Сказки наизнанку....

Тяжёлый люкс, плотоядный гербарий и ужасы купеческого поцелуя

Очнулись они от того, что лежать было… неприлично мягко. И пахло не болотной тиной, не псиной и даже не квашеной капустой, а чем-то благородным: воском, печёным мясом, корицей и дорогими благовониями.

Первой разлепила веки Литовкина, пощупала своё лицо — бородавок не было! Зубы все тридцать два на месте! — и села на резном дубовом полу, застеленном пушистыми персидскими коврами.

— Девочки… — прошептала она. — Подъём. Кажется, мы попали в сказочный Форбс.

Все семеро поднялись и разинули рты. Они находились в огромных, величественных белокаменных палатах — точь-в-точь как древнерусские княжеские хоромы в Великом Новгороде или Грановитая палата. Высоченные сводчатые потолки были расписаны золотыми узорами и райскими птицами, на стенах горели витые серебряные канделябры, а посреди зала стоял бесконечный дубовый стол, накрытый белоснежной скатертью.

А на столе том стоял такой пир, что у Ивана Грозного слюнки бы потекли: запечённые лебеди в яблоках, осетрина на серебряных блюдах, икра чёрная, икра красная, икра заморская (но явно не баклажанная), горы марципанов, заморские фрукты и хрустальные графины с медами и винами. И ни единой живой души вокруг!

— Опаньки… — выдохнула Славгородская, сглатывая слюну. — Шведский стол «всё включено»!

— Подождите кидаться на осетрину! — настороженно выставила руку Шиганова. — Сыр бесплатный только в мышеловке! Интересно, это что за сказка такая? Вдруг мы сейчас откусим по кусочку и превратимся в каких-нибудь свиней на откорме, как в японских мультиках?

— Или это стол Синей Бороды, — предположила Найденова.

— Да ладно вам нагнетать, — махнула рукой Молчанова, уже отрывая запечённую фазанью ножку. — Синяя Борода во Франции жил, а тут чисто наш, отечественный люкс. Если травиться, то хоть чёрной икрой! Налетай, девки!

Первые пять минут они ели с опаской, прислушиваясь к организмам, а потом махнули рукой и устроили такой ночной дожор, что за ушами трещало.

— Слушайте, а кто тут посуду моет? — сыто икнув, спросила Толочкова.

И стоило ей это сказать, как пустые тарелки и обглоданные косточки сами собой бесшумно растворились в воздухе, а скатерть снова стала идеально чистой.

— Боже, мне бы такую функцию домой на кухню! — простонала Четверкова. — Ладно, девочки, ночь на дворе, после полёта на ступах поясница отваливается. Вон там двери в опочивальни, пошли спать, утро вечера мудренее!

Каждая выбрала себе по отдельной спальне. А спальни там были царские: резные кровати под бархатными балдахинами, по семь лебяжьих перин на каждой, подушки взбитые, одеяла шёлковые. Девочки нырнули в эти облака и вырубились без задних ног.

Утром первой проснулась Славгородская. Сладко потянувшись, она спустила ноги с кровати и увидела прямо напротив огромное, от пола до потолка, венецианское зеркало в золочёной раме.

Славгородская подошла к нему в ночной сорочке, критически оглядела себя после вчерашних пирожков и осетрины и мимолётно подумала: «Эх, всё-таки широковата я в кости… Вот бы мне сейчас килограммчиков на пятнадцать похудеть да талию как в двадцать лет…»

Зеркало тихо звякнуло, подёрнулось золотистой рябью — ВЖУХ! — и из отражения на неё посмотрела стройная, подтянутая красотка с осиной талией, длинными ногами и идеальным овалом лица!

Славгородская потрогала свои бока и едва не задохнулась от восторга:

— Ни фига себе сервис! Так-так-так… А если я сейчас подумаю про оригинальную сумочку от «Луи Виттон» из последней коллекции?!

ПУФ!

На туалетном столике материализовалась заветная сумка с монограммами, пахнущая дорогой кожей.

