Академия Лунного Ключа

Глава 4. Лестница вниз

— Мира! — раздался громкий шёпот. — Ты что, с ума сошла? Ночью, одна, в подземелье!

Мира обернулась так резко, что едва не упала. В дверях зала стоял Тимка в одной рубашке, босой, с огромным пирогом в руках. Рядом, закутанная в одеяло с головой, переминалась с ноги на ногу Ясна.

— Вы как здесь оказались? — выдохнула Мира.

— Я шёл в кухню за добавкой, — гордо сообщил Тимка. — А тут ты бежишь по коридору с лицом, как у человека, которого зовёт луна. Я Ясну разбудил, потому что одному идти страшно.

— Он меня просто потряс за плечо, — зевнула Ясна. — И сказал: «Мира куда-то пошла, а я не хочу, чтобы она потерялась». Это было очень трогательно. Хотя с пирогом в руке получилось слегка комично.

— Пирог не бросишь, он тёплый.

— Тихо, — сказала Мира. — Вы слышите?

Они прислушались. Из щели в стене доносилось едва заметное гудение, похожее на звук натянутой струны.

— Это оно, — прошептала Мира. — Тот голос. Он зовёт меня с первого вечера. Сказал: «Найди меня, пока не стало слишком тихо».

Тимка перестал жевать. Ясна вынула из-под одеяла руку с зажатым в ней светящимся камешком и подняла его повыше. Камешек вспыхнул, осветив узкую каменную лестницу, уходившую вниз винтом.

— Ну что, — сказала Ясна, — идём?

— Нам нельзя, — неуверенно возразил Тимка. — Там на двери мелом написано: «Не спрашивать почему».

— Вот именно. Если писать «не спрашивать почему», значит, ответ интересный.

— Вы не обязаны идти, — сказала Мира. — Я могу одна.

Тимка вздохнул, переложил пирог в левую руку, а правой взял Миру за локоть.

— Вместе, — сказал он. — Раз уж я друг. Меня же именно для этого и звали.

Они пошли вниз. Ступени были гладкие, стёртые тысячами шагов, но Мира чувствовала, что последние лет двадцать по ним почти никто не ходил: пыль лежала мягким ковром, и их следы оставались чёткими, как на свежем снегу. Сумерка бесшумно скользила впереди, и её жёлтые глаза иногда вспыхивали в темноте, как два фонарика.

Чем ниже они спускались, тем теплее становилось. Стены начали вибрировать, и Мира поняла, что гудение не просто слышно, оно проходит сквозь камень, сквозь подошвы, сквозь кости. Тимка приложил ладонь к стене и охнул:

— Он живой. Весь остров живой.

— Это кит, — тихо сказала Ясна. — Мы спускаемся к нему. К его сердцу.

— Нет, — Мира покачала головой. — Голос не его. Тот голос… он человеческий. Только он очень уставший.

Лестница закончилась неожиданно. Они оказались в небольшом круглом помещении, стены которого были увешаны картинами. Это была галерея, но совсем не такая, как наверху. Здесь не было портретов директоров и знаменитых магов. Здесь висели портреты детей. Десятки, может быть, сотни маленьких картин в простых рамах, и на каждой ученик в мантии Академии, улыбающийся или серьёзный, а под рамой маленькая медная табличка с именем и годом.

— Это выпускники? — спросил Тимка.

— Нет, — глухо ответила Ясна, подходя к одной из картин. — Читай год. Это те, кто пропал.

Мира почувствовала, как у неё холодеют руки. Она шла вдоль стены и читала таблички: «Игнат Ржевский, 1883», «Лидия Златоуст, 1891», «Борис Шумов, 1904», «Катерина Белозёрова, 1927». Лица смотрели на неё живыми глазами, и казалось, что они вот-вот заговорят.

— Тут их так много, — прошептала Мира. — Почему нигде об этом не рассказывают?

— Потому что школа не хочет, чтобы об этом знали, — раздался голос из темноты.

Все трое подпрыгнули. Тимка уронил пирог, и тот шлёпнулся на пол с жалобным звуком.

