Сказки наизнанку....

Фермерский пикник и реанимация Деда Мороза

Когда в глазах наконец прояснилось, первое, что они почувствовали — это яркий, ослепительный свет. Белым-бело. Резануло по сетчатке так, что все семеро дружно зажмурились и застонали.

Проморгавшись, они огляделись. И остолбенели от невероятной красоты.

Вокруг стоял настоящий, сказочный русский зимний лес. Вековые сосны и пушистые ели утопали в тяжеленных шапках искрящегося на солнце снега. Сугробы переливались миллионами алмазных пылинок, воздух был таким чистым, морозным и вкусным, что его хотелось есть ложкой. Снегири сидели на ветках, как новогодние игрушки, а в вышине сияло бездонное лазурное небо.

А сами девочки сидели в ряд под огромной, раскидистой вековой елью. На каждой был богатый овчинный тулуп до пят, пуховый платок, повязанный крест-накрест на груди, и добротные тёплые валенки. Мало того — вокруг них прямо на снегу громоздились пузатые плетёные короба и узелки, из которых нестерпимо вкусно пахло свежей выпечкой, чесноком и копчёностями.

— Оба-на… — выдохнула Молчанова, выпуская изо рта облачко пара. — Что-то новенькое. Снег, ёлка, жратва… Интересно, это в какую же сказку нас на этот раз десантировали?

— Ну как в какую? — удивилась Литовкина, которая уже деловито по локоть зарылась в ближайший баул и вытащила оттуда румяную, истекающую жирком куриную ножку. — Ой, девочки, вкуснятины-то сколько! В «Морозко», конечно! Вы что, по декорациям не поняли?

— Ёпрст… — простонала Славгородская, кутаясь в тулуп. — Опять попадалово! Но, судя по шубам и жратве, мы тут не кроткие Настеньки, а те самые наглые мачехины дочки! Марфушеньки-душеньки! И почему нас опять семеро?! У старика что, гарем был?!

— Ха! — мрачно хмыкнула Шиганова, отряхивая снег с валенка. — Вы ещё легко отделались, мы вроде в цветной версии сказки. А вы вообще видели «Морозко» двадцатых годов? Немое кино чёрно-белое? Вот где настоящее зрелище для психиатра! Там вообще жесть! Во-первых, там у старухи было две дочки, и они в титрах друг друга иначе как «сука» и «стерва» не называли, и это в детской сказке! А во-вторых, когда их в финале замёрзших из леса привезли в гробу — я аж передёрнулась! Лежат окоченевшие, глаза закатились — ну чисто криминальная документалка из морга про неопознанные трупы!

— Господи, Шиганова, умеешь ты аппетит поднять, — передёрнула плечами Толочкова. — То есть, по-твоему, в конце этой серии в деревню привезут не два трупа в гробу, а целых семь?! Братская могила Марфушек?!

— Подождите паниковать, девочки! — встряла практичная Четверкова. — У нас же есть главное преимущество — мы читали сценарий! У нас, считайте, шпаргалка на руках! Мы знаем, как себя надо вести! Сейчас прибежит этот старый с посохом, начнёт вокруг ёлки круги нарезать и спрашивать: «Тепло ли вам, девицы?». А мы ему без хамства, с голливудской улыбкой: «Тепло, дедушка, ой как тепло, прямо Африка!». Мы же правила знаем!

Молчанова тем временем выудила из узла огромный ломоть домашнего хлеба с толстенным куском розового сала, с наслаждением откусила и блаженно зажмурилась:

— Слушайте, а с другой стороны — как же хорошо, что мы именно плохие дочки! Хоть поедим по-человечески! А то были бы мы положительными падчерицами — сидели бы сейчас тут в драных ситцевых пиджачках, босиком на льду, и сосульки бы на обед сосали!

— Это точно, — закивала Найденова. — И вообще, Литовкина, мы же знаем, как отсюда выбраться?

— Кстати, насчёт выбраться! — Литовкина подняла вверх обглоданную куриную косточку, как указку. — Морозко — это же, по сути, Дед Мороз, верно? Верно! А Дед Мороз что делает под ёлочкой? Исполняет новогодние желания! Значит, план такой: ведём себя как паиньки, изображаем верх смирения и кротости, а когда он растает от нашей воспитанности — загадываем одно общее желание! Только, умоляю, чётко по тексту ТЗ: «Хотим оказаться дома, в своём времени, в своих квартирах, со своими работами, мужьями, детьми и внуками!». Никакой самодеятельности!

— И надо выучить текст наизусть, слово в слово! — добавила Шиганова. — А то мало ли, он решит индивидуальное собеседование провести и будет вызывать нас поодиночке!