У нее загорелись глаза азартным огнём шопоголика, дорвавшегося до безлимитной кредитки Вселенной.

— А интересно, пошёл бы мне пепельно-голубой цвет волос и каре на удлинение?

— ВЖУХ!

На голове красовалась салонная укладка цвета морозного неба.

— А теперь хочу тотал-лук от крутого миланского дизайнера! Ультракороткую кожаную мини-юбку, шёлковый топ, пиджак оверсайз с цепями и замшевые ботфорты выше колена на шпильке!

Через секунд у Славгородская выглядела так, будто только что сошла с обложки журнала «Vogue» или с подиума недели высокой моды в Париже. Цокая шпильками и помахивая сумочкой, она гордо распахнула двери своей опочивальни и вышла в главный зал, чтобы сразить подруг наповал.

И замерла.

Из остальных шести спален одновременно выплыли её подруги. Видимо, зеркала с голосовым управлением стояли в каждом номере, и фантазия у женщин за пятьдесят, дорвавшихся до современной безумной моды, развернулась на полную катушку!

Найденова дефилировала в экстремально рваных джинсовых микро-шортах от «Balenciaga», из которых торчали стразы, неоново-розовой шубе из искусственного чебурашки на голое тело и с кислотно-малиновыми дредами до пояса. Литовкина облачилась в строгий, но прозрачный гипюровый комбинезон от «Gucci», массивные армейские ботинки на тракторной подошве и фиолетовый ирокез, залитый лаком. Шиганова сверкала серебряным пуховиком-одеялом, похожим на скафандр космонавта, лосинами с леопардовым принтом и очками на пол-лица, как у стрекозы. Молчанова выбрала стиль «гранж-миллионер»: кожаные штаны с шипами на коленках, косуха в заклёпках, зелёные пряди в платиновом блонде и красная помада. А Толочкова с Четверковой вырядились в парные кислотно-жёлтые спорт-шик костюмы с перьями марабу на рукавах, кроссовки на двадцатисантиметровой платформе и с боевым смоки-айс до самых бровей!

Семь икон безумного современного стрит-стайла оглядели друг друга с головы до ног.

— Девочки… — восхищённо выдохнула Найденова, поправляя розовый дред. — Ну мы просто богини!

— В собесе бы сейчас все в обморок упали, — довольно хмыкнула Молчанова, звеня цепями. — Пошли завтракать, модели!

За столом уже ждали свежие круассаны, заморские фрукты и дымящийся кофе. Позавтракав и всё ещё гадая, кто же этот щедрый невидимый спонсор их роскошной жизни, они решили выйти на променад.

За высокими резными дверями палат раскинулся сад такой неписаной красоты, что дух захватывало: мраморные фонтаны, павлины, диковинные деревья с золотыми яблоками, залитые солнцем аллеи, а вдали за балюстрадой плескалось лазурное тёплое море.

Прогуливаясь по мраморным дорожкам и цокая платформами и шпильками, они дошли до увитой плющом кованой арки в глубине сада. Зашли внутрь уютной беседки — и обомлели.

Посреди беседки, на высоком изумрудном холмике, рос ОН. Невероятный, завораживающий цветок. Его крупные бархатные лепестки горели густым, внутренним алым светом, словно выточенные из чистого рубина, а тычинки переливались золотой пыльцой. От него исходило такое сияние, что даже солнце в небе казалось тусклым.

Семь модниц синхронно замерли.

— Ну вот вам и разгадка нашего пансионата, — негромко произнесла Шиганова, сдвигая стрекозиные очки на кончик носа. — Это сказка «Аленький цветочек»!

— Господи боже мой! — ахнула Толочкова, прижимая перья марабу к груди. — Это что же получается, за нами сейчас из кустов наблюдает Чудовище лесное, чудо морское?!

— Семь Чудовищ, — мрачно поправила её Четверкова, озираясь по сторонам. — Судя по нашей железной статистике: раз Настенек тут семь штук, то и мохнатых спонсоров в кустах сидит ровно семеро!

