Академия Лунного Ключа

Глава 1. Письмо, которое не умело молчать

В деревне Подлесье говорили, что если чихнуть в лесу три раза подряд, непременно случится что-нибудь необыкновенное. Мира Ветрова чихала в лесу уже четыре года, потому что росла у самой опушки, где пыльца в конце лета висела золотым туманом. Ничего необыкновенного не случалось ни разу. Разве что однажды у неё из носа вылетел крохотный сквозняк и свалил со скамейки кота. Но это, как решила Мира, не считалось.

Ей исполнилось двенадцать, и жила она с бабушкой Агафьей в кривом домике, у которого крыша была похожа на съехавшую набок шапку. Бабушка торговала травяными сборами, умела сердито молчать и никогда ни о чём не рассказывала. Когда Мира спрашивала про маму с папой, бабушка принималась вдруг искать очки, хотя очки сидели у неё на носу.

В то утро Мира, как обычно, полола грядки с мятой. Солнце только поднялось над верхушками елей, роса ещё блестела, и пахло так, будто весь мир только что умылся. Вдруг над забором что-то зашуршало, зашелестело, захлопало, и на тыкву, самую толстую на грядке, приземлилось письмо.

Настоящее письмо. Конверт был цвета ночного неба, с мелкими серебряными точками, которые, если приглядеться, медленно двигались. У конверта имелись два маленьких крыла, одно слегка помятое, и он тяжело дышал, как после долгого бега.

— Простите, — пропищал конверт тоненьким голосом. — Мне нужна Мира Ветрова, двенадцати лет, проживающая у леса в доме с шапкой вместо крыши. Это вы?

Мира выронила тяпку. Тяпка упала прямо на её собственную ногу, и Мира ойкнула, но взгляда от конверта не отвела.

— Я, — сказала она шёпотом. — А вы… ты… что такое?

— Я официальное приглашение, — гордо ответил конверт. — Меня отправили три недели назад. Я заблудился в Тридевятом болоте, меня чуть не съела жаба, потом я попал в грозу, потом полдня просидел в гнезде у воробьёв, пока они не поняли, что я несъедобный. Но я долетел! Примите меня, пожалуйста, немедленно, у меня печать подсыхает.

Мира осторожно взяла конверт двумя пальцами. Он был тёплым, как свежая булочка. Печать на нём, сургучная, цвета тёмной сливы, изображала ключ в форме полумесяца, и вокруг неё вилась надпись: «Академия Лунного Ключа. Для тех, кто слышит».

— Что значит «для тех, кто слышит»? — спросила Мира.

— Это вы сами должны понять, — важно сказал конверт. — Я только вскрываюсь по предъявлении владельца. Будьте добры, дуньте на меня.

Мира дунула. Конверт зашелестел, потянулся, как кошка после сна, и развернулся. Внутри лежал лист плотной бумаги, и буквы на нём сами собой выстраивались, словно муравьи по тропинке:

«Уважаемая Мира Ветрова! Ваш голос услышан. Он звучал в лесу четыре года, и мы ждали, когда он станет достаточно громким. Приглашаем Вас в Академию Лунного Ключа, парящий остров на западе за краем карты, для обучения искусству живой магии. Занятия начинаются в ночь первого новолуния осени. Просьба взять с собой тёплый плащ, любопытство и друга, если таковой найдётся. Транспорт будет предоставлен. С надеждой, директор Академии Ориэн Тихомолк».

Мира перечитала письмо трижды. Потом присела на корточки между мятой и тыквой, потому что колени перестали быть надёжными.

— Это ошибка, — сказала она вслух. — Я не волшебница. Я чихаю на сквозняки. У меня даже заклинания нет никакого.

— А кто в лесу чихал? — обиделся конверт. — Четыре года, каждую осень, ровно три раза подряд, да ещё и со смыслом? Деревья, между прочим, отвечали. Просто вы не слушали.

— Деревья… отвечали?

— Конечно. Старая ель слева от тропинки уже два года пытается вам сказать, что у неё болит корень. А вы каждый раз проходите мимо и кричите: «Будь здорова!»

Мира открыла рот, закрыла его и побежала в дом.

Бабушка Агафья сидела у окна и перебирала сушёную ромашку. Увидев внучку с ночным конвертом в руках, она не вздрогнула, не охнула и не уронила ничего. Она только медленно сняла очки, протёрла их краем передника и надела обратно. Это значило, что она ждала именно этого.

