Академия Лунного Ключа

Глава 6. Чих, от которого дрогнула школа

Мальчика с холодными глазами звали Ромуальд Гранит, и до первого урока Мира успела узнать о нём больше, чем хотела. Ясна выложила всё за завтраком, пока Мира ковыряла вилкой кашу, которая по какой-то причине пыталась запеть.

— Он из древнего рода Звонких, — говорила Ясна шёпотом, хотя вокруг стоял такой гвалт, что можно было кричать. — Его дед был директором до Тихомолка. Его отец заседает в Совете Равновесия, а сам он, говорят, умеет заклинание голоса лучше всех на втором курсе. И, между прочим, он совершенно невыносим. Он считает, что Дом Внимающих это Дом нытиков, которые только и умеют, что сидеть и слушать.

— А мы что, не так? — удивился Тимка, пробираясь к ним с тарелкой в каждой руке и ещё одной на голове. — В смысле, нет, я, конечно, из Строящих, но слушать тоже полезно.

— Ты поставь тарелку на голове на стол, — посоветовала Ясна. — Пока она не упала в кашу.

Тарелка упала в кашу. Каша обиделась и перестала петь.

Первый урок у Миры был «Заклинание звонка», который вела мадам Кларисса Звон, невысокая, яркая женщина с копной рыжих кудрей, перетянутых разноцветными лентами. Говорила она так быстро и громко, что у первокурсников закладывало уши, а когда волновалась, то начинала петь вместо речи. Учебный зал находился на третьем этаже в Звонкой башне. Весь пол в нём был покрыт множеством маленьких медных колокольчиков, которые отзывались на каждый шаг.

— Дорогие мои птенчики! — воскликнула мадам Звон, когда все расселись по кругу. — Сегодня мы начинаем самое великолепное из всех искусств: звонкое заклинание! Для тех, кто спит с открытыми глазами, объясняю: любая магия есть звук. Слово, нота, вздох, шёпот, крик, всё это нити, из которых плетётся заклинание. Но чтобы нить стала крепкой, нужно знать, как её выпускать из себя!

Она взмахнула руками, и в воздухе прозвенела серебряная нота. Колокольчики на полу отозвались мелодичным хором.

— Задание на сегодня простое. Каждый из вас должен издать звук, который заставит один колокольчик подпрыгнуть. Не два, не три, а один, но так, чтобы он оторвался от пола. Начинаем с Ромуальда, потому что он всё равно вызовется первым.

Ромуальд Гранит встал, оправил мантию и вышел в центр круга с таким видом, будто уже получил награду. Он закрыл глаза, чуть приоткрыл рот и издал чистую, высокую, идеально ровную ноту. Один из колокольчиков подпрыгнул, звякнул и приземлился обратно.

— Великолепно! — захлопала мадам Звон. — Прекрасный тембр, безупречная выдержка!

Ромуальд поклонился и бросил на Миру короткий насмешливый взгляд.

Остальные пробовали по очереди. У одной девочки колокольчик не шелохнулся, и она чуть не расплакалась, пока мадам Звон не утешила её и не подарила ей ленточку на удачу. У мальчика из Строящих колокольчик взлетел слишком высоко и застрял в люстре. Тоня, красная, как свёкла, прошептала что-то тоненьким голоском, и её колокольчик не подпрыгнул, но тихо запел сам, на три разных голоса, так нежно, что весь зал замолчал и слушал.

— Это не по заданию, — мягко сказала мадам Звон, — но это прекрасно. Молодец, Антонина. Ты поёшь не звуком, а смыслом.

Очередь дошла до Миры.

— Ветрова! — позвала мадам Звон. — Не бойся, милая. Все так начинают. Просто попробуй.

Мира вышла в центр. У неё вспотели ладони. Она закрыла глаза и попыталась сделать то, что делали остальные: собрать воздух, нащупать голос, выпустить ноту. Но голос не слушался. Она чувствовала внутри пустоту, огромную и гулкую, как колодец, и в этой пустоте не было нот. Только тот самый шёпот: «Мира… Мира… Мира…»

Она открыла глаза. Все смотрели на неё. Ромуальд улыбался. Девочки перешёптывались.

— Я… — начала Мира. — Я не умею.

— Ничего, — ласково сказала мадам Звон. — Попробуй ещё раз.

Мира попробовала. Не получилось. Ещё раз. Опять ничего. Колокольчики лежали неподвижно, как мёртвые птицы. В зале нарастало неловкое молчание. Кто-то хихикнул. Мира почувствовала, как у неё горят щёки, как першит в носу, как внутри что-то неумолимо поднимается к самой переносице.

«Нет, только не сейчас», — подумала она.

Но было поздно.

— Апчхи!