Девочки нервно переглянулись.

— Так, ладно, отставить панику, сценарий мы знаем! — скомандовала Литовкина, поправляя фиолетовый ирокез. — Что там от нас требуется по протоколу? В финале нужно поцеловать Чудовище, сработает спецэффект, и он превратится в прекрасного молодого принца! Мы с Дедом Морозом уже тренировались, опыт имеется!

— Ага, щас! — скептически фыркнула Молчанова. — Ты матчасть-то не путай! В «Аленьком цветочке» просто так чмокнуть недостаточно! Там перед этим Чудовище нужно ПОЛЮБИТЬ ВСЕМ СЕРДЦЕМ! А вот теперь, девочки, положа руку на сердце, ответьте мне: как в пятьдесят два года, в здравом уме и твёрдой памяти, можно всем сердцем полюбить какого-то абсолютно незнакомого мужика, да ещё и в облике волосатого страшилища с клыками?! Как вы себе этот психологический тренинг представляете?!

— Я лично за себя вообще не ручаюсь! — категорично заявила Толочкова. — Мне эти мужики и в человеческом-то виде сейчас на фиг не сдались! Мне нравится свободная жизнь, а тут опять — носки его по палатам собирай, жрать ему готовь, стирай да убирай!

— Кстати, насчёт «стирать и убирать»! — мрачно вступила Литовкина. — Допустим, мы себя пересилим, полюбим, поцелуем, и он превратится в древнерусского принца или боярина. Вы хоть знаете, что с нами дальше по историческим канонам будет?! Знатных женщин на Руси после свадьбы запирали на женской половине палат — в тереме! Никуда выходить нельзя, в окно смотреть грех, сиди себе взаперти до самой старости, пяльцы в зубы — и вышивай да рожай! Вышивай да рожай! Причём если девчонка родится — ещё ладно, с тобой вышивать сядет, а пацанов в семь лет забирали на мужскую половину на воспитание, и мать их почти не видела! И вся жизнь — бесконечный День сурка: токсикоз, крестины, вышивка крестиком!

— Ну, Литовкина! — взвыла Найденова. — Ну умеешь же ты одним абзацем всю романтику и конец сказки угробить!

— Подождите, девочки, это ещё цветочки! — вдруг зловеще прищурилась Шиганова. — А с чего вы вообще взяли, что мы тут — главные героини Настеньки?! Все шестеро повернулись к ней:

— В смысле?! А кто?!

— А вы включите логику! — Шиганова подняла вверх палец с чёрным маникюром. — Вот я когда читала эту сказку, всегда думала: этот заколдованный принц в образе Чудовища ведь на своём острове не один десяток лет куковал, правильно? Правильно! И неужели вы думаете, что Настенька была первой, кто к нему попал? Сто процентов до неё тут перебывала целая куча других девушек! Тоже ходили в шелках, жрали икру, гуляли по саду… А потом у них с Чудовищем «полюбить всем сердцем» не срасталось! И внимание, вопрос: КУДА ОНИ ВСЕ ДЕЛИСЬ?! Где предыдущие кандидатки?! Что он с ними делал после провала испытательного срока — глотал целиком в полнолуние или с обрыва в море выкидывал?!

В беседке повисла гробовая, леденящая душу тишина.

И ровно в эту секунду прекрасный, рубиновый Аленький цветочек на холмике вдруг хищно зашевелился. Его бархатные лепестки со свистом развернулись, обнажив утыканную острыми белыми шипами пасть, из которой стрелой выметнулся длинный липкий язык, на лету СХВАТИЛ пролетавшую мимо райскую птичку, с громким чавканьем втянул внутрь и звонко сглотнул!

На землю плавно опустилось одно цветное пёрышко. Цветочек сыто отрыгнул пыльцой и снова прикинулся безобидной розой.

Семь женщин в дизайнерских шмотках с диким визгом отпрыгнули назад, едва не выломав кованую арку спинами.