— Пришло, — сказала бабушка. — Раньше, чем я думала.

— Ты знала? — Мира почувствовала, как внутри что-то вскипает. — Ты всё знала, и молчала?

— Я знала, что рано или поздно оно придёт, — тихо ответила бабушка. — А когда, не знала. И рассказывать не хотела, потому что рассказ тоже бывает заклинанием. Расскажешь слишком рано, и судьба свернёт не туда.

Она подошла к старому сундуку у стены, откинула крышку и достала из-под вязаных носков и мотков шерсти маленький свёрток. В нём лежал плащ. Тёмно-синий, с капюшоном, подшитый изнутри лоскутками разных тканей: в одном угадывался кусочек старого платья, в другом обрывок скатерти, в третьем что-то блестящее, как рыбья чешуя.

— Его шила твоя мама, — сказала бабушка и отвернулась к окну. — Когда ей было столько же, сколько тебе. Она училась там. Потом… Потом она сделала выбор, а выбор бывает дорогим. Остальное тебе расскажут те, кто знает больше моего. Или ты узнаешь сама.

Мира прижала плащ к груди. Он пах дождём, лавандой и чем-то далёким, чего она никогда не нюхала, но сразу узнала. Так пахнет дом, в котором тебя ждали.

— Я не хочу уезжать, — сказала она, и голос у неё дрогнул. — Как ты тут одна?

— Одна? — Бабушка Агафья усмехнулась, и в уголках глаз её собрались морщинки, похожие на лучики. — У меня сорок три сорта травы, соседский кот, который считает мой дом своим, и огород, который без меня зарастёт, но, может, оно и к лучшему. Нет, Мирушка. Я справлюсь. А вот тебе пора. Новолуние через четыре дня.

— Но там сказано: «взять с собой друга».

— Друга, — повторила бабушка и посмотрела в окно, за которым, прижавшись носом к стеклу, торчала веснушчатая физиономия. — Ну, кандидат, кажется, уже на месте.

Физиономия принадлежала Тимофею, сыну мельника, мальчишке тринадцати лет, который в этом году вытянулся на голову и теперь не помещался ни в одну из своих рубашек. Тимка был лучшим другом Миры с тех самых пор, как они в пять лет вместе утопили в ручье бабушкин половник, пытаясь построить мост. Он умел свистеть на три лада, лазить по любым деревьям и ничего не бояться, кроме пауков и вопросов о будущем.

— Я всё слышал! — заорал Тимка, распахнув окно так, что бабушкины ромашки взлетели облаком. — Ну, не всё, только то, что про друга! Я согласен! Куда едем?

— За край карты, — сказала Мира.

Тимка секунду подумал.

— А там пауки есть?

— Не знаю.

— Ладно, — вздохнул он, вылезая в окно целиком, — всё равно еду.

Конверт хихикнул, сложился в бумажного журавлика и сел Мире на плечо.

— Меня зовут Письмо Номер Семь, — представился он. — Можно просто Семь. Я буду вашим проводником до Лунного причала, потому что транспорт, конечно, предоставлен, но найти его без меня невозможно.

— Почему? — спросил Тимка.

— Потому что он невидимый, — гордо ответил Семь. — И немного капризный.

Бабушка Агафья вздохнула, подошла к печи и сняла с полки два узелка. В одном оказались пироги с капустой, в другом пучки трав и маленький мешочек с солью.

— Соль в дороге пригодится, — сказала она строго. — От злых слов, от дурного глаза и от скучных людей. А пироги просто съешьте.

В ночь новолуния небо над Подлесьем стало таким тёмным, что звёзды казались не точками, а дырочками в чёрном сукне, за которыми горел яркий свет. Мира и Тимка стояли на опушке. Бабушка Агафья держала Миру за обе руки и молчала. Потом она поцеловала внучку в макушку и прошептала на ухо слова, которые Мира запомнила на всю жизнь:

— Слушай не только то, что говорят. Слушай то, что не договаривают. И ещё: когда страшно, чихни. Тебе помогает.

— Бабушка, это же глупо.

— Не глупее, чем всё остальное.

