Саримайз. Шторм и Гибель Народов

«Слипшийся Пёс» находился в подвале самого старого дома в конце улицы. Вывеска над дверью изображала собаку, которая, судя по всему, когда-то была белой, но теперь стала бурой от грязи и времени. Пёс на вывеске действительно выглядел так, будто слипся — то ли от смолы, то ли от отчаяния.

Слим постучал. Дверь была тяжёлой, обитой жестью, с крошечным окошком, затянутым проволочной сеткой. Никто не ответил.

Он постучал сильнее.

— Чего ломишься? — раздался скрипучий голос из-за двери. — Не видишь — закрыто?

— Мне нужен старик Хряк, — сказал Слим, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Крыса послал.

Тишина. Потом лязгнул засов — тяжело, неохотно, будто дверь сама не хотела открываться. Она приоткрылась ровно настолько, чтобы в щель можно было просунуть голову.

На Слима смотрело лицо, которое трудно было назвать человеческим. Глубокие морщины, спутанная седая борода, один глаз заплыл бельмом, второй — маленький, острый, как шило. Рот беззубый, но губы сжимались так, будто их обладатель привык отдавать приказы. От старика пахло табаком, старым потом и ещё чем-то — металлическим, как кровь.

— Ты мелкий, — констатировал Хряк. — И тощий. И волосы длинные — за них схватят, и всё, конец. Крыса надо мной решил пошутить?

— Я могу научиться, — сказал Слим. — Я быстрый. И мне нечего терять.

Хряк оскалился — получилось страшно.

— «Нечего терять» — это удел мертвецов, парень. Живым всегда есть что терять. Но заходи, раз пришёл. Только учти: если окажешься бесполезным — вышвырну в ту же минуту.

Он отступил, пропуская Слима внутрь.

Подвал оказался больше, чем казался снаружи. Низкий потолок, подпираемый деревянными балками, тусклые масляные лампы, развешанные по стенам, и запах — смесь дешёвого табака, старого пива и чего-то кислого, въевшегося в камни за десятилетия. В дальнем углу стоял длинный стол, за которым сидели трое — двое мужчин и одна женщина. Все пожилые, все с одинаковыми морщинами у глаз, будто годы оставили на них один и тот же след. На одежде — маленькие металлические фигурки: ворон, ключ, нож.

— Это мои старые друзья, — буркнул Хряк, кивая в их сторону. — Не обращай внимания. Они тебя запомнят, но ты их не трогай — они тебя тоже.

Слим кивнул. Он чувствовал их взгляды — как иглы под кожей. Но не обернулся. Не хотел показывать страх.

— Садись, — Хряк указал на табурет у стены. — Рассказывай. Кто ты, откуда, кто родители, почему хочешь стать вором.

Слим сел. Рассказал. Коротко, без лишних слов. Про отца-шахтёра, про мать-прачку, про их смерть на складе у старой бойни, про двух сестёр. Про то, что хочет отомстить тем, кто убил, а для этого нужно имя и деньги.

Хряк слушал, не перебивая. Его единственный глаз смотрел на Слима внимательно, изучающе — как на механизм, который можно разобрать и собрать заново. Когда Слим закончил, старик долго молчал. Потом постучал пальцами по столу — раз, другой, третий.

— Мстить — это глупо, — сказал он наконец. — Месть не приносит денег. Месть не кормит сестёр. Месть — это роскошь, которую может позволить себе только тот, у кого уже есть всё остальное. Ты понял?

— Понял, — ответил Слим, хотя внутри всё кипело. — Но я всё равно доберусь до них. Когда-нибудь.

— Когда-нибудь — это не сегодня, — отрезал Хряк. — Сегодня ты будешь учиться не попадаться. Потому что если тебя поймают — тебя убьют. А если убьют — твои сёстры останутся одни. И их либо приютят добрые люди, что на Шторме редкость, либо продадут в публичный дом. Хочешь такого будущего для своих сестёр?

