Сказки наизнанку....

Новый русский дед, колобчихи и философия отсутствия органов

Дед поднял сеть повыше, любовно разглядывая улов на солнышке. Золотые бока переливались, слепили глаза, и дед аж причмокнул от удовольствия.

— Знатная уха будет! — объявил он сам себе. — С лучком, с перчиком, с лавровым листочком…

— КАКАЯ ТАКАЯ УХА?! — возмущённо булькнула Литовкина, высовывая мордочку сквозь ячейку. — Мы, можно сказать, в Красную книгу занесены! Золотая рыбка — редчайший вид!

— Да-да! — подхватила Шиганова. — Нас охранять надо, а не варить!

— Мы под защитой ЮНЕСКО! — для верности добавила Молчанова.

Дед замер. Потом медленно поднял сеть на уровень глаз. Потом медленно опустил. Потом снова поднял. Крестился троеперстием, двуперстием, и для верности — всеми пятью.

— Господи ты боже мой… — выдохнул он, выпучив глаза. — Вы ещё и говорящие…

— Хм. Интересно, — задумчиво пробулькала Толочкова. — А как, по-твоему, мы должны были молчать, если нас в сеть замотали?

И тут Славгородскую накрыло. По-настоящему. Накопилось за весь день: день рождения, Красная Шапочка, козы, медведи, жабы, стрелы, а теперь ещё и уха. Она дёрнулась в сетке, расправила золотые плавники и заорала так, что у деда шапка подпрыгнула:

— ЗНАЕШЬ ЧТО?! КАК МНЕ ВСЁ ЭТО НАДОЕЛО! ВАШИ СКАЗКИ, ВЕСЬ ЭТОТ КВЕСТ, ЭТИ БОЛОТА, ПИРОЖКИ, МЕДВЕДИ! ДА НА, ТОЛЬКО ЗАТКНИСЬ!!!

ПУФ!

Прямо у дедовых ног материализовался яркий пластмассовый тазик. Красный. С надписью «IKEA».Дед моргнул.

ПУФ!

Рядом с тазиком возник тостер. Хромированный, на две булочки.

ПУФ!

С другой стороны — стиральная машинка-автомат. Загрузка 9 кг.

ПУФ! Телевизор. 55 дюймов. Smart TV.

ПУФ!

Робот-пылесос, который тут же бодро заёрзал по песку, пытаясь всосать ракушку.

ПУФ!

iPhone последней модели — шлёпнулся прямо в тазик.

Дед, не сводя глаз с этой феерии, медленно поглядел на себя и обнаружил, что его дырявый зипун превратился в малиновый пиджак, под которым виднелась белая рубаха, расстёгнутая до пупа. На шее — золотая цепь толщиной с якорную. На пальце — перстень-гайка с камнем размером с перепелиное яйцо. Лапти превратились в остроносые кожаные туфли.

ПУФ!

За спиной деда, подминая прибрежный тростник, нарисовался чёрный«Порше Кайен», тихо урчащий мотором.

Из воздуха посыпались купюры — доллары, рубли, евро — пачками,перевязанными банковскими лентами. Шлёп, шлёп, шлёп — прямо под дедовы остроносые туфли.И вишенкой на торте — слева и справа от обалдевшего деда материализовались две длинноногие девицы в коротеньких белых сарафанчиках, с силиконовыми губами и накладными ресницами. Они с визгом «Ой, папи-и-ик!» бросились к деду, повисли на нём с двух сторон и начали чмокать в щёки, оставляя следы помады.Дед расплылся в улыбке от уха до уха. Про сеть он забыл сразу и окончательно.

Семь золотых рыбок в сетке впали в коллективный ступор, выпучив глаза и забыв, как дышать жабрами.

— Славгородская… — наконец осторожно пробулькала Литовкина. — А зачем, интересно, ты ему стиралку, телевизор и айфон? Тут же электричества нет.

— И «Порше» зачем? — присоединилась Шиганова. — Бензин, думаю, тут тоже не завозят.

— А баксы с рублями? — хмыкнула Четверкова. — В принципе, он может ими печку топить.

— А ДЕВОК ему зачем? — ахнула Найденова, прикрывая глаза плавником. — Ему же лет сто!