Тут Семь взвился над их головами, зашелестел крыльями, и в воздухе перед ними начало проступать нечто огромное, медленное, прозрачное. Сначала показались длинные усы, потом множество шагающих ног, потом круглые янтарные глаза с вертикальными зрачками, а потом вся целиком, лёгкая и гулкая, как колокол во сне, из темноты вышла гигантская Лунная Гусеница, на спине у которой было устроено что-то вроде гондолы с мягкими подушками и фонарём.

— Вот и транспорт, — торжественно объявил Семь. — Прошу садиться. Только не кричите, она щекотки боится.

Тимка побелел до самых веснушек.

— Это не паук, — быстро сказала Мира, толкая его вперёд. — Паук был бы хуже.

— Паук был бы хуже, — как заведённый повторил Тимка, забираясь в гондолу.

Мира оглянулась в последний раз. Бабушка махала рукой, маленькая, прямая, в тёмном платке, а рядом с ней сидел соседский кот и смотрел так, словно знал всё на свете. Старая ель слева от тропинки скрипнула ветвями, и Мира вдруг отчётливо расслышала в этом скрипе слова:

«Спасибо, что услышала. Корень болит у меня слева».

— Обязательно вылечу! — крикнула Мира в ответ, и от неожиданности едва не вывалилась за борт.

Лунная Гусеница мягко качнулась, оттолкнулась сотней ног от земли, и Подлесье начало уменьшаться, превращаясь в горсть огоньков, потом в одну тёплую точку, потом в воспоминание.

Впереди, за краем карты, их ждала Академия Лунного Ключа. И то, что было спрятано в её стенах гораздо глубже, чем они могли себе представить.

Глава 2. Остров, который держится на песне

Лунная Гусеница шла по воздуху так плавно, что Мира сначала даже не поняла, что они летят. Под гондолой не было ни земли, ни облаков, только вязкая синяя темнота, в которой изредка вспыхивали огоньки. Тимка сидел, вцепившись в борт обеими руками, и старательно смотрел только на фонарь.

— Не смотри вниз, — советовал Семь, устроившись на краю корзины. — Все первокурсники смотрят вниз, и все потом жалуются, что у них закружилась голова. Смотри вперёд. Вперёд красиво.

Мира смотрела вперёд. Сперва там не было ничего, кроме звёзд. Потом край неба начал светлеть, но не так, как светлеет перед рассветом, а как будто кто-то зажёг за горизонтом огромную лампу под молочным стеклом. Свет разливался, густел, и в нём показалось что-то тёмное, большое, неровное.

— Это край карты? — прошептала она.

— Это то, что на картах не рисуют, потому что картографы не любят признаваться, что их карты неполные, — ответил Семь. — Смотрите внимательно. Сейчас будет самое интересное.

Гусеница вдруг запела. Это было низкое, мягкое гудение, похожее на звук, который издаёт большой колокол, если провести по нему пальцем. И где-то далеко, из-за светящейся завесы, ей ответил другой звук, ещё глубже, ещё протяжнее. Звуки встретились, переплелись, и завеса раздвинулась, как театральный занавес.

Перед ними плыл остров.

Он был похож на гигантский перевёрнутый колокольчик, из которого наверху вырос лес. По склонам спускались террасы с садами, на каждой горели окна маленьких домиков. А на самой вершине, среди башен с острыми крышами, стоял замок из серебристого камня. Одна башня, самая высокая, была закручена в спираль, и на её шпиле медленно вращался огромный ключ в форме полумесяца.

Но самое удивительное было под островом. Там, в тёмной глубине, что-то двигалось. Мира сначала приняла это за облако. Потом облако моргнуло.

— Тимка, — сказала она очень тихо. — Там кит.

— Я не смотрю вниз, — отозвался Тимка. — Я никуда не смотрю.

— Там правда кит. Огромный. Остров стоит у него на спине.

— Не на спине, — поправил Семь. — Над спиной. Остров парит благодаря песне, а кит эту песню поёт. Его зовут Эхо, и он старше Академии, старше нашего леса и, говорят, даже старше самих звёзд. Он спит уже много столетий. Но пока он спит и поёт во сне, остров держится в небе. Вся магия школы стоит на этой песне.

— А если он проснётся? — спросила Мира.

Семь на секунду замолчал и сложил крылья.

— Лучше, чтобы он не просыпался, — наконец сказал он. — По крайней мере, не так, как проснулся бы сейчас.

