислым пивом и немытым телом — но глаза были ясные, цепкие.

— Тогда ты умрёшь быстро. Или станешь настолько крутым, что тебя побоятся трогать. Но для этого нужно имя. А имя просто так не дают.

Слим задумался.

Имя.

Ему нужно имя. Не то, которое дали родители — Слим, сын Брама, никому не известный щенок из трущоб. А настоящее, страшное имя — такое, от которого у воров поджилки трясутся, а авторитеты задумываются, стоит ли связываться.

Невидимка.

Это пришло к нему во сне. Или не во сне — просто мелькнуло в голове, когда он смотрел, как тень от облака скользит по стене, делая его невидимым на секунду. Тень прошла — и он снова стал собой. Но в тот миг, когда он исчез, он почувствовал что-то. Свободу? Нет. Что-то более глубокое. Будто он мог стать кем угодно — или никем.

— Хорошее имя, — сказал он сам себе.

Осталось его заслужить.

Первая кража провалилась.

Слим выбрал рынок — место шумное, многолюдное, где легче затеряться. Присмотрел толстого торговца пряностями, который совал руки в карманы, отсчитывая сдачу. Подошёл, сделал вид, что споткнулся, потянулся к кошельку…

И врезался лбом в кулак.

— Ах ты щенок! — заорал торговец, хватая его за шкирку. Лицо у него было красное, потное, злое. — Меня обворовать?! Да я тебя…

Слим вывернулся, рванул прочь, петляя между прилавками и тележками. Слышал за спиной топот — торговец позвал подмогу, но Слим был быстрее. Он нырнул в щель между домами, пролез через дыру в заборе и вывалился в переулок, который знал с детства.

Сердце колотилось, в боку кололо. Он сидел на корточках, пытаясь отдышаться, и чувствовал, как внутри поднимается злость — не на торговца, а на себя. Неумеха. Дёрнулся рано. Не рассчитал. Чуть не поймали.

— Не переживай, парень, — раздался голос сверху.

Слим поднял голову. На крыше сарая сидел тощий мужик лет сорока с редкой бородёнкой и быстрыми глазами. В руках он держал недокуренную самокрутку. Пальцы у него были длинные, жёлтые от табака, а взгляд — как у человека, который видел слишком много, чтобы чему-то удивляться.

— Первый раз всегда так, — продолжил мужик, спускаясь по водосточной трубе. Двигался он легко, будто всю жизнь лазил по крышам. — Руки трясутся, глаза бегают. Тебя за версту видно.

— А ты кто? — спросил Слим, поднимаясь и незаметно сжимая в кармане нож.

— Я? — мужик усмехнулся. — Крыса. Так меня зовут. Потому что я везде пролезу и ничего не боюсь. — Он окинул Слима оценивающим взглядом. — А ты, я смотрю, совсем зелёный. Родители есть?

— Нет, — коротко ответил Слим.

— А-а-а, — понимающе протянул Крыса. — Сирота. Значит, либо сдохнешь в канаве, либо станешь кем-то. — Он выбросил окурок, растёр его подошвой. — Слушай сюда, парень. Если хочешь воровать — иди на Костяную улицу. Там бар «Слипшийся Пёс». Спросишь старика Хряка. Он учит новичков. Бесплатно, но потом отрабатывать будешь.

— Зачем тебе меня учить? — насторожился Слим.

— А я тебя не учу, — Крыса пожал плечами. — Я просто сказал, куда идти. А пойдёшь или нет — твоё дело. — Он уже собрался уходить, но обернулся: — И запомни, парень. На Шторме никому нельзя верить. Даже мне. Особенно мне.

И ушёл, растворившись в лабиринте переулков. Слим даже не заметил, в какой момент он исчез — будто и не было его. Только окурок, растёртый в пыль, напоминал о разговоре.

Слим стоял, сжимая нож, и думал.

Старик Хряк. Бар «Слипшийся Пёс». Костяная улица.