— Согласна, — кивнула Толочкова. — Но пока комиссии нет, давайте хоть пообедаем. Стресс надо заедать!

И начался великий зимний пикник. Семь румяных женщин в тулупах с упоением шуршали узелками.

— Ой, девочки, вы только попробуйте! — пищала от восторга Найденова, отпивая прямо из глиняной кринки. — Молочко-то тёплое! Парное! Пахнет коровкой и лугом!

— А хлебушек какой! С корочкой хрустящей! — вторила Четверкова.

— Ух ты, а капусточка-то квашеная! С клюковкой! — причмокнула Славгородская, закидывая в рот очередную горсть из деревянного туеска. — Хрустит как! Вот бы у мачехи рецепт спросить!

— Ха, у мачехи! — фыркнула Литовкина. — Станет тебе мачеха со своими белоручками капусту шинковать! Это сто процентов та самая бедная падчерица горбатилась, пока мы на печи бока отлёживали!

— Слушайте… — вдруг взгрустнула сердобольная Толочкова, перестав жевать пирог с грибами. — А если мы тут сейчас вместо неё паиньками прикинемся и выживем, то настоящая хорошая дочка, получается, где-то в сугробе замёрзнет? Жалко же девку…

— Не реви, Толочкова, она в другой ветке сюжета уже с Иваном целуется, — успокоила её Молчанова. — Но продукты тут и правда огонь. Никакого тебе ГМО, никаких пальмовых масел и «Ешек»! Натурпродукт!

Наевшись до отвала, они откинулись спинами на толстый ствол ели. Вокруг похрустывал от мороза зимний лес.

— Девочки, а вы только посмотрите, какая благодать… — мечтательно протянула Шиганова. — Тулупы реально тёплые, овчина не продувается, ноги в валенках как в печке… Вон, глядите, зайчик белый под кустом проскакал! А вон лиса побежала! (При слове «лиса» все семеро рефлекторно прокашлялись, вспоминая недавний вокальный триумф). Красотища-то какая! Тишина, ипотеку платить не надо, отчёты сдавать не надо…

— Слушайте, — вдруг задумчиво произнесла Славгородская, — а вот что мы будем делать, если Морозко скажет: «Ни фига, домой не отправлю, у меня по прейскуранту положены только женихи и приданое»? Мне, кстати, всегда было интересно: а где он этой хорошей падчерице в оригинале жениха-то нарыл? Вы подумайте логически: глухая тайга, вокруг одна занюханная деревня на три двора. Откуда он ей пригнал принца — и богатого, и красивого, и статного, и умного? Из какого рукава вытряхнул?

Найденова при этих словах резко оживилась, и глаза её заблестели из-под пухового платка:

— Так, подождите насчёт богатого и красивого! Это что ж получается, нас семеро — значит, он нам сейчас делегирует СЕМЬ богатых и красивых мужиков?! Ой, девочки… — она мечтательно закатила глаза. — Хоть бы одним глазком посмотреть, кого мне в женихи выдадут!

— Между прочим, — деловито вставила Четверкова, — там к жениху в базовой комплектации ещё сундуки прилагались! Полные изумрудов, яхонтов и сапфиров!

— И шубы собольи в пол! — подхватила Толочкова. — И жемчуга речные, и кокошники золотом шитые, и сапожки сафьяновые на каблучке!

Под ёлкой повисла тяжёлая, задумчивая пауза. Семь пар женских глаз уставились в пространство, явно прикидывая курс сапфиров к рублю и фасон собольих шуб.

— Нет! Всё-всё-всё, отставить! — первою очнулась Литовкина и замахала руками в варежках. — Мы хотим ДОМОЙ! Вы с ума сошли?! Во-первых, я как любитель истории вам авторитетно заявляю: вы вообще в курсе, какие в средневековой Руси были каноны мужской красоты?! «Красивый и статный» по их меркам — это мужик с пузом от кваса и пирогов, чтобы кафтан трещал, потому что худоба — признак глистов и бедности! Борода лопатой до колен, в которой застряли позавчерашние щи и пара тараканов на зимовке! Волосы деревянным гребнем чесаны и конопляным маслом смазаны, чтобы блестели, а амбре от него — смесь конюшни, дегтярного мыла, лука и овчины!

Найденова побледнела и прижала варежку ко рту.

— А во-вторых! — безжалостно добила Шиганова. — Спуститесь на землю, невесты! Нам всем, на минуточку, пятьдесят! Морозко вам что, двадцатилетних мажоров из барбершопа подгонит? Щас! Он же подберёт ровесников! А вы представляете, как в тринадцатом веке выглядел мужик в пятьдесят два года?!