Гусеница плавно опустилась на длинный причал из белого дерева. На причале горели фонари, в которых плясали не огоньки, а крошечные светлячки с человеческими лицами. Они зашептались, когда гондола коснулась досок:

— Новенькие. — Двое. — Девочка слышит, смотрите, как она вертит головой. — Мальчик боится. — Мальчик очень боится, но прячет.

— Я не прячу! — возмутился Тимка и тут же понял, что разговаривает с фонарём. — То есть… я не боюсь. Просто тут высоко.

Светлячки захихикали, как стая воробьёв.

На причале их ждали. Высокая женщина в тёмно-зелёной мантии с вышитыми по подолу листьями держала в руках список, который сам переворачивал страницы. У неё были серебристые волосы, собранные в тугой пучок, и очень внимательные серые глаза, в которых, казалось, можно было прочесть всё, что ты когда-либо недоговаривал.

— Мира Ветрова и Тимофей Мельников, — сказала она, и список в её руках одобрительно хлопнул страницей. — Добро пожаловать в Академию Лунного Ключа. Я мадам Полынь, преподаватель живой ботаники и по совместительству куратор новичков. Прошу вас следовать за мной. Багаж оставьте, о нём позаботятся.

— У нас нет багажа, только узелки, — сказал Тимка.

— Значит, о них позаботятся ещё лучше.

Они шли по длинной лестнице, вьющейся вдоль склона. Мира всё время оглядывалась. На террасах росли деревья с серебряными листьями, цветы, которые переговаривались шёпотом, кусты, плетущие сами себя в причудливые узоры. На одной из скамеек сидел каменный лев и читал газету, перелистывая страницы лапой. Он поднял голову и лениво кивнул мадам Полынь.

— Вечер добрый, Георгий Львович, — ответила она.

— Георгий Львович? — шепнул Тимка Мире. — Каменный лев с отчеством?

— А что такого? — шепнула в ответ Мира. — Мы же не в Подлесье.

Наверху, у главных ворот, их ждал самый странный страж, какого Мира только могла представить. Это была арка из живого плюща, в которой дремал огромный филин с очками на клюве. Когда они подошли, филин приоткрыл один глаз.

— Пароль? — спросил он скрипучим голосом.

— Они новенькие, Прокофий, у них нет пароля, — терпеливо сказала мадам Полынь.

— Тогда загадка, — решил филин. — Что можно услышать, но нельзя потрогать, нельзя съесть и нельзя выбросить?

Мира задумалась. Тимка открыл рот, потом закрыл. Он так сильно хмурился, что веснушки на его носу собрались в одну большую кляксу.

— Звук? — неуверенно сказал он.

— Почти, — ответил филин. — А ты что скажешь, девочка?

Мира вспомнила ель, письмо, бабушкины слова про недоговорённое.

— Правду, — сказала она. — Её слышно, даже когда молчат. Её нельзя потрогать. Съесть тоже нельзя, хотя некоторые пытаются. А выбросить не получится, она всё равно вернётся.

Филин долго молчал. Потом снял очки, протёр их крылом и надел обратно.

— Надо же, — сказал он совсем другим голосом. — Один раз за двадцать лет. Проходите.

Плющ раздвинулся. Мадам Полынь посмотрела на Миру чуть дольше, чем следовало, и промолчала.

Внутри замок оказался ещё удивительнее, чем снаружи. В главном зале под потолком, расписанным созвездиями, плавали светящиеся медузы, а длинные столы ломились от еды, которая то и дело пыталась убежать: пироги скакали по блюдам, как лягушки, пудинг свернулся в клубок, и только жареная картошка вела себя прилично. За столами сидели сотни детей разного возраста, и все повернулись, когда вошли новенькие.

Мира почувствовала, как у неё горят уши. Она вцепилась в плащ и попыталась стать как можно менее заметной. Плащ, конечно, на это не рассчитывал: он вдруг начал слабо светиться изнутри мягким лунным светом, и в зале кто-то ахнул.

— Это же… — начала какая-то девочка за ближним столом.

— Тише, — одёрнули её.

В конце зала, за столом на возвышении, поднялся пожилой человек. У него была длинная седая борода, заплетённая в косичку и завязанная голубой лентой, и очки-половинки, из-за которых он смотрел на всех чуть насмешливо. Мантия на нём была вся в заплатках, и каждая заплатка была из другой ткани, а на плече сидела маленькая сова и дремала.