Ловушка? Возможно. Но выбора у него не было.

Дома его ждал холодный ужин — похлёбка из картофельных очистков и кусок хлеба, который Лин выменяла у соседки на старую юбку матери. Юбка была ещё хорошая, почти новая — мать надевала её только по праздникам. Теперь праздников не будет.

Мира уже спала, свернувшись калачиком на топчане. Во сне она хмурилась и что-то бормотала — может, видела маму. Слим поправил на ней одеяло, постоял секунду, глядя на её лицо. Такое маленькое, беззащитное. Он вспомнил, как она смеялась, когда он катал её на спине по двору. Как визжала от восторга. Теперь она не смеялась. Только плакала и спала.

Лин сидела у окна, глядя на улицу. В её руках был тесак — тот самый, отцовский. Она держала его на коленях, и в свете масляной лампы лезвие тускло поблёскивало.

— Ты нашёл работу? — спросила она, не оборачиваясь.

— Почти, — ответил Слим, садясь рядом. — Завтра пойду на Костяную.

Лин наконец повернулась. В её глазах не было страха. Только усталость и какая-то странная, взрослая решимость.

— Если тебя убьют, — сказала она спокойно, — я сама пойду воровать. И Миру не отдам никому.

Слим хотел сказать, что этого не случится. Что он вернётся. Что всё будет хорошо.

Но он не стал врать.

— Тогда постараюсь не умирать, — сказал он вместо этого.

Лин кивнула и отвернулась к окну. За стёклами шумел остров Шторм — грязный, жестокий, равнодушный. Где-то вдалеке кричали чайки, кто-то ругался, звенело разбитое стекло. Обычные звуки. Привычные.

Слим лёг на свой топчан, но сон не шёл. Он смотрел в потолок, где в свете лампы дрожали тени, и думал о завтрашнем дне.

Костяная улица. Старик Хряк. Первый шаг.

Он не знал, что его ждёт. Не знал, выживет ли. Но он знал одно: он не остановится. Не может. Потому что за его спиной — две сестры, две жизни, которые зависят от него. И потому что где-то в южном районе, за высокими заборами, сидят те, кто убил его родителей. И ждут.

Они не знают, что он идёт.

Но они узнают.

Слим закрыл глаза. В темноте перед ним встало лицо отца — спокойное, мёртвое. И голос, не отцовский, а его собственный, из глубины:

«Я найду вас. Всех».

Он уснул только под утро. И во сне шёл по бесконечному лабиринту теней, и ни одна тень не могла его коснуться.

Глава 3.

Костяная улица

Костяная улица получила своё название не из-за скелетов, которые там якобы закапывали, хотя слухов ходило много. Просто когда-то давно здесь жил костоправ, который лечил переломы воровским авторитетам, и его вывеска — две скрещённые берцовые кости — так и осталась висеть на углу, проржавевшая и почти неразличимая под слоями грязи.

Сама улица была узкой, кривой, застроенной двух- и трёхэтажными домами, которые лепились друг к другу, создавая вечные сумерки даже в полдень. Здесь не было рынков и лавок — только дешёвые ночлежки, пивные, притоны и мастерские тех, кто предпочитал не светиться. Закона на Шторме не существовало, но привычка прятаться осталась.

Слим пришёл сюда на рассвете, когда Хамфа только начинала золотить края туч. Он не спал всю ночь — ворочался на топчане, слушал, как Лин во сне что-то бормочет, как Мира всхлипывает. А перед самым рассветом встал, натянул куртку, проверил нож в кармане и вышел. Лин не проснулась. Или сделала вид, что не проснулась.

Костяная встретила его запахом сырости и старого дерева. Мостовая здесь была выложена неровно — булыжники торчали под разными углами, и Слим дважды споткнулся, пока шёл. Из открытых окон тянуло кислым пивом и жареным луком. Где-то играла скрипка — фальшиво, тоскливо. Где-то ругались двое — громко, но без злобы, по привычке.