— В тринадцатом веке мужик в пятьдесят два года выглядел как мощи святого Пантелеймона! — припечатала Литовкина. — Потому что средняя продолжительность жизни была тридцать пять! В пятьдесят лет у него во рту в лучшем случае два зуба — и те в разных углах для открывания бражки! Спина колесом от сохи, подагра, грыжа, седина клочьями, и кашляет он так, будто сейчас лёгкие на снег выплюнет! Вот такой к вам из-за ёлки на тройке и выкатится: «Здорово, молодуха, поехали печку топить и редьку тереть!».

— Тьфу! Тьфу! Тьфу! — не сговариваясь, хором заплевались все семеро через левое плечо, крестясь варежками.

— Чур меня от такого Тиндера! — содрогнулась Славгородская. — Всё, только домой! К стоматологам, водопроводу и дезодорантам!

— Да, блин, непорядок с этими женихами, настроение только испортили, — буркнула Молчанова, поднимаясь во весь рост и разминая затёкшие в валенках ноги. В руке у неё оставалась здоровенная, чисто обглоданная кость от свиной рульки. — Нате вам, волки позорные, подавитесь!

Она размахнулась от души, по-богатырски, и со всей пролетарской ненавистью швырнула тяжёлую свиную мосолыгу в густые заснеженные кусты.

Раздался глухой, сочный звук удара по чему-то твёрдому — БЭМС! — за которым последовало короткое «Ох!..».

Кусты раздвинулись, и на поляну прямо к их ногам, как спиленная вековая сосна, плашмя и навзничь рухнул… сам Дед Мороз. В парчовой красно-серебряной шубе, с огромной седой бородой, с хрустальным посохом в руке и с гигантской лиловой шишкой, стремительно наливающейся прямо посреди лба. Свиная кость сиротливо покатилась по его груди.

Повисла такая тишина, что было слышно, как с ветки упала снежинка.

— Молчанова… — шёпотом, полным священного ужаса, произнесла Литовкина. — Ты… ты убила Деда Мороза?!

— Боже, ты что наделала?! — взвизгнула Найденова, хватаясь за щёки. — Нас же теперь пожизненно из этого леса не выпустят! Это же покушение на сказочное должностное лицо при исполнении!

— Да я не специально! — заорала побелевшая Молчанова. — Кто ж знал, что он там в кустах сидит и подглядывает, извращенец?!

С перепугу все семеро с воплями кинулись реанимировать дедушку. Но поскольку мединститутов никто не заканчивал, а в руках всё ещё была еда, спасательная операция сразу пошла не по плану.

Толочкова, бросившись щупать пульс, с размаху споткнулась о валенок Четверковой и вылила кринку парного молока прямо деду в лицо. Молоко тут же начало замерзать на его густых бровях и бороде сосульками.

— Тряпку! Дайте тряпку, протереть надо! — засуетилась Славгородская и начала лихорадочно расстёгивать на груди деда тяжёлую шубу, чтобы тому «легче дышалось», забыв, что в обеих руках она сжимает жирные куски жареной курицы. Через секунду белоснежная борода и серебряный кафтан Морозко блестели от куриного жира и пахли чесноком.

— Нашатырь! Ему нужен нашатырь или что-то резкое под нос! — крикнула Шиганова, схватила туесок и не глядя вывалила деду прямо на грудь и шею полкило квашеной капусты с клюквой. — Дыши рассолом, старый, там витамин С!

Четверкова для верности начала хлопать его по щекам куском ржаного хлеба с салом.

Через минуту великий повелитель вьюг и метелей выглядел так, будто он трое суток бухал в придорожной чебуречной и уснул лицом в салатнике.

— Он не дышит! — в панике заорала Толочкова. — У него, может, сердце остановилось?! Надо непрямой массаж делать!

— Да откуда ты знаешь, есть у него вообще сердце или нет?! — огрызнулась Литовкина, пытаясь отряхнуть клюкву с дедова носа. — Он же снежный дух! Может, у него там вместо мотора кусок льда или морозильная камера «Стинол»!

— Ну попробовать-то надо! — не сдавалась Шиганова. — Кто ему будет делать искусственное дыхание «рот в рот»?!

Семь женщин замерли и переглянулись. Потом синхронно посмотрели вниз, на распластанного Морозко.

Надо признать: несмотря на шишку во лбу, молочные сосульки в бороде и гирлянду из квашеной капусты на ушах, дед был вполне себе ничего. Крупный, статный, румяный, черты лица благородные — явно из цветного советского фильма, а не из исторических хроник Литовкиной.

— Ну, в принципе… дед-то симпатичный, — задумчиво протянула Славгородская, вытирая руки о тулуп.

— А потом, девочки, — мечтательно вздохнула Найденова, поправляя платок, — положа руку на сердце: ведь никто же из нас ни разу в жизни не целовался с настоящим Дедом Морозом! В садике на утреннике не считается, там физрук с перегаром был!