Из-за ближайшей колонны вышло существо ростом с табуретку. Оно было круглое, лохматое, в жилетке, увешанной пуговицами всех размеров, и с огромными очками на носу-картошке. Борода у существа доходила до пола и была аккуратно заплетена в три косицы.

— Пуговка, — представился он с достоинством. — Хранитель нижних этажей, главный по ключам, замкам и забытым вещам. Вы, дети, находитесь там, где вам находиться не следует. За это полагается строгое наказание.

— Простите, — пролепетал Тимка. — Мы не знали.

— Знали, — сказал Пуговка и вздохнул. — Мелом на двери написано, а вы всё равно пришли. Все пришли. Ваши мамы и папы, говорят, пришли тоже. Особенно одна. Волосы у неё были как пшеница, а глаза как июньское небо, и такая упрямая, что даже каменный лев с ней не спорил.

Мира почувствовала, как у неё закололо в груди.

— Вы про Ладу Ветрову? — спросила она тихо.

Пуговка поднял очки на лоб и пристально посмотрел на неё. Его маленькие глазки заблестели.

— Ты на неё похожа, — сказал он. — Только нос не её. Нос у тебя бабушкин. Значит, ты внучка Агафьи?

— Вы знали мою бабушку?

— Знал. Она тоже здесь училась. Давным-давно. Слишком давно, чтобы я хотел считать. — Пуговка шмыгнул носом. — Тебе нужно увидеть то, что ты искала. Иди за мной. Только тихо.

Он заковылял в глубь галереи, прихватив с пола уроненный Тимкой пирог и деловито сунув его в один из карманов жилетки. Мира пошла за ним. Ясна и Тимка поспешили следом.

В самом конце галереи висела картина, перед которой Пуговка остановился. Она была больше остальных. На ней улыбалась девочка лет двенадцати с длинной светлой косой, в тёмно-синем плаще с капюшоном. У неё были синие глаза и очень знакомый поворот головы. Мира смотрела на неё и чувствовала, что узнаёт каждую чёрточку, как узнают собственное отражение в старой ложке.

Но половина картины была вырезана. Остался только левый край, и сразу за косой, за плечом, начиналась пустота: кто-то аккуратно срезал холст острым ножом.

— Это Ясна видела в библиотеке? — спросил Тимка.

— Нет, там копия, — ответил Пуговка. — Настоящая здесь. И то, что вырезано, вырезано не просто так. Там было нарисовано то, чего школа боится.

— Что именно?

Пуговка помолчал.

— Знаете, что такое Безмолвие? — наконец спросил он.

Ребята переглянулись.

— Тишина? — неуверенно сказал Тимка.

— Нет. Тишина добрая, в ней можно думать и отдыхать. Безмолвие — это когда звуки исчезают насовсем. Когда у кита перестаёт петь песня, когда у птиц замолкают голоса, когда у людей отнимается способность говорить правду. Говорят, оно очень старое, как сама ночь. Оно живёт в самом низу, под китом, в том месте, где заканчивается всякий звук. Много веков назад его запечатали при помощи Лунного Ключа. Но печать слабеет. Каждые двадцать пять лет она истончается, и тогда ей нужна помощь: кто-то должен отдать ей свой голос, чтобы укрепить замок.

— Отдать голос? — ахнула Ясна. — Как это?

— Так, что человек становится частью замка. Голос его уходит в печать, а сам он… — Пуговка запнулся. — В портрет попадает. Нарисованный, но не живой. Или вообще пропадает.

Мира смотрела на портрет, на светлую косу, на улыбку. Потом она посмотрела на табличку под рамой. Медь потускнела, но надпись читалась:

«Лада Ветрова. 1997».

Тимка охнул, Ясна прикрыла рот ладонью. А Мира стояла неподвижно, как деревце на ветру.

— Она не умерла? — спросила Мира тихо.

— Не знаю, — честно ответил Пуговка. — Её не нашли. Вернее, нашли только плащ и вот эту картину. Тот плащ, что ты носишь. Школа сказала, что она уехала. Но голос, который ты слышишь, не мог идти от кого-то уехавшего.