Славгородская шумно выдохнула через жабры и мечтательно, с чувством глубокого удовлетворения, произнесла:

— Слушайте, а ведь правда. Я ВСЕГДА, когда читала эту сказку, думала: дед — ну лох какой-то, честное слово. Бабка ему всю жизнь мозг долбит, он ей все желания исполняет, корыто, избу, дворянство… А себе даже лапти новые не заказал! НИ РАЗУ! Пусть хоть сейчас порадуется, старикан.

— Правильно, Алёна, — одобрительно булькнула Шиганова. — Ты всё правильно сделала. Мужик заслужил.

— Хм, интересно, — задумчиво произнесла Литовкина, поглядывая на деда, который уже обнимал одну из девиц и тыкал ей в лицо айфоном с явнымнамерением спросить что это. — А мы же, в принципе, золотые рыбки. Семеро. У нас же, по идее, каждая по три желания может… ну или хоть по одному.

— ТОЧНО! — ахнула Славгородская.

— Девочки, давайте загадаем, чтобы мы оказались ДОМА! — выпалила Шиганова.— В своём виде! В человеческом! В своих квартирах! С кофе! В пижаме!

— УРА-А-А! — заверещали все хором, бултыхаясь в сети.

— Сейчас-сейчас, подождите-подождите, минутку! — вдруг завопила Найденова.— Ещё одну секунду!

ПУФ! ПУФ!

Рядом с дедом из воздуха материализовались два здоровенных дубовых сундука, под завязку набитых золотыми слитками. На каждом слитке — зелёный логотип Сбербанка и аккуратная печать «999 проба».

— Найденова, а это ещё зачем?! — опешила Литовкина.

— Нет, ну а как вы думаете? — рассудительно пояснила Найденова, поправляя плавник. — Эскортницы что, бесплатно будут работать? Девочек же надокормить, поить, одевать, в салоны водить. Он старый, не рассчитает бюджет — через неделю всё, одна лапти останутся. Пусть будет подушка безопасности.

Семь рыбок одобрительно булькнули. Девицы на берегу тем временем узрели сундуки, издали синхронный визг на ультразвуке и бросились к золоту. Через секунду слитки летели в декольте, в трусики, в сарафанчики, в сумочки Louis Vuitton (которые тоже материализовались из воздуха — Найденоварасщедрилась). Дед смотрел на происходящее со смесью умиления и экономической тревоги.

— ТАК, — скомандовала Литовкина. — ДАВАЙТЕ ЗАГАДЫВАТЬ. ВСЕ ВМЕСТЕ. ТРИ, ЧЕТЫРЕ…

— Я хочу нормальные РУКИ! — выпалила Славгородская.

— Я хочу нормальные НОГИ! — подхватила Четверкова.

— Я хочу нормальную ГОЛОВУ! — завизжала Найденова.

— СТОЯТЬ!!! — заорали хором Шиганова и Литовкина. — ДУРЫ! НЕ ПО ОЧЕРЕДИ!..

Но было уже поздно.

ВСПЫШКА. ХЛОПОК.

Болото, дед, девицы, «Порше», сундуки — всё растворилось в белом свете.

Когда свет погас, они обнаружили себя посреди всё того же дремучего, уже родного леса. На полянке. Семеро.Руки у них были. Все семь пар — крепенькие, аккуратные. Ноги у них были. Все семь пар — ровненькие, стройные. Голова у них была. ОДНА. У каждой — по одной. На положенном месте.

Вот только…

Вот только между головой и руками-ногами не было ровным счётом НИЧЕГО. То есть вообще. Ни туловища, ни шеи, ни попы, ни даже намёка.

Просто голова, изкоторой торчат руки и ноги. Круглая. Румяная. Поджаристая.

Семь колобков с лицами стояли на полянке и моргали друг на друга.

— Ну, что за скотины, — констатировала Шиганова, медленно поворачиваясь к Литовкиной всем своим круглым телом. — Так. Сейчас кого будем убивать?

— Да сколько ж можно! — взвыла Литовкина, пытаясь всплеснуть ручками, но ручки упирались в её же собственные щёки. — Всё! ВСЁ! Надо завязывать с этими желаниями! Это уже клиника!