Слим побледнел, но не отвёл взгляд.

— Не хочу.

— Тогда слушай и запоминай. Я научу тебя только одному — оставаться незамеченным. Это твой единственный шанс, потому что силой ты не возьмёшь. Умом — возможно, но ум без скрытности ничего не стоит. Ты должен стать тенью. Должен научиться проходить сквозь стены. Слышал такое слово — «невидимка»?

Слим вздрогнул. Он не говорил никому о том имени.

— Слышал, — ответил он.

— Хорошо. Это твоя цель. Стать невидимым. А теперь — первый урок.

Хряк подвёл его к стене, на которой были нарисованы углём какие-то схемы — лабиринты, коридоры, точки. В углу комнаты, за печкой, обнаружился люк. Хряк открыл его — и Слим увидел спуск в ещё одно помещение, подземное.

— Это учебная комната, — сказал Хряк, зажигая лампу и начиная спускаться. — Здесь я тренирую своих.

Они оказались в длинном подземном зале. Земляной пол, низкий потолок, стены, обмазанные глиной. И нити. Десятки нитей, натянутых между колышками на разной высоте — от щиколотки до пояса. В дальнем конце — стена с нарисованной мишенью.

— Это план одного склада в порту, — объяснил Хряк. — Обычный склад, где хранят ткани. Охрана — два человека, они меняются каждые четыре часа. Твоя задача — пройти от входа до дальней стены, не задев ни одной нитки.

Слим посмотрел на пол. Бечёвки были тонкие, почти невидимые в тусклом свете. Где-то на них висели маленькие колокольчики.

— Это ловушки, — сказал Хряк. — Настоящие воры ставят такие, чтобы узнать, не залез ли кто в их схрон. Если задеть — колокольчик зазвенит. Или хуже — арбалет выстрелит. Но пока мы учимся без арбалетов. Просто не задень.

Слим разделся до пояса, чтобы одежда не цеплялась, и начал.

Первые шаги дались легко. Он был гибким, как уличный кот, и пролез под первой верёвкой без проблем. Но потом пошли перекрёстные нити — над одной, под другой, между ними — и он запутался. Задел локтем. Нитка дёрнулась, и где-то в углу звякнул маленький колокольчик.

— Плохо, — прокомментировал Хряк. — Ещё раз.

Слим вернулся в начало. Ещё раз. И ещё. И ещё.

Колокольчик звенел снова и снова. К вечеру Слим вымотался так, что едва стоял на ногах. Руки и ноги болели от постоянных приседаний и выгибаний, на локтях и коленях появились ссадины. Но в последней попытке он почти дошёл до конца — задел только самую последнюю нить, самую тонкую, на уровне плеча.

— Лучше, — буркнул Хряк. — Завтра продолжим. А сейчас иди домой. И запомни: никому не говори, где ты был. Даже сёстрам.

— А если спросят?

— Скажи, что работаешь грузчиком. Или уборщиком. Или что угодно. Но не правду. Правда на Шторме — самый опасный товар.

Он сунул руку в карман и вытащил несколько монет — медных, потёртых, но настоящих.

— Держи. Ученики должны есть, а то от голода мозги сохнут.

Слим взял монеты. Они были тёплыми от руки старика — и тяжёлыми. Тяжелее, чем должны быть. Или это только казалось.

— Спасибо, — сказал он.

— Не благодари. Просто не подыхай. Мне не нужен мёртвый ученик — это плохая репутация.

Слим вышел на улицу. Костяная уже погрузилась в сумерки — фонари не горели, только из окон пивных сочился тусклый жёлтый свет. Где-то далеко, в порту, кричали чайки. Пахло морем и дымом.

Он шёл домой, сжимая монеты в кулаке. Тело ныло, ссадины на локтях саднило, но мысли были чёткими, как никогда. Он научится. Он станет тем, кого боятся. Он найдёт убийц.

Дома его встретила Лин. Она стояла на пороге, скрестив руки. Взгляд был встревоженным, но, увидев, что Слим жив и почти цел, она выдохнула.