— Это она, — сказала Мира. Голос у неё дрожал, но слова звучали твёрдо. — Это она зовёт меня.

— Может быть, — осторожно согласился Пуговка. — Но, девочка, послушай старого хранителя. Не всякий голос под землёй принадлежит тому, кого ты хочешь услышать. Безмолвие умеет подражать. Оно умеет говорить голосами тех, кого мы любим.

В этот момент Сумерка зашипела, выгнула спину и уставилась в тёмный угол галереи. Все повернулись туда. В темноте, где только что не было ничего, медленно проступал силуэт в сером плаще.

— Дети, — произнёс Сайлас Немой. Его голос был хриплым и непривычным, как дверь, которую не открывали много лет. — Вам не следует здесь находиться.

— Вы же не разговариваете! — не удержался Тимка.

— Разговариваю, — сказал профессор. — Когда должен. — Он подошёл ближе, и они заметили, что в руке у него фонарь, а на лице написана такая усталость, будто он не спал лет сто. — Пуговка, вы зачем их привели?

— Девочка имеет право знать, — упрямо ответил хранитель.

— Пока нет. — Профессор посмотрел на Миру. — Не сейчас. Не так. Вы все сейчас вернётесь в свои комнаты, и мы сделаем вид, что этой ночи не было. А завтра утром я зайду к директору и расскажу, что нужно рассказать.

— А если мы не хотим делать вид? — подняла подбородок Мира.

Профессор Немой долго смотрел на неё. В его светлых глазах что-то дрогнуло.

— Тогда вам нужно хорошенько подумать, — тихо сказал он. — Потому что если вы продолжите, Безмолвие услышит вас так же ясно, как вы слышали его. А оно не любит тех, кто его слышит.

Сумерка перестала шипеть и потёрлась о ногу Миры. Ясна взяла Миру за одну руку, Тимка за другую.

— Пойдём, — шепнула Ясна. — Завтра поговорим. Всё равно сегодня больше ничего не узнаем.

Они поднимались по лестнице молча. Мира оглянулась на последней ступеньке. Профессор Немой стоял перед портретом Лады и смотрел на него с таким выражением, какое бывает у людей, которые потеряли что-то очень важное и до сих пор надеются найти.

А из глубины острова, из-под кита, из-под всякого звука, послышалось слабое, но отчётливое:

«Скоро».

Глава 5. Кабинет, в котором живут часы

Утро началось с неприятностей. Сначала Мира проспала побудку, потому что полночи не могла заснуть, и сквозь сон решила, что колокольчики в окне поют её собственным голосом. Потом выяснилось, что Сумерка ночью устроила себе гнездо из её плаща, и теперь на нём красовались серые кошачьи волоски и две дырочки от когтей. А потом в дверь постучали.

— Мира Ветрова? — пропищал голосок из-за двери. — Вас просят в кабинет директора. Немедленно. То есть сразу после того, как вы умоетесь, причешетесь и перестанете выглядеть так, будто вас жевала корова.

Мира открыла дверь. На пороге висел в воздухе крошечный бумажный голубь, сложенный так ловко, что у него даже были крохотные оригами-брови.

— Я Три, — гордо сообщил он. — Письмо Номер Три. Я работаю в канцелярии. Семь мой двоюродный брат, но он всё время хвастается, что его отправили за край карты, хотя заблудился в болоте.

— Я не просто так заблудился, — донеслось с кровати Миры, где в складках одеяла дремал сам Семь. — Я был на задании.

— На задании ты был у жабы в пасти, — ехидно ответил Три.

Ясна высунулась из-под одеяла, сонно моргнула и сказала:

— Если вы сейчас начнёте ссориться, я превращу вас в самолётики и отправлю в окно.

Бумажные братья мгновенно замолчали. Мира умылась ледяной водой, заплела косу, пригладила плащ и пошла за Тремя по коридору. Тимка догнал её на лестнице: он тоже был вызван, и вид у него был такой, словно его вели на казнь, причём на казнь с пирогами.

— Это из-за ночи, — шепнул он. — Нас сдал Пуговка.

— Пуговка нас не сдавал. Нас сдал профессор Немой.