Литовкина обвела всех строгим взглядом:

— Пообещайте мне, что никто из вас больше не загадывает желаний. Особенно про Золушку.

— А почему нельзя про Золушку? — обиделась Толочкова. — Я, может, хочу бал, хрустальный башмачок, принца…

— А ты знаешь, что мы в этой Золушке точно не будем Золушкой? — зловеще прищурилась Литовкина. — Сто процентов мы будем её сводными сёстрами. А ты знаешь настоящую сказку про Золушку? Не диснеевскую. ОРИГИНАЛЬНУЮ.

— Ну? — осторожно спросила Четверкова.

— Там сёстрам пришлось отрезать себе полступни, чтобы влезть в этот грёбаный хрустальный башмачок. Одна пятку, другая — пальцы. Кровищи — полный туфель. И вот представьте: мы оказываемся в сказке ровно в тот момент, когда себе пилим конечности. Самостоятельно. Ножом.

Повисла гробовая тишина. На семи колобковых лицах отразился настоящий, неподдельный, экзистенциальный ужас.

— Нет-нет-нет-нет-нет, — быстро замотала головой Славгородская (всем телом, разумеется). — Не хочу Золушку. Отбой Золушки.

— Да это что, — мрачно вступила Шиганова. — А если нас в следующий раз закинет в «Курочку Рябу»? Вы представляете? Я вот, допустим, НЕ ХОЧУ нести яйца. Даже если они золотые. Я вообще всегда смотрела на куриц и думала — как же оно у тебя оттуда выскакивает, бедная?

— Славгородская, не ржи, — прыснула Четверкова.

— Ага, — продолжила Шиганова, — и ещё интересно, что это за ПЕТУХ, от которого курица такие яйца несёт.

— Фу, фу, фу! — замахали ручками все остальные, насколько это было возможно для колобков. — ПРЕКРАТИ!

Всё затихло. Семь колобков задумчиво стояли на полянке. Где-то далеко каркнула ворона. Явно по сюжету.

— Интересно, — осторожно нарушила тишину Толочкова, — а сколько мы будем колобками-то? Это же сказка короткая, по идее…

Молчанова вздохнула и обречённо посмотрела в небо:

— Господи, да я уже не хочу больше видеть ни медведей, ни волков. Как же они надоели за один день, вы бы знали.

— Боже, — зажмурилась Найденова, молитвенно сложив ручки под подбородком,— ну хоть бы зайчик, а? Хоть бы просто милый пушистый зайчик! Я на зайчика согласна!

— Но, девочки, — рассудительно заметила Четверкова, — судя по этой конкретной сказке, нам ждать подляны стоит не от медведя и волка. А от… рыжей гадины.

— Лиса, — хором мрачно подтвердили все.

Пауза.

— Слушайте, — вдруг осенило Литовкину, — Толочкова, у тебя же сегодня тоже день рождения! Загадывай желание! А вдруг сработает?

— У меня что-то уже не верится…

— Славгородская, — продолжила Литовкина, — и ты давай.

— Так у меня ж желание уже прошло, — буркнула Славгородская. — Весь день вчера потратила — ничего путного.

— А может, в роддоме перепутали двадцать второе с двадцать третьим числом?— предположила Молчанова. — Такое бывает. Так что загадывай, не стесняйся.

— Найденова, ты тоже, — добавила Четверкова.

— Вы хотите сказать, в роддоме мне апрель с октябрём перепутали? — удивилась Найденова.

— Знаете что, — махнула ручкой Литовкина (а другой тут же себе по щеке дала, но проигнорировала), — давайте ВСЕ загадаем. Хуже уже не будет. Куда уж колобковее?

— Только правильно загадывайте! — предупредила Шиганова. — Чтобы мы ОКАЗАЛИСЬ ДОМА. В РЕАЛЬНОЙ ЖИЗНИ. В СВОЁМ ЧЕЛОВЕЧЕСКОМ ОБЛИЧИИ. СОВСЕМИ ОРГАНАМИ. На СВОИХ местах! Повторяйте за мной, по слогам!

Семь колобков задрали лица к небу, зажмурились и начали шептать желания. Прошла минута. Две. Три.Семь глаз осторожно приоткрылись.

Полянка. Лес. Колобки. Всё по-прежнему.