— А давайте по очереди! — деловито предложила Четверкова. — Во-первых, реанимационные мероприятия проведём, а во-вторых — хоть галочку в жизненном списке поставим, будем знать, каково это! Вдруг от поцелуя любви он, как Спящая Красавица, очнётся?!

Идея была принята единогласно. Выстроилась живая очередь. Первой приложилась Славгородская, предварительно убрав с губ деда капустный лист. Смачно. За ней — Найденова, с душой. Потом все остальные.

Но семикратное чмоканье в холодные усы ровным счётом ничего не дало — дед продолжал лежать бревном, разве что выражение лица у него в беспамятстве стало каким-то подозрительно блаженным.

— Тяжёлый случай, контузия средней тяжести, — резюмировала Молчанова. — Ладно, девки, берите под мышки, тащим его к ёлке. На открытом месте труп оставлять нельзя.

Кряхтя и путаясь в тулупах, они подволокли грузного Морозко к стволу вековой ели, усадили его вертикально, вложили в окоченевшую руку посох для композиции и обступили полукругом.

— Слушайте, — сказала Толочкова, разглядывая сидящего деда, — ну раз он сидит и не падает, значит, не совсем помер. И вообще, он же волшебный! У него, может, голосовой приёмник на автопилоте работает, как «Алиса» в телефоне! Давайте всё-таки загадаем желание вслух! Вдруг он сейчас очухается и чисто рефлекторно всё исполнит?!

— Точно! — поддержала Литовкина. — Давайте! Только сначала надо резюме благонадёжности зачитать, как на новогоднем утреннике!

Она шагнула вперёд, сложила руки на груди и проникновенно заговорила прямо деду в облепленное салом лицо:

— Дедушка Мороз! Пожалуйста, исполни наше желание и верни нас домой! Мы же были очень, ОЧЕНЬ хорошими девочками в этом году!

— Да! — горячо подхватила Шиганова. — Мы просто уже в таком прекрасном возрасте, когда ты чисто физически не можешь вести себя плохо! Поясница не позволяет и давление скачет! Наш максимум разврата — это выпить бокал беленькой и лечь спать в десять вечера!

— Это точно! — закивала Толочкова. — И падчерицу мы не гнобили! Мы её любили как родную!

— Подожди, Света, у нас же нет никаких падчериц, — прошептала Славгородская.

— Ну и что?! А если бы были — мы бы их любили! Даже капусту бы сами квасили!

— Только, Дедушка Мороз, я тебя умоляю! — вдруг в ужасе взмолилась Найденова, падая на колени в сугроб. — Не нужно нам в награду мужика с двумя падчерицами! И с тремя, и с четырьмя! Даже с одной не нужно!

Шесть пар глаз укоризненно уставились на неё.

— Нет, ну я имею в виду — здесь, в лесу, не нужно! — быстро оправдалась Найденова. — И за морем тоже не надо!

— Да если честно, и дома в реальности тоже крайне нежелательно! — фыркнула Шиганова.

— Вы че, с ума сошли — чужих детей на старости лет воспитывать?! Тут со своими-то родными пока вырастишь, три раза застрелиться хотелось и глаз до сих пор дёргается! Никаких прицепов! — сказала Найденова.

— Поддерживаю! — рявкнула Четверкова. — И вообще, дед, имей совесть! Мы налоги платим вовремя, рассаду весной сажаем, котиков бездомных подкармливаем, в поликлинике без очереди не лезем! Мы идеальные женщины, верни нас в семью!

И ровно на этой оптимистичной фразе веки Деда Мороза дрогнули и распахнулись.

Он медленно сфокусировал взгляд. Сначала он увидел на себе куриный жир, сало и квашеную капусту. Потом потрогал гигантскую шишку на лбу. Потом перевёл безумный взгляд на семь взрослых тёток в тулупах, которые нависали над ним, как банда коллекторов, и требовали отчётности по налогам и отсутствию падчериц.

Глаза древнего старца наполнились первобытным, непередаваемым ужасом.

— Свят-свят-свят… — прохрипел Морозко, вжимаясь спиной в кору ёлки и крестясь рукавицей. — Да вы же не девицы… ВЫ ВСЕ ТУТ ВЕДЬМЫ! ИЗЫДИТЕ, ОКАЯННЫЕ!

И, не слушая никаких дальнейших оправданий, перепуганный дед что было духу БАХНУЛ своим хрустальным посохом о мёрзлую землю.

Раздался оглушительный звон, будто разбили сервант с бабушкиным хрусталём. Из-под посоха взметнулся слепящий снежный вихрь. В глазах у девочек всё закружилось белой метелью, завыло, засвистело — и зимний лес растворился во тьме…