— Где ты был? — спросила она, закрывая дверь на засов.

— Нашёл работу, — ответил Слим, выкладывая монеты на стол. — У одного старика. Помогаю по хозяйству.

Лин посмотрела на монеты, потом на Слима. Она не поверила — он это видел. Но не стала спрашивать.

— Мира уснула, — сказала она вместо этого. — Весь день плакала.

Слим подошёл к топчану, где спала младшая сестра, поправил на ней одеяло. Мира что-то бормотала во сне, хмурилась, но не просыпалась.

— Завтра куплю ей сладостей, — сказал Слим. — Хоть что-то.

— У нас нет денег на сладости, — возразила Лин.

— Будут.

Он сел на свой топчан, положил ноги на перекладину и закрыл глаза. Завтра — снова нити и колокольчики. И так каждый день, пока руки не перестанут дрожать, а тело — двигаться как у человека, а не как у мешка с костями.

Слим уснул, и во сне ему снились лабиринты. Бесконечные, тёмные, полные ловушек. Но он шёл по ним всё увереннее, и ни одна нить не дрожала на его пути.

Глава 4.

Тени учатся ходить

Месяц пролетел как один долгий, выматывающий день.

Слим просыпался затемно, когда портовый квартал ещё спал тяжёлым пьяным сном. Тело ныло после вчерашних тренировок — мышцы, о существовании которых он раньше не подозревал, горели огнём. Он научился вставать тихо, не скрипнув половицей, не потревожив сестёр. Лин уже привыкла — она только открывала глаза, смотрела на брата, кивала и снова закрывала, чтобы успокоить Миру, если та проснётся. Сёстры больше не спрашивали, куда он уходит. Монеты, которые он приносил, говорили сами за себя.

Костяная улица встречала его одним и тем же — серыми стенами, запахом дешёвого табака и ворчливым голосом Хряка.

— Опоздал, — буркнул старик, когда Слим ввалился в подвал на пятнадцатую минуту седьмого часа. — Опять по рынку шатался?

— Хотел посмотреть, как торговцы раскладывают товар, — ответил Слим, отряхивая куртку. — Пока народу мало, легче запомнить, кто где стоит.

Хряк прищурил свой единственный глаз.

— И что увидел?

Слим присел на табурет, вытянул ноги. Он думал об этом всю дорогу — систематизировал, раскладывал по полочкам, как учил Хряк.

— У старьёвщика на углу всегда есть помощник, который отвлекает покупателей, пока хозяин таскает кошельки. Он работает на гильдию Ворона — я видел метку на его рукаве. У мясника в третьем ряду охрана не ходит вокруг прилавка, а стоит у входа. Значит, если зайти с задней стороны, через переулок, можно стянуть что-то незаметно. А ещё у менялы в шестом ряду сегодня открыто окно на втором этаже — он забыл закрыть, когда проветривал. Туда можно залезть по водосточной трубе, если понадобится.

— Неплохо, — Хряк скрестил руки на груди. Его лицо осталось непроницаемым, но в голосе мелькнула нотка одобрения. — Наблюдательность — это хорошо. Но наблюдать — не значит воровать. Сегодня пойдёшь на рынок. Не красть — просто ходить. Смотреть. Запоминать, кто где стоит, кто как двигается, у кого какие привычки. Вернёшься — расскажешь.

— А если поймают?

— Кто тебя поймает? Ты же ничего не крадёшь. Просто гуляешь. Хотя... — Хряк усмехнулся, и его беззубый рот растянулся в подобии улыбки. — Если схватят — говори, что заблудился. Ты парень не местный, врут все, поверят.

Рынок Шторма находился в центре портового квартала, на площади, которую называли «Глотка». Почему Глотка — никто не знал. Может, потому что она проглатывала все товары, которые привозили корабли, а может, потому что здесь часто перерезали горло тем, кто не платил вовремя.