— Может, — предположила Четверкова, — тут сеть не ловит?

— Да, — вздохнула Молчанова. — И навигатора у нас нет. Ладно, пошли по тропинке, авось куда-нибудь выйдем.

И они пошагали.Знаете, очень трудно идти, когда у тебя одна голова, две руки, две ноги , а между ними ПУСТОТА.

Руки болтаются где-то на уровне ушей. Ноги торчат из подбородка. При каждом шаге щёки трясутся. При каждом втором — лицо кренится вбок.

Шли они вразвалочку, как семеро поддатых пингвинов.Молчанова, пройдя метров двадцать и глядя, как остальные страдают, предложила:

— Слушайте, ну ведь Колобок у нас как делал? Он КАТИЛСЯ. Может, покатимся? Так быстрее будет.

Шиганова остановилась и ехидно посмотрела на неё:

— Ну давай. Ты первая покажешь пример. Мне очень интересно будет посмотреть, как ты мордой будешь биться об землю. Представляешь? Бабах — щекой. Бабах — лбом. Бабах — носом. И так до самой лисы.

Все представили. Все содрогнулись. Все отказались.

— А может, — робко предложила Толочкова, — боком катиться? Чтобы на лицо не попадало?

— Ты с ума сошла?! — ахнула Четверкова. — Мы ж тогда себе руки-ноги попереломаем! А это у нас единственное, что торчит! Больше ничего нет! Останемся лысыми шарами!

— Да, не вариант, — согласились все.

Прошли ещё немного. Найденова вдруг остановилась, и лицо её скривилось:

— Фу… фу-у-у, девочки… а помните, мы же комаров ели. С пауками. И стрекоз.

— ТЬФУ! ТЬФУ! ТЬФУ! — хором плюнули все семеро, попав в основном себе на собственные ноги, потому что плеваться без подбородка-то можно, а наклониться — нет.

— Надеюсь, — скривилась Найденова, — у нас от этого не будет несварения…

— Несварения у нас точно не будет, — спокойно изрекла Литовкина, продолжая вразвалочку шагать по тропинке. — Потому что, как вы, девочки, изволите видеть — у нас отсутствуют гендерные признаки. И вообще все внутренние органы. Нам тупо нечем переваривать. И нечем, кхм… ходить в туалет.

Семь колобков снова замерли. Все семь ртов открылись. Все семь посмотрели друг на дружку. Все семь поняли глубину открытия.

— Точно… — выдохнула Славгородская. — Боже мой.

— А интересно, — задумалась вслух Четверкова, — а Колобок — он вообще-то КТО? В смысле, он — ОН? Или ОНО?

— Колобок — это ОН, — припечатала Молчанова. — Чисто грамматически. Мужского рода.

— А-а-а, значит, — радостно вклинилась Шиганова, — мы с вами тогда получаемся КОЛОБЧИХИ!

— Или круглые дуры, — хмыкнула Литовкина. — Это точнее отражает ситуацию. Вот вы кто.

— Эй! — обиделась Славгородская. — Это кто дура?!

— Все мы. Все семь. Коллектив круглых дур на марше, — невозмутимо отрезала Литовкина и зашагала дальше.

Прошли ещё метров сто. Солнце светило, птички пели, лес был подозрительно идилличным.

— Интересно, конечно, — продолжала размышлять Литовкина, — ну, хоть один плюс есть: жрать не хочется. Вообще. Ни капли. Удобно, в принципе.

— Это да, — согласилась Шиганова. — А вообще, девочки, задумайтесь — нас же СЕМЕРО колобков. СЕМЬ. Да у бабки по сусекам, видать, муки было — мешков десять. Или двадцать. Хлебозавод, а не изба.

— Скажите спасибо, — мрачно вставила Четверкова, — что мы очнулись не на подоконнике. Нам бы в окно пришлось сигать. С подоконника. Семерым. По очереди. И то неизвестно, успели бы — бабка с дедом по сюжету голодные, разом бы всех переловили и съели.

— Фу, — передёрнулась Найденова (вернее, задребезжала щёчками). — Не продолжай.

И они пошли дальше по тропинке. Семь колобков с человеческими лицами,

болтающимися руками-ногами и полным отсутствием внутренней жизни — в самом прямом смысле этого слова. Впереди шумел лес. Где-то в кустах подозрительно хрустнула ветка.