— НИ ХРЕНА СЕБЕ АЛЕНЬКИЙ ЦВЕТОЧЕК! — заорала Четверкова, крестясь сумкой. — Да это же венерина мухоловка-переросток из Чернобыля!

— Матерь божья… — побелела Толочкова. — Что ж это получается?! Как же купец-батюшка в сказке этот мутант голыми руками срывал?! Да если он такую тварь младшенькой дочке домой в горшочке привёз — этот цветочек же в первую ночь сожрал всех её вредных сестёр, собаку и половину деревни впридачу!

Не сговариваясь, девочки бочком-бочком выскочили из беседки, отбежали на безопасное расстояние за густые кусты жасмина, плюхнулись на ажурные скамейки и принялись лихорадочно думать, как им спасаться и от плотоядной флоры, и от местной фауны.

Не успели они обсудить план обороны, как из беседки вдруг раздался глухой шум борьбы, яростное шипение, треск стеблей и отчаянный мужской вопль:

— АЙ-АЙ-АЙ! Отпусти, зараза окаянная! Не палец, палец не жри, ирод огородный!

Девочки переглянулись и кинулись обратно к арке.

Картина в беседке разворачивалась эпическая: широкоплечий, статный мужик в богатом бархатном кафтане и высоких кожаных рукавицах до самых локтей вступил в рукопашную схватку с Аленьким цветочком. Цветок извивался как кобра, клацал зубастыми лепестками и пытался откусить мужику ухо, а тот, кряхтя и матерясь по-старославянски, держал его за стебель мёртвой хваткой. Наконец, поднатужившись, мужик с корнем выдрал шипящее растение из холмика!

Тяжело дыша и вытирая пот со лба рукавицей, победитель торжествующе повернулся к выходу из беседки…

И увидел ИХ.

Прямо перед ним, сверкая кислотным неоном, цепя ми, леопардовыми лосинами, фиолетовым ирокезом, розовыми дредами, перьями марабу, кожаными ботфортами и чёрным смоки-айс, стояли семь существ.

Лицо мужика за одну секунду прошло всю цветовую гамму радуги: сначала оно побелело как мел, потом стало землисто-серым, а затем приобрело благородный синюшный оттенок. Глаза его вылезли из орбит, челюсть задрожала, и он, как подкошенный,

— БРЯК! — рухнул перед ними на оба колена прямо на мраморный пол!

— Пощадите! — взвыл мужик не своим голосом, стуча лбом о камни и на вытянутой руке подальше от своего лица удерживая извивающийся цветок, который всё ещё пытался тяпнуть его за нос. — Пощадите, не губите душу христианскую! Простите меня, хозяева лесные, чудища заморские! Я ж не корысти ради ваш цветочек сорвал! То наказ был от младшего сыночка моего любимого! Просил он меня из дальних стран диковинку привезти! Отпустите меня живым, а я вам за это в уплату сыночка своего сюда пришлю! А хотите — всех семерых сыновей пришлю, только не жрите меня сейчас!

В беседке повисла такая тишина, что даже плотоядный цветок в руке мужика перестал чавкать и удивлённо уставился на женщин.

Найденова медленно перевела взгляд со своих рваных шортов от «Balenciaga» на ползающего в пыли мужика и тихим, убитым голосом спросила:

— Девочки… я не поняла… Мы что… ЧУДОВИЩА?!

— Мне нужна валерьянка, — слабым голосом произнесла Толочкова, хватаясь за сердце.

— Мне нужен корвалол. Внутривенно, — прошептала Славгородская.

— Мне нужны тяжёлые антидепрессанты по рецепту, — добавила Четверкова. — А мне нужна водка. Много водки, — мрачно сказала Молчанова.

— И коньяк. Французский, пять звёзд, — всхлипнула Найденова.

— А потом всё это шлифануть пивом и запить самогонкой, — подытожила Литовкина, глядя в одну точку.