Это был не обычный чих. Это был чих, который копился четыре года, чих лесной, пыльцевой, сквозняковый, с примесью бабушкиных трав и глубокой обиды. Воздух в зале дрогнул, как натянутая струна. Из носа Миры вырвался вихрь. Не ветер, а именно звук, огромный, раскатистый, цветной. Он пролетел по всему залу, и все колокольчики на полу разом подпрыгнули под потолок, зазвенели хором и обрушились на пол золотым дождём. Люстра закачалась. Занавески взвились. У Ромуальда слетела мантия и повисла на торчащем из стены крючке. Мадам Звон, подхваченная вихрем, на секунду оторвалась от пола и опустилась обратно, с растрёпанными кудрями и ленточкой на макушке.

Наступила тишина. Такая, что слышно было, как одинокий колокольчик катится по полу к ногам Миры.

— Простите, — прошептала Мира. — Это бывает. Я чихаю. Иногда.

Мадам Звон смотрела на неё круглыми глазами. Потом медленно, как будто боялась спугнуть, расплылась в улыбке.

— Мои дорогие, — выдохнула она. — Мои птенчики. Вы только что видели чистый голос природы. Необработанный, дикий, нерассчитанный. Я преподаю двадцать лет и ни разу не видела, чтобы кто-то выдал такое с первого раза!

— Но я чихнула, — растерянно сказала Мира.

— Это не имеет значения! — Мадам Звон схватила её за руки. — Магия не спрашивает, в какую форму ты её упакуешь. Главное, что она есть. Колокольчики подпрыгнули все! Все до единого! — Она обернулась к классу: — Запишите, дети: звук рождается не только из голоса, но и из самого неожиданного места в человеке.

Тимка, который был в этом классе на «открытом» уроке для двух домов, захлопал первым. Ясна свистнула. Тоня тихо хихикнула в кулачок. Только Ромуальд, вернув себе мантию, смотрел на Миру тяжёлым, внимательным взглядом, в котором уже не было насмешки. Было что-то куда менее приятное: расчёт.

После урока Миру задержала мадам Звон.

— Ты не должна думать, что это случайность, — сказала она тихо, когда ребята вышли. — В твоём чихе была сила. Очень необычная. Я хочу, чтобы ты пришла ко мне на дополнительные занятия. Мы поищем способ направлять её.

— А что, если это случится не вовремя? — спросила Мира. — Например, на уроке с ботаникой? Или в библиотеке?

— Тогда, — мадам Звон подмигнула, — придётся, как говорят в таких случаях, извиняться перед люстрой.

В коридоре Миру догнали друзья. Ясна толкала её плечом и хохотала.

— Ты видела лицо Гранита? Он будто лимон проглотил, но лимон оказался с косточками!

— Я не хотела, — сказала Мира. — Я просто…

— Ты сделала то, чего он не умеет. Ты заставила звук ожить, а не сыграть, — сказала Тоня тихо, и все удивились, потому что девочка заговорила сама.

— Правда? — спросила Мира.

— Ну… — Тоня покраснела. — Я так думаю. В книгах про старые заклинания пишут, что настоящий голос магии не поддаётся управлению. Он как кошка. Приходит и уходит когда хочет.

— Ну, мой пришёл в самое неподходящее время, — вздохнула Мира.

— Самые лучшие заклинания всегда приходят в самое неподходящее время, — философски заметил Тимка, откусывая от пирога. — Иначе какие они заклинания.

Они шли по коридору, смеясь, и не заметили, что воздух позади них на секунду стал глухим. Совсем чуть-чуть. Как будто из мира вынули один тонкий слой звука и положили в карман.

На следующем уроке, «Истории магических путей», Георгий Львович опоздал. Это было странно: старый каменный лев никогда не опаздывал, потому что вообще-то никуда не двигался без нужды. Класс ждал минут десять. Потом дверь тихо открылась, и вошёл он, медленно, осторожно, с каким-то странным выражением на гранитной морде.

— Дорогие мои, — сказал он, и голос у него был очень тихий. — Прошу прощения за задержку. Сегодня утром, по дороге сюда, я проходил мимо Южной террасы. И там, на скамейке, сидел мальчик. Очень тихий мальчик, который смотрел на меня, но ничего не говорил. Я спросил, как его зовут, а он только открыл рот. И… — Лев замолчал. — Ничего не вышло. Ни звука.

Классу стало холодно.

— Он потерял голос? — спросил кто-то.

— Хуже, — ответил Георгий Львович. — Он потерял право его иметь. Я знаю, что это значит. Я видел такое один раз, очень давно.

Мира почувствовала, как у неё холодеют пальцы. Она посмотрела на Тимку, на Ясну, на Тоню. Все четверо думали об одном и том же.

Первый звонок прозвенел. Безмолвие вышло на охоту.