И кто-то рыжий мелькнул между деревьев.

Акустический террор, покатушки и корнеплод-мизантроп

Рыжий хвост мелькнул ещё раз, кусты раздвинулись, и на тропинку грациозно, как на подиум, выплыла Лиса.

Хитрая морда, глазки-бусинки, шерсть лоснится — ну чисто эскортница деда, только в меховом манто.

Лиса открыла было пасть, чтобы выдать стандартное приветствие, но тут еёвзгляд сфокусировался. Она увидела перед собой СЕМЬ румяных, поджаристых колобков с женскими лицами, болтающимися ручками и ножками, растущими прямо из подбородков.У Лисы дёрнулось ухо.

— Ух ты… — пробормотала рыжая, присаживаясь на задние лапы от неожиданности. — Колобок… То есть, колобки. Это что, оптовая поставка? Или у меня в глазах семерится после вчерашних мухоморов?

Колобчихи синхронно остановились, образовав живописный полукруг из хлебобулочных изделий.

— Так, — деловито сказала Шиганова, упирая ручки в свои румяные щёки-бока.— Всё по классике. Сейчас она скажет, что плохо слышит, и потребует спеть ей песенку.

— Ага, щас! — фыркнула Четверкова. — Слушай сюда, воротник недошитый! По сюжету мы должны сесть тебе на нос. Ты на нас посмотри! Если мы всемером тебе на морду усядемся, у тебя же позвоночник осыплется! Ты нас чисто физически не выдержишь!

— И вообще, — добавила Молчанова, критически оглядывая хищницу, — как ты нас жрать собралась? У тебя харя треснет от такого количества углеводов. Семь штук сдобного теста на ночь — это же кома поджелудочной!

Лиса оскорблённо прижала уши, но отступать было не в её правилах:

— Ничего, я девушка тренированная! Давайте, катитесь сюда и пойте, раз положено!

— Ну, раз положено, значит, споём, — вздохнула Славгородская. — Литовкина, давай, запевай! Ты же у нас в караоке вечно микрофон отбираешь, романсы свои тянешь. Давай что-нибудь душевное, чтобы она прослезилась и подавилась!

Литовкина гордо вздёрнула бы подбородок, если бы он не переходил сразу в ноги, прокашлялась и взяла первую ноту:

— Утро туманное, утро седое…

И тут выяснился один анатомический нюанс. Петь романсы, когда у тебя нет лёгких, диафрагмы и грудной клетки, а голосовые связки сделаны из запечённой муки высшего сорта — задача со звёздочкой. Из уст Литовкиной вместо чарующего сопрано вырвался звук, похожий на скрип несмазанной калитки,которой прищемили кошачий хвост.

Литовкина сама испугалась своего голоса и зажмурилась. А вот остальным терять было нечего. От страха перед лисьими зубами шестеро остальных колобчих решили поддержать запевалу.

Надо сказать честно: если у Литовкиной в человеческом виде были и слух, и голос, то у остальных шести в обычной жизни не было ни того, ни другого. Им медведь на ухо не просто наступил — он там станцевал чечётку, разбил лагерь и позвал друзей.

Зато у всех семерых была ГРОМКОСТЬ. И лёгкая степень истерики.Они набрали воздуха (куда-то в район румяной макушки) и как АХНУЛИ хором!

— Я ОТ БАБУШКИ УШЁ-Ё-ЁЛ! ОЙ, МОРОЗ, МОРО-О-ОЗ! МИЛЛИОН АЛЫХ РО-О-ОЗ!— понеслось над вековым лесом, потому что репертуар они согласовать забыли, и каждая орала то, что первое пришло в круглую голову.

Это было страшное, ультразвуковое, хлебобулочное многоголосье.

Лиса рухнула на пятую точку как подкошенная, вжав голову в плечи и зажимая уши передними лапами. С ближайших вековых сосен с тревожным карканьем и матом сорвались все птицы, теряя на лету перья. С берёз досрочно осыпалась осенняя листва. Где-то в траве от звуковой волны контузило кузнечика.Литовкина страдальчески морщилась от того, как безбожно фальшивят подруги, но останавливаться было нельзя.