Слим вошёл в рыночную толпу и сразу почувствовал, как его обступили запахи — рыба, пряности, пот, дешёвые духи, жареное мясо, гнилые овощи. Крики торговцев перекрывали друг друга, где-то ругались покупатели, где-то плакал ребёнок, где-то звенели монеты. Над всем этим висел гул — плотный, как вата, и такой же удушающий.

Он пошёл по первому ряду, стараясь не смотреть на прилавки прямо, а краем глаза. Хряк учил: прямой взгляд выдаёт вора. Вор смотрит не на товар, а на людей вокруг — на охрану, на случайных свидетелей, на пути отхода.

Он заметил тощего парня в серой куртке, который тёрся у лотка с тканями. Парень явно был «щупальцем» — наводчиком. Он высматривал богатых покупателей и подавал знаки карманникам, которые стояли поодаль. Слим проследил за его взглядом — и увидел, как ловкие пальцы вытаскивают кошелёк из кармана дородной женщины в шляпке. Профессионально. Быстро. Почти незаметно.

— Запомни, — прошептал он сам себе. — Они работают в паре. Щупалец, карманник, потом передатчик, который уносит добычу.

Он прошёл дальше. У входа в крытую галерею стояли двое здоровенных мужиков в кожаных жилетах — сборщики дани. Каждый торговец, входящий в галерею, совал им в руку монету. Те кивали и пропускали. Одному старику монета показалась слишком мелкой — мужик схватил его за грудки и что-то прошипел в лицо. Старик побледнел, закивал, полез в карман за добавкой.

— Десять процентов с выручки, — объяснил ему как-то Хряк. — Идёт гильдии Ножа. Самые старые, самые жестокие. Трогать их не советую — они своих не бросают.

Слим обошёл галерею стороной, не желая привлекать внимание. Он запомнил лица обоих сборщиков — на случай, если придётся с ними столкнуться. У одного был шрам через бровь, у другого не хватало двух пальцев на левой руке. Такие детали Хряк велел запоминать в первую очередь.

К полудню он устал. Ноги гудели, голова кружилась от мельтешения лиц. Он присел на край пустого прилавка, достал краюху хлеба, которую сунул в карман утром, и принялся жевать. Хлеб был чёрствый, с твёрдой коркой, но голод делал его вкусным.

— Эй, парень, — окликнул его чей-то голос.

Слим поднял голову. Перед ним стояла девушка лет шестнадцати — грязные светлые волосы, острые скулы, глаза цвета морской воды. Одета бедно, но чище, чем большинство местных. Короткий клинок в потёртых ножнах висел у неё на бедре — не для красоты, судя по тому, как уверенно он лежал.

— Чего тебе? — спросил Слим, сжимая в кармане свой нож.

— Не бойся, — девушка усмехнулась. — Я не из гильдии. Я сама по себе. Тебя как зовут?

— Никак.

— Ну и ладно. А меня — Шило. Потому что я острая и колючая.

Она присела рядом, вытащила из кармана огрызок яблока и тоже принялась жевать. От неё пахло дымом и чем-то травяным — может, полынью.

— Ты новенький на рынке? Я тебя раньше не видела.

— Наблюдаю, — коротко ответил Слим.

— Зачем?

— Учусь.

Шило хмыкнула, окинула его оценивающим взглядом. От её взгляда Слиму стало неуютно — будто она видела его насквозь.

— У Хряка, что ли? Я знаю его старую крысу. Он хороший учитель, но злой. Если он тебя взял — значит, видит в тебе толк. — Она доела яблоко, вытерла руки о юбку. — Слушай, парень-безымянный. Если хочешь работать на рынке — ищи меня. Я знаю все ходы и выходы. Могу подсказать, у кого можно взять, а кого лучше обойти за версту.

— Зачем тебе помогать мне?

— А кто сказал, что я помогаю? — Шило встала, отряхнулась. — Может, я просто болтливая. Или проверяю тебя. Или ищу напарника. Или всё сразу. Думай как хочешь.