— Хуже.

Кабинет директора находился в самой верхней башне, той самой, что была закручена спиралью. Чтобы добраться до него, нужно было подняться по лестнице из двухсот семидесяти ступеней, и на каждой десятой ступеньке сидели маленькие каменные гномы и выпрашивали у проходящих монетки или хотя бы хороший анекдот. Тимка рассказал им про мельника, который молол ветер, и два гнома захохотали так, что один скатился с лестницы и покатился вниз, как булыжник.

Дверь кабинета была круглая, с медной ручкой в виде совы. Сова открыла один глаз и сказала:

— Заходите. Только не трогайте часы.

— Какие часы? — спросил Тимка.

Но дверь уже отворилась, и вопрос отпал сам собой.

Весь кабинет, от пола до потолка, был завешан, заставлен и увешан часами. Тут были огромные напольные часы с маятниками размером с человека, крохотные карманные, висящие на цепочках, как пауки, песочные, водяные, солнечные, которые каким-то образом работали и без солнца. Все они тикали, но каждые шли по-своему: одни спешили, другие отставали, третьи шли в обратную сторону. От этого в кабинете стоял мягкий, густой, уютный шум, похожий на шорох дождя по крыше.

Директор Тихомолк сидел за огромным дубовым столом, заваленным бумагами, перьями и недопитыми чашками чая, и что-то писал. Маленькая сова на его плече дремала, засунув голову под крыло. Рядом, в кресле, сидел профессор Немой, который при виде детей слегка опустил глаза.

— Входите, дорогие мои, — сказал директор, не поднимая головы. — Садитесь. Там, где найдёте место. Если на стуле лежат часы, просто переложите их на другие часы.

Они кое-как расселись. Мира сняла со стула маленькие часики с гравировкой в виде лисицы, положила их на огромные напольные часы и села. Тимка не стал садиться, а встал, опираясь на спинку, как солдат.

Директор отложил перо, снял очки-половинки и тщательно протёр их краем мантии. Потом посмотрел на ребят так, что Мира поняла: сейчас будет говорить не директор школы, а просто очень усталый человек.

— Начну с главного, — сказал он. — Вы поступили неправильно. Спуститься ночью в нижние ярусы, не предупредив никого из учителей, это нарушение всех правил, которые я могу вспомнить, а помню я их немало, потому что сам нарушал каждое.

Тимка с облегчением выдохнул. Директор улыбнулся уголком рта.

— Но, — продолжил он, — я не стану вас наказывать. По крайней мере, не так, как следовало бы. Потому что вы увидели то, что должны были увидеть уже давно, и не по своей вине опоздали. Профессор Немой рассказал мне всё. Пуговка тоже, он, оказывается, очень принципиальный хранитель, хотя и притворяется ворчуном.

— Значит, это правда? — тихо спросила Мира. — Про Безмолвие? Про печать? Про маму?

Директор долго молчал. Часы в кабинете тикали всё громче, словно ждали ответа вместе с девочкой.

— Правда, — наконец сказал он. — Но не вся. Часть этой правды я знаю, а часть до сих пор только предполагаю, и об этом я скажу тебе честно, чтобы ты не решила, что я что-то утаиваю. Хотя, — он вздохнул, — иногда мне приходилось утаивать.

Он встал, подошёл к одной из стен и отодвинул тяжёлую бархатную занавеску, за которой оказалась огромная, на всю стену, карта острова в разрезе. Были нарисованы башни, залы, подземные ходы, а ниже, под островом, огромный кит. А ещё ниже, под ним, тёмная, пустая область, в которой не было ни линий, ни надписей.

— Много веков назад, — заговорил директор, — когда Академия только строилась, на этом месте не было ни острова, ни кита. Был только мир, полный звуков, и в одном месте этого мира родилась Тишина. Не та тишина, что приходит с ночью или с отдыхом, а другая. Голодная. Она не хотела слушать, не хотела говорить, она хотела, чтобы ничего не было. Она пожирала песни, шум ветра, слова, смех. Там, где она проходила, люди теряли голоса, а потом и память.