Тем более что самим девочкам неожиданно ПОНРАВИЛОСЬ! Орать во всю глотку посреди леса, выплёскивая весь стресс за этот безумный день, оказалось круче любого психотерапевта.

— И ОТ ЛИ-И-ИСЫ УЙДЁ-Ё-ЁМ! — на ультразвуке вытянуло это тесто-сообщество финальную ноту.

У Лисы, по всей видимости, был идеальный музыкальный слух. И очень тонкая душевная организация. Её глаза наполнились слезами чистого, незамутнённого ужаса. Она пятилась задом, скуля и прикрывая голову лапами, пока не врезалась в куст, после чего развернулась и дала такого дёру, что только рыжие пяткизасверкали в буреломе.

В лесу повисла оглушительная, звенящая тишина.

— Ну вот, видите! — гордо заявила Найденова, поправляя съехавшую набок щёку.— А мне вечно на застольях говорили: «Найденова, успокойся, не пой, непозорься, людей распугаешь!» А мои вокальные данные, между прочим, только что спасли нам всем жизнь!

— И мои! — тут же примазалась Славгородская. — Вы слышали, как я верхнее«ля» взяла? Лису аж перекосило!

— Да там все хороши были, — хмыкнула Четверкова. — Нас теперь в Женевскую конвенцию внесут как запрещённое акустическое оружие. Пошли дальше, «Хор Турецкого».

Воодушевлённые победой, колобчихи бодро заковыляли дальше по тропинке.

Но триумф длился недолго.Буквально через минуту где-то совсем рядом, в кустах, раздался леденящий душу волчий вой, которому тут же басом ответил разъярённый медвежий рёв. Ветки затрещали так, будто через чащу ломился танк.Колобчихи синхронно замерли.

— Да что ж это такое-то?! — взвыла Толочкова. — Мы же их уже прошли! По канону заяц, волк и медведь должны быть ДО лисы! Лиса — это финальный босс! Какого хрена они тут делают?!

— Видать, на наш концерт сбежались! — крикнула Шиганова, глядя, как трясутся кусты. — Хотят автограф взять! Посмертно!

— БЕЖИМ! — скомандовала Литовкина.И они бросились наутёк.

Ну как — бросились… Вы когда-нибудь пробовалибежать, когда у вас ноги растут сразу из головы, а центр тяжести находится в районе носа? Сделав три судорожных шага, Славгородская споткнулась о корень, потеряла равновесие и с воплем «Мамочки!» клюнула носом в землю. За ней по принципу домино посыпались остальные.И случилось то, чего они боялись больше всего.

Тропинка пошла под уклон, и они ПОКАТИЛИСЬ.

Это был незабываемый аттракцион. Перед глазами мелькало всё как в бешеном калейдоскопе: небо — земля — сухие листья — чья-то румяная щека — небо — корни — мох — кроны деревьев!

— А-А-А! — верещала Найденова, собирая лицом гербарий. — Тьфу! Мне гусеница в рот попала!

— Закрой рот и катись молча! — орала Четверкова, вращаясь рядом со скоростью центрифуги.

— Ай! Нос! Моя переносица! Я же теперь горбатая буду!

— У тебя нет спины, чтобы быть горбатой! — неслось со стороны Литовкиной. — Блин, тормозите ногами! У кого ноги сверху — тормозите!

Но тормоза у сдобных изделий предусмотрены не были. Склон становился всё круче, скорость росла, ветки хлестали по румяным бокам, шишки отскакивали от лбов, как пули от брони. В какой-то момент все семь колобков сбились в один гигантский хлебный ком и с диким визгом ухнули куда-то в овраг.

БА-БАХ!

Тряхнуло так, что из глаз посыпались искры вперемешку с мучной пылью.Несколько секунд стояла тишина.

Потом Литовкина осторожно пошевелилась, открыла глаза и вдруг с невероятным облегчением поняла: она лежит на спине! На СПИНЕ! У неё снова есть поясница (которая, правда, дико ноет), шея, грудь, нормальные руки и ноги! А ещё на ней длинная холщовая юбка, фартук и платочек на голове.

— Слава Богу, — выдохнула Литовкина, поднимаясь и отряхивая юбку. — Человек. Я снова человек!