И она ушла, растворившись в толпе так же быстро, как появилась. Слим проводил её взглядом и задумался.

Шило. Странная. Опасная? Возможно. Но полезная — точно.

Вернувшись к Хряку, Слим подробно рассказал всё, что видел. Про щупальцев, про карманников, про сборщиков дани, про девушку Шило.

— Шило, значит, — Хряк почесал бороду. — Эта шельма везде суёт свой нос. Но она не врёт — она действительно знает рынок. Только осторожнее с ней. У неё свой интерес, и он не всегда совпадает с твоим.

— Понял, — кивнул Слим.

— А теперь — практика, — Хряк подвёл его к стене с новым рисунком. — Это план дома одного мелкого ростовщика. Он живёт на улице Тупиковой, в зелёном доме. Охраны нет — старый скупердяй экономит на всём, даже на замках. Но у него есть собака.

— Собака?

— Маленькая, но шумная. Если залает — соседи выскочат, а соседи у него — гильдийские. Услышат — придут. Твоя задача — обойти дом, найти, где можно залезть, и не разбудить пса. Воровать ничего не надо — просто разведка.

— А если собака проснётся?

— Тогда беги. Быстро. И не попадайся.

Улица Тупиковая оправдывала своё название — она упиралась в глухую стену старого склада, и дальше хода не было. Зелёный дом стоял в самом конце, окружённый чахлым палисадником и ржавым забором. Краска на стенах облупилась, ставни перекошены, но забор был крепкий — хозяин экономил не на всём.

Слим подошёл к забору, прислушался. Тишина. Только где-то вдалеке лаяла собака — но не здесь. Он перелез, бесшумно приземлился на пожухлую траву и двинулся к дому.

Окна были тёмными — ростовщик спал. Слим обошёл здание, заглядывая в каждую щель. Чёрный ход, отдушина в подвале, дверь в сарай — всё заперто. Замки простые, но крепкие — Хряк говорил, что у ростовщика есть связи среди кузнецов, которые делают замки для гильдий.

И вдруг — шорох.

Слим замер. Из-под крыльца высунулась морда. Маленькая, лохматая, с блестящими глазами. Собака. Она не лаяла. Просто смотрела на него, виляя хвостом.

Слим медленно, очень медленно присел на корточки. Протянул руку. Собака понюхала пальцы, лизнула их и ткнулась носом в ладонь. Шерсть у неё была жёсткая, свалявшаяся, но тёплая.

— Ты, я смотрю, не охранник, — прошептал Слим, гладя пса по голове. — Так, бездельница.

Собака довольно засопела и уткнулась мордой ему в колени. Слим воспользовался моментом — быстро осмотрел крыльцо, нашёл отодвинутую доску, под которой виднелась щель. Достаточно широкую, чтобы пролезть худому парню.

— Завтра принесу тебе кость, — пообещал он собаке, — если не разболтаешь.

Пёс тявкнул — тихо, скорее для вида — и скрылся под крыльцом. Слим выбрался обратно за забор и, не оглядываясь, пошёл к Костяной улице.

— Ну как? — спросил Хряк, когда Слим вернулся.

— Есть лаз под крыльцом. Собака — не проблема. Я её погладил, она меня не тронула.

Хряк усмехнулся.

— Ты, парень, либо везучий, либо умеешь с животными договариваться. Это тоже талант. — Он протянул Слиму кусок хлеба с салом. — Ешь. Завтра пойдём дальше.

— Куда?

— На шахты, — Хряк помрачнел. — Пора тебе узнать, откуда на Шторме настоящие деньги.

Слим жевал, чувствуя, как внутри поднимается холодное, тягучее предчувствие. Шахты. Там, где работал и медленно умирал его отец. Там, где цинтитовые камни светились в темноте смертельным светом. Там, где начиналась настоящая сила острова — та, за которую убивали.

Дома его ждал сюрприз.