— Дорогие мои, — сказал он негромко, но слышно было в каждом уголке зала. — Сегодня к нам прибыли двое. Давайте встретим их так, как мы встречаем всех, кто пересёк край карты: с удивлением и без лишних вопросов. Меня зовут Ориэн Тихомолк, и я имею честь быть директором этого странного, шумного и очень любимого мной места.

Зал зааплодировал. Хлопали громко, свистели. Кто-то уронил ложку, и ложка, оскорблённо подпрыгнув, убежала под стол.

— Мира, — продолжил директор, глядя прямо на неё, — подойди, пожалуйста. И ты, Тимофей. Вас распределит Ключ.

— Какой ещё ключ? — тихо спросил Тимка.

— Тот, что на башне, — подсказал Семь, который всё это время сидел у Миры на плече и, кажется, сам волновался не меньше. — Он выбирает, в какой дом тебя определить. Ты просто стой и слушай.

На возвышении стояла круглая каменная чаша, наполненная лунным светом. Когда Мира подошла к ней, свет заколебался, поднялся к её лицу, и она услышала голос. Не чужой, не страшный, а такой, словно кто-то говорил внутри её собственной головы, только чуть ниже и спокойнее.

«Ветрова, — сказал голос. — Здравствуй. Давно жду. У тебя в ушах поёт ветер. А в сердце спрятана тишина. Опасная вещь. Дом Внимающих?»

— Внимающих? — шёпотом переспросила Мира.

«Те, кто слышат. Есть ещё Дом Звонких, те, кто говорят. Дом Строящих, те, кто делают. И Дом Хранящих, те, кто помнят. Тебе, конечно, подходит Внимающих. Но, знаешь, ты ведь…»

Голос вдруг оборвался. Лунный свет в чаше дрогнул, словно кто-то задул половину пламени. Директор Тихомолк нахмурился. Мира увидела, как мадам Полынь быстро шагнула вперёд.

«…не слушай их всех сразу, — торопливо договорил голос. — Слушай только тех, кто молчит».

И пропал.

— Дом Внимающих, — торжественно объявил директор, но Мира заметила, что он слегка побледнел. — Тимофей, теперь ты.

Тимка подошёл к чаше, как к злой собаке. Свет вздрогнул, помедлил и мягко сказал так, что слышали все:

«Строящий. Из тех, кто строит мосты. Хотя мосты твои до сих пор утопают в ручьях».

Зал грохнул хохотом. Тимка покраснел до корней волос, но Мира увидела, что он улыбается.

Их усадили за стол: Миру к Внимающим, в левой части зала, где над столом светились голубые огоньки, а Тимку к Строящим, чуть дальше, где на скатерти сами собой появлялись и исчезали чертежи. Мира села рядом с девочкой, у которой были тёмные кудрявые волосы, собранные в пышный пучок, и пронзительно-зелёные глаза.

— Меня зовут Ясна, — сказала девочка, не дожидаясь вопросов. — Я с юга. Мой дедушка был здешним профессором, а теперь он на пенсии, но всё ещё присылает мне письма с советами. Самый главный: не ешь пирожки, которые прыгают. Они тебя обязательно проглотят обратно.

— Спасибо, — растерянно сказала Мира. — Я Мира.

— Знаю. Все знают. — Ясна понизила голос. — Ты вошла, и плащ засветился. Это не просто плащ. Я видела такой на одном портрете в библиотеке. Там нарисована девочка с косой, в точности такой же плащ.

— Какая девочка? — спросила Мира, и сердце у неё ёкнуло.

— Не знаю. Подписи нет. Только дата, а потом кто-то вырезал половину рамы.

Мира опустила глаза в тарелку. Картошка сама подкатилась к ней, дружелюбно дымясь.

Если бы Мира в этот момент оглянулась, она бы заметила, что за дальним краем стола, в тени колонны, стоит высокий человек в сером плаще с глубоким капюшоном. Он не ел и не разговаривал. Он смотрел на неё. И когда она подняла голову, он тихо отступил за колонну, и воздух там, где он стоял, на мгновение стал совершенно беззвучным, как будто кто-то вырезал кусок из шума зала.

Но Мира не оглянулась. Она ела картошку, слушала, как смеётся Ясна, как перешёптываются огоньки, и впервые за много лет чувствовала себя почти дома.