Глава 7. Библиотека, где шепчут призраки

Новость о безголосом мальчике разлетелась по школе быстрее, чем сплетня по деревне. К обеду о ней знали все: от первокурсников до повара, который, говорят, уронил поварёшку в суп и потом полчаса не мог её найти от волнения. Мальчика звали Лёвка Дымов, ему было десять, он учился в Доме Строящих, и вчера вечером ещё распевал на всю башню песенку про рыжего кота.

Целители из лазарета осматривали его весь день. Вечером Тимка, который успел сбегать туда с пирогом для друга, вернулся белый как мел.

— Он сидит на кровати и смотрит в окно, — сказал он. — Глаза живые, всё понимает, кивает, пытается что-то сказать. Но как только открывает рот… — Тимка сглотнул. — Мира, там просто пустота. Как будто из него вынули всё, что звучит. Даже дыхание у него беззвучное.

— Это не болезнь, — тихо сказала Тоня. Она сидела на подоконнике, обняв своего плюшевого зайца, и смотрела на кита за окном. — В книгах такое называется «отъятие». Когда Безмолвие забирает голос, оно оставляет человека живым, но пустым. Так оно питается.

— Откуда ты знаешь? — спросила Ясна.

— Читала. — Тоня опустила глаза. — В библиотеке есть закрытый отдел. Я нашла его, когда мне было девять, и зашла, потому что дверь была приоткрыта. Меня потом вывели, но я кое-что успела прочесть.

Все четверо посмотрели друг на друга.

— Библиотека, — сказала Мира. — Нам нужно туда. Там должно быть что-то про печать, про маму. Что-то, что директор не рассказал.

— Нас не пустят в закрытый отдел, — возразила Ясна.

— Нас и не будут спрашивать, — улыбнулась Тоня неожиданно хитро. — У меня есть право читать любые книги общего зала. А закрытый отдел находится прямо за общим. Я знаю, как проскочить.

План был простой и в духе первокурсников: заранее идти в библиотеку днём, делать вид, что готовишься к урокам, и дожидаться удобного момента. Мира согласилась сразу. Тимка поворчал, что от пыльных книг у него чешется нос, но тоже согласился. Ясна пообещала отвлечь библиотекаря.

Библиотека Академии находилась в Западной башне и занимала целых девять этажей. Стеллажи уходили вверх так высоко, что терялись в золотистой дымке, а по узким лесенкам и мостикам между ними порхали бумажные птицы, развозя книги читателям. Пахло старой бумагой, воском и чем-то сладким, вроде печёных яблок.

— Тихо, пожалуйста, — прошелестел голос откуда-то из воздуха. — Здесь читают.

Мира вздрогнула и оглянулась. Перед ней, прямо из стеллажа, выплыла полупрозрачная фигура. Это была девочка лет двенадцати, в длинном платье старого покроя, с фиалковыми лентами в волосах и с большой книгой, прижатой к груди. Сквозь её платье просвечивали корешки книг за спиной.

— Здравствуйте, — шёпотом сказала Мира. — Вы… библиотекарь?

— Помощница библиотекаря, — важно ответила девочка. — Фиалка. Мне сто двадцать лет, но я навсегда двенадцатилетняя. Это такая особенность моей профессии. А вы, вижу, новенькие, у вас на лицах написано «хотим нарушить правила».

— Мы просто хотели почитать, — быстро сказал Тимка.

— Все так говорят, — Фиалка засмеялась тихо, как шелестит страница. — Ладно, не бойтесь. Я не выдам. Я тоже любопытная. Скажите лучше, что именно вам нужно?

Ясна наклонилась к ней и очень серьёзно сказала:

— Нам нужны книги про Безмолвие. И про Ладу Ветрову.

Фиалка перестала улыбаться. Книга в её руках слегка дрогнула.

— Лада, — повторила она тихо. — Я её помню. Она часто здесь сидела, вон за тем столом у окна. Просила у меня книги, которых больше никто не брал. Я иногда читала с ней вместе, хотя призракам, строго говоря, не положено. — Она посмотрела на Миру. — Ты её дочь. У тебя её походка.

— Вы знаете, где она? — выдохнула Мира.

— Нет. — Фиалка покачала головой. — Но я знаю, где она оставила последнюю вещь. Идёмте. Только тихо.

Она поплыла вдоль стеллажей, не касаясь пола, и ребята пошли за ней, стараясь не скрипеть. Они миновали зал с картами, потом комнату со свитками, потом узкий коридор, где книги шептались между собой на непонятных языках. В самом конце коридора стояла маленькая дверь, и на ней висел большой замок в форме совиной головы.

— Закрытый отдел, — прошептала Фиалка. — Замок открывается только на слово, но слово это меняется каждый месяц. Я его знаю, но сказать не могу: клятва библиотекаря.

— А если не слово? — спросила Мира.

— Тогда… — Фиалка задумалась. — Замок живой. Он любит загадки и терпеть не может, когда его обманывают. Но он очень