Шиганова сделала шаг вперёд, грозно нависла над мужиком в своём серебряном пуховике-скафандре и возмущённо рявкнула:

— Мужик, ты чё, совсем, что ли, на солнце перегрелся и оборзел?! Какие мы тебе чудовища?! Ты глаза-то разуй, деревня! На мне пуховик от «Moncler» за триста тысяч! Вон на Славгородской ботфорты из натуральной замши и сумка «Луи Виттон»! На Литовкиной гипюр от «Gucci»! Мы иконы стиля! Мы тяжёлый люкс!

Но от её крика и блеска серебряной ткани мужика затрясло ещё сильнее. Он пополз на коленях задом, крестясь локтем и отбиваясь от собственного букета:

— Ой, не гневайтесь, страшилища окаянные! Ой, не сверкайте очами черными да чешуёй серебряной! Не губите!

— Слушайте, ну это уже какое-то оскорбление чувств верующих в высокую моду, — фыркнула Четверкова. — И вообще, мужик, тормози истерику! Я не поняла один момент в твоих показаниях: а на хрена твоему младшему СЫНОЧКУ понадобился аленький цветочек?! Он у тебя что, ботаник-селекционер или просто странненький?! Меч давай или коня богатырского просил бы, зачем пацану гербарий?!

— Да романтик он у меня, дурачок блаженный, стихи пишет да по лугам бабочек ловит! — взмолился купец. — Но я вам его пришлю, клянусь, всех семерых сыновей пришлю на вечное служение!

Девочки задумчиво переглянулись.

— Бл...дь, сыночков он нам привезти собрался… — протянула Молчанова. — Слышь, отец героин, а сколько твоему младшенькому-то годков? И старшенькому сколько?

— Дак младшенькому шестнадцать в аккурат стукнуло! — зачастил купец с надеждой в голосе. — А старшенькому уж двадцать четыре! Мы как с женой моей покойной в шестнадцать годков обвенчались, так без передыха каждый год по пацану и строгали! Все семеро как на подбор — молодцы, кровь с молоком, красавцы писаные! Забирайте!

У всех семерых женщин лица перекосило так, будто они синхронно откусили по целому лимону.

— Твою мать! — взвыла Славгородская. — Шестнадцать и двадцать четыре?! Это что же, наш райский сад сейчас наполнится семью малолетками с пубертатным периодом и юношеским максимализмом?!

— Господи, фу, фу, фу! — замахала руками Толочкова. — Это же детский сад, штаны на лямках! Они же тут всё потопчут, чипсы по коврам рассыплют, будут полночи в приставку рубиться и мамку просить блинчиков напечь!

— И что нам с этим пионерлагере м делать?! — ужаснулась Литовкина. — Зная противный подростковый характер и наши расшатанные нервы, мы ж их на второй день сами в этом лазурном море перетопим! Или вон на клумбу отнесём и этим аленьким цветочкам на ужин скормим!

— Так, девочки, тихо! У нас проблема посерьёзнее! — в панике схватилась за щёки Найденова. — До меня только сейчас дошло! Если в этой сказке Чудовища — это МЫ… то чтобы с нас спало заклятие, это ОНИ должны нас полюбить и поцеловать! А кто ж нас в своём уме в таком виде целовать-то будет?! Он вон на нас смотрит и икает от ужаса!

— А почему это он считает нас чудовищами, я не пойму? — обиделась Славгородская, оглядывая свой пиджак оверсайз.

— Ну, если быть объективными… — философски заметила Молчанова, глядя на фиолетовый ирокез Литовкиной и кислотные дреды Найденовой, — современная подиумная мода настолько суровая и беспощадная, что для непуганого мужика из тринадцатого века мы действительно выглядим как порождения ада. Я бы на его месте тоже в кусты наложила.

Купец тем временем продолжал стоять на коленях и жалобно канючить:

— Ну отпустите меня к детушкам попрощаться, госпожи заморские…

— Да заткнись ты уже, нытик! — не выдержала Славгородская. — Девочки, слушайте, а если мы его сейчас отпустим без всяких залогов, мы же, получается, нарушим сюжет и застрянем на этом острове навсегда?