Глава 3. Урок, на котором все молчали

Комната Миры оказалась круглой, с одним огромным окном, из которого был виден спящий кит. Точнее, был виден его бок: тёмный, блестящий, медленно поднимающийся и опускающийся, как гора, которая дышит. Над окном висели крошечные колокольчики, и каждый раз, когда кит выдыхал, они тихонько звенели.

В комнате стояли четыре кровати. На двух уже лежали вещи: на одной гора книг и перевязанные ленточкой тетради, на другой одинокий плюшевый заяц с оторванным ухом. Ясна обосновалась у окна. Четвёртая кровать оставалась пустой, но на подушке сидела серая кошка с жёлтыми глазами и смотрела на Миру так, будто это Мира заняла её место.

— Это Сумерка, — сказала Ясна. — Она ничья. Приходит, когда хочет, уходит, когда хочет, но если спит в твоей комнате, значит, ты ей подходишь. Мне повезло, она у нас с первого дня.

— А третья девочка? — спросила Мира, глядя на зайца.

— Тоня. Она из Хранящих, но живёт с нами, потому что её дом переполнен. Увидишь, она ужасно умная и ужасно застенчивая. Заяц у неё такой, что лучше не трогать.

Мира осторожно положила плащ на спинку кровати. Он всё ещё слабо мерцал. Она долго ворочалась, слушала, как вздыхает кит, как звенят колокольчики, как где-то далеко кто-то играет на флейте, и наконец заснула, так и не придумав, что она чувствует: радость или страх. Скорее всего, и то и другое, как это обычно и бывает.

Утром её разбудил звон. Не будильник, не колокол, а скорее огромная стеклянная музыка, которая шла прямо из стен. Ясна уже сидела на кровати с растрёпанной причёской и вычёсывала из волос запутавшийся лунный луч.

— Это побудка, — зевнула она. — Каждое утро новая мелодия. Вчера была про лесных птиц, сегодня, кажется, про дождь. Вставай, у нас первый урок «Основы слушания», а профессор Немой не любит опозданий. Вообще-то он ничего не любит вслух, потому что вообще не говорит.

— Совсем не говорит?

— Совсем. Пишет в воздухе. Сама увидишь.

Завтрак прошёл в суматохе. Мира успела найти Тимку: он сидел в окружении трёх огромных мальчишек и с серьёзным видом рисовал на салфетке схему какого-то моста. Рядом с ним сидел самый большой из мальчишек, плечи у него были как дверной проём, кожа серовато-зелёная, как мох на старых камнях, а глаза маленькие, добродушные и очень внимательные.

— Это Бруно, — представил его Тимка с гордостью, будто сам его изобрёл. — Он тролль. Правда тролль! Он умеет обнимать так, что рёбра хрустят, но он никого не обнимает без разрешения. А ещё он готовит. Вчера он научил меня печь пирог, который не убегает.

— Не убегает, если с ним разговаривать, — застенчиво уточнил Бруно басом. — Пироги любят, когда с ними делятся мыслями.

— Мира, я забыл, у тебя что первым? — спросил Тимка с набитым ртом.

— Слушание.

— У нас тоже сначала общий урок, — вмешалась Ясна. — «Основы слушания» ведётся для всех домов, потому что слушать нужно уметь всем. Иначе заклинания получаются кривые.

Аудитория для слушания находилась в самой нижней башне замка, куда вела длинная винтовая лестница. Чем глубже они спускались, тем тише становилось вокруг. Сначала затих смех, потом шаги, потом шорох плащей. Когда они вошли в круглый зал без окон, тишина стала почти осязаемой, как вата в ушах.

В центре зала стоял высокий человек в сером. Мира вздрогнула: тот же рост, тот же плащ, та же неподвижность, что она заметила вчера у колонны. Но человек откинул капюшон, и оказалось, что у него усталое, спокойное лицо с глубокими морщинами и очень светлыми, почти прозрачными глазами. Волосы были густые, пепельные, коротко остриженные. Он поднял руку, и в воздухе загорелись золотые буквы:

«Меня зовут Сайлас Немой. Добро пожаловать. Сегодня вы научитесь первому: слышать то, чего нет».

Ученики расселись по каменным ступеням. Мира оказалась в первом ряду, чуть левее профессора, рядом с Ясной и худенькой девочкой, у которой из-под шапки торчали две косички и в руках был тот самый плюшевый заяц с оторванным ухом.

— Тоня, — прошептала девочка, не поднимая глаз. — Хранящих. Извини, что не поздоровалась вчера. Я стесняюсь.