Лин сидела за столом, на котором лежала стопка старых бумаг — писем, квитанций, каких-то клочков. В свете масляной лампы её лицо казалось старше — тени залегли под глазами, губы сжаты в тонкую линию.

— Что это? — спросил Слим, закрывая дверь на засов.

— Я нашла их в подполе, — ответила Лин. — Мать прятала там. Думаю, это то, что осталось от отцовских контрактов.

Слим подошёл, взял один лист. Буквы прыгали перед глазами — он не очень хорошо читал, но кое-что разобрал. «Контракт № 7843... сроком на десять лет... ответственность за здоровье работника не несёт... в случае смерти обязательства переходят к наследникам...»

— Они влезли в долги, — тихо сказала Лин. — Если отец не отработал свой срок, долг переходит на нас. На тебя.

Слим сжал бумагу в кулаке. Бумага захрустела, но не порвалась — плотная, с водяными знаками. Настоящий контракт. Настоящая кабала.

— Сколько? — спросил он.

— Не знаю. Но если кто-то узнает, что мы здесь... они придут. Заставят работать.

Слим посмотрел на спящую Миру, потом на Лин, потом на бумаги. Мира спала, свернувшись калачиком, обняв старого зайца. Во сне она улыбалась — может, видела что-то хорошее.

— Никто не узнает, — сказал он. — Я всё устрою.

Он спрятал бумаги обратно в подпол, задвинул доску и сел на топчан. В голове шумело.

Шахты. Долги. Контракты. И где-то там, в южном районе, в особняках с высокими заборами, сидят те, кто пьёт кровь таких, как его отец.

— Я доберусь до них, — прошептал он в темноту. — Клянусь.

Лин ничего не ответила. Она просто легла рядом с Мирой и закрыла глаза.

Остров Шторм спал.

Но его тени бодрствовали.

Глава 5.

Первое дело

Хряк не спешил отправлять Слима на шахты.

— Рано тебе ещё, — буркнул он на следующее утро, когда Слим явился в подвал. — Шахты — это не рынок. Там воздух другой. Там люди другие. Там цинтит светится в темноте, и если надышишься — через пять лет сгниёшь заживо. Ты готов к такому?

— Я готов ко всему, — ответил Слим.

— Врёшь, — отрезал Хряк. — Никто не готов ко всему. Но ладно. Сегодня у тебя будет настоящее дело.

Он достал из-под стола свёрток и развернул его. Внутри лежала тёмная куртка с капюшоном, мягкие кожаные перчатки и верёвка с крюком на конце. Куртка была старой, но крепкой — плотная ткань, двойные швы, потёртые локти. Пахло от неё кожей и дымом.

— Это тебе. Куртка не шуршит, перчатки не скользят, крюк выдерживает твой вес. Одевай.

Слим молча натянул куртку. Она была ему великовата — рукава свисали до костяшек, плечи топорщились. Хряк оглядел его, хмыкнул.

— Ничего, подрастёшь. Или наешься когда-нибудь.

— А если не наемся?

— Тогда тебя убьют раньше, чем ты дорастёшь до этой куртки. — Хряк развернул на столе план — пожелтевший лист с нарисованными углём комнатами. — Задание простое. Помнишь дом ростовщика, который ты осматривал? Сегодня ночью ты туда залезешь и украдёшь вот это.

Он ткнул пальцем в маленький квадрат на втором этаже.

— Шкатулка. Резная, из тёмного дерева. В ней он хранит долговые расписки. Они-то тебе и нужны.

— Зачем нам долговые расписки? — спросил Слим.

— Не «нам», а мне, — поправил Хряк. — Один человек хочет их получить. Заплатит хорошо. Твоя доля — треть.

— А если меня поймают?

— Не попадайся.

— А если собака залает?

— Ты сказал, что договорился с собакой. Значит, не залает. — Хряк сложил руки на груди. — И ещё. Если тебя схватят — ты не знаешь, кто тебя послал. Ты вообще никого не знаешь. Ты просто голодный парень, который хотел украсть еду. Понял?