— Подожди, — рассудительно сказала Литовкина, оглядывая мраморные палаты, солнечный сад и лазурное море. — А давайте взвесим все «за» и «против». Если мы застрянем на этом острове: у нас тут бесплатная еда ресторанного уровня, посуду мыть не надо, шмотки любые по щелчку пальцев у зеркала выдают, спальни с перинами, море, пляж, солнце круглый год и ни одной живой души вокруг… Слушайте, да чем это не Мальдивы?! По-моему, шикарный санаторий!

— В принципе, да, Мальдивы как они есть, — согласилась Шиганова. — Жить можно!

— Есть только один минус, — вздохнула именинница Славгородская. — Мы же тут вообще ни одного взрослого мужика больше никогда не увидим…

И тут все семеро медленно, как по команде, повернули головы и посмотрели на стоящего на коленях купца.

В голове у каждой мгновенно сработал женский калькулятор: «Так. Женился в шестнадцать. Старшему сыну двадцать четыре… Вдовствует… Это ж сколько батюшке лет получается? Сорок?! Тридцать восемь — сорок лет!»

Девочки присмотрелись к купцу повнимательнее, уже без паники. А мужик-то и правда был ого-го! В самом соку! Высокий, плечи косая сажень, румяный, глаза васильковые, борода аккуратная, ухоженная, кудри русые из-под собольей шапки вьются, кафтан сидит как влитой — не чета тем беззубым дедам из исторических справок Литовкиной! Настоящий видный мужчина при деньгах и своём торговом флоте!

Славгородская хищно поправила голубое каре, подошла к купцу, виляя бёдрами в кожаной мини-юбке, и томно сказала:

— Значит так, батюшка. Не надо нам никаких твоих малолетних сыночков, оставь этот детсад при себе. Забирай свой бешеный одуванчик и уматывай с богом. Но перед отплытием — пошлина на таможне! Хоть вспомнить на старости лет, как нормальный живой мужик целуется!

Не давая купцу опомниться, Славгородская схватила его обеими руками за воротник бархатного кафтана, притянула к себе и смачно, от всей души впилась ему в губы!

Купец от неожиданности выронил цветок и аж загудел в поцелуй, но стоило Славгородской оторваться от его губ, как небо над островом раскололось от оглушительного грохота!

БА-БАХ!

В воздухе затрубили невидимые золотые трубы, ударили колокола, забили барабаны!

Девочки в ужасе обернулись к морю. Сквозь утренний туман к мраморной пристани острова на всех парусах неслась целая эскадра — ещё ШЕСТЬ огромных расписных кораблей! А на носу каждого корабля, гордо уперев руки в бока и сверкая белозубыми улыбками в окладистых бородах, стояло по точно такому же статному сорокалетнему купцу-молодцу!

А тот купец, которого только что поцеловала Славгородская, вдруг сбросил дорожный кафтан, оказавшись в золотом княжеском облачении, упал на одно колено и громогласно возопил:

— Спала с меня слепота колдовская! Вижу перед собой девицу красную! Быть тебе моей женой законной, запру тебя в высоком терему за семью замками, будешь мне каждый год по богатырю рожать да золотом шить!

Шесть остальных купцов с подплывающих кораблей радостно заорали в рупоры:

— Плыву к тебе голубушка моя не наглядная! Готовь пяльцы и люльки, голубушки!

Семь женщин в дизайнерских шмотках побледнели так, что даже смоки-айс не спасал. В ушах у каждой набатом зазвучали недавние слова Литовкиной: «Взаперти до старости… Вышивать и рожать, вышивать и рожать!».

— Твою мать, рожать погодок в пятьдесят два года?! Да у меня спина от одной мысли хрустнула! — заорала Шиганова.

— ДЕВКИ, ВАЛИМ ОТСЮДА, ЭТО ДЕМОГРАФИЧЕСКАЯ ЛОВУШКА! — скомандовала Литовкина. — БЕГО-О-ОМ!