— Безмолвие, — шепнула Мира.

— Мы называем его так. — Директор кивнул. — Первые основатели Академии пришли с острова, который тогда ещё не плавал, и придумали способ его остановить. Они создали Лунный Ключ, хотя на самом деле это не ключ, а печать. В нём собрана песня. Песня кита, который согласился поселиться под островом и стать основой замка. С тех пор Безмолвие спит в самой глубине, в Мёртвом Эхе, а печать держит его там.

— Но печать слабеет, — сказала Мира. — Пуговка говорил, каждые двадцать пять лет.

— Да. И когда она слабеет, кто-то должен отдать ей свой голос. Добровольно. Это условие. Принудительный голос не работает. — Директор помолчал. — В нашей истории такое случалось несколько раз. Люди, которые это сделали, были храбрыми и добрыми, и никто из нас не может отплатить им за их жертву.

Мира подняла голову. Её глаза блестели, но слёз не было.

— А моя мама?

— Лада, — мягко сказал директор, — была лучшей ученицей на моей памяти. Она слышала то, чего не слышал никто из нас. Когда ей исполнилось семнадцать, пришло время обновить печать. Тогда у нас был другой директор, мой предшественник, и он готовил для этого одного юношу. Но юноша испугался, а твоя мама решила не ждать. В ночь Долгой Тишины, в день зимнего солнцестояния, она спустилась вниз и не вернулась.

— Её не нашли, — сказала Мира. — Только плащ и картину.

— Да. Мы не знаем, что с ней стало. Одни считают, что её голос ушёл в печать, и она просто перестала существовать. Другие верят, что она жива и находится где-то между звуками. Я бы хотел знать наверняка, но не знаю.

— Но тот шёпот… — начала Мира.

— Мира. — Это сказал профессор Немой. Он говорил тихо, сипло, как человек, который отвык от собственного голоса. — Я хочу, чтобы ты поняла одну вещь. Безмолвие умеет подражать. Оно слышит, чего хочет сердце, и отвечает этим голосом. Если ты слышишь маму, это может быть как она, так и ловушка.

— А как отличить? — Мира повернулась к нему.

— Пока никак. Поэтому мы хотим, чтобы ты научилась.

Директор кивнул.

— Вот что я предлагаю, Мира. Во-первых, ты остаёшься в Академии и учишься, как все. Никаких ночных прогулок, никаких самостоятельных спусков. Во-вторых, три раза в неделю, вечером, ты будешь заниматься с профессором Немым отдельно. Он научит тебя тому, что называется тихим слухом: способности слышать и не поддаваться. Без этого умения любое путешествие вниз закончится плохо.

— А в-третьих? — спросил Тимка. Он сказал это так, что все посмотрели на него. — Ну, обычно бывает три пункта.

Директор усмехнулся.

— В-третьих, у вас есть право задавать вопросы. Любые. Только не ночью и не в одиночку. — Он посмотрел на Миру. — Ты думаешь, что мы скрываем что-то. И ты права. Но я скрываю не из злого умысла, а потому что некоторые знания опасны, пока человек к ним не готов. Ты, вероятно, этого не понимаешь. Пока.

— Почему мне? — прошептала Мира. — Почему именно я слышу?

— Потому что ты её дочь, — просто ответил директор. — И потому что в тебе живёт что-то, чего мы не можем назвать. Когда ты вошла в зал, Ключ на башне повернулся. Это не происходило уже много лет.

Часы в кабинете вдруг, все разом, пробили один раз. Это был странный звук, будто колокол ударил в самом глубоком колодце. Директор вздрогнул и подошёл к окну. За окном, далеко внизу, кит тяжело вздохнул, и вся башня чуть качнулась.

— Он беспокоится, — тихо сказал Тихомолк. — Ключ повернулся, и кит почувствовал.

— Он проснётся? — спросил Тимка.

— Нет. Пока нет. Но до ночи Долгой Тишины осталось два месяца и несколько дней, и к этому сроку печать должна быть обновлена. Либо новым голосом, либо новым способом. Я, честно говоря, ищу второй вариант уже много лет и до сих пор не нашёл.