— Понял.

— Тогда иди. И не вздумай вернуться с пустыми руками.

Ночь опустилась на Шторм тяжёлым, влажным одеялом.

Слим шёл по пустынным улицам, стараясь держаться теней. Хамфа скрылась за тучами — ветер гнал их с океана, обещая дождь к утру. Это было на руку: в темноте и под шум ветра легче оставаться незамеченным. Куртка не шуршала, перчатки не скользили, верёвка с крюком висела на ремне.

Слим чувствовал себя… странно. Будто он уже не тот тощий парень из трущоб, а кто-то другой. Кто-то, кто умеет растворяться в ночи. Он проверил нож в кармане — привычным жестом, как учил Хряк: «Проверяй оружие перед каждым делом. Не потому, что понадобится, а потому, что так спокойнее».

Зелёный дом стоял в конце Тупиковой, как и в прошлый раз. Краска облупилась ещё сильнее — или это только казалось в темноте. Слим подошёл с задней стороны, перелез через забор и замер, прислушиваясь.

Тишина. Только ветер шелестит в чахлых кустах.

Собака высунулась из-под крыльца, повела носом и, узнав запах, завиляла хвостом. Слим достал из кармана кусок хлеба, который припас для неё — с коркой, с остатками сала.

— Тихо, — прошептал он, протягивая угощение. — Держи.

Пёс схватил хлеб и скрылся в своей норе. Слим отодвинул доску, нашёл щель и, извернувшись, протиснулся внутрь. Подвал оказался тесным, пыльным, заставленным какими-то ящиками. Пахло мышами и сыростью — тяжёлый, спёртый воздух, от которого першило в горле. Он пролез между ящиками, нащупал лестницу, ведущую наверх.

Скрипнула ступенька.

Слим замер. Сердце пропустило удар, потом забилось чаще. Он прислушался.

Наверху кто-то храпел — ростовщик спал крепко, с присвистом, как старый пёс. Слим выждал минуту, потом ещё одну. Храп не изменился.

Он поднялся на первый этаж, потом на второй. Коридор был узким, заваленным хламом — какие-то коробки, свёртки, старая одежда. Слим двигался медленно, ощупывая каждый шаг ногой, чтобы не наткнуться на что-нибудь, что могло бы упасть или заскрипеть. Один раз под ботинком хрустнуло — он замер, присел, нащупал рукой раздавленную мышеловку. Пустую. Повезло.

Комната со шкатулкой оказалась в конце коридора. Дверь не была заперта — ростовщик явно не ждал гостей. Слим толкнул её, и створка медленно, со скрипом, отворилась. Он замер. Храп не прервался.

Шкатулка стояла на комоде, прямо у окна. Тёмное дерево, резные узоры — драконы или змеи, в полумраке не разобрать. Слим взял её, осторожно открыл. Внутри лежали стопки бумаг — пожелтевших, исписанных мелким почерком. Слим перебрал их быстро, как учил Хряк: не читать, только найти нужные. Расписки с печатью ростовщика — кроваво-красной восковой каплей с оттиском когтистой лапы.

— Пятнадцать штук, — прошептал он, пересчитав. Пальцы слегка дрожали — не от страха, от возбуждения. — Все здесь.

Он сунул бумаги за пазуху, закрыл шкатулку и поставил на место — точно так, как она стояла. Хряк учил: «Оставляй всё так, будто ты не приходил. Пусть они думают, что бумаги испарились сами».

И вдруг — шум.

Снизу, с первого этажа, донёсся звук открываемой двери. Кто-то вошёл в дом. Шаги — тяжёлые, уверенные. Не ростовщик. Ростовщик храпел.

Слим метнулся к окну, распахнул створку. Внизу — улица. Высоко — второй этаж, но не смертельно. Он перекинул ногу через подоконник, ухватился за карниз и повис. Пальцы скользнули по мокрому камню — перчатки Хряка спасли, не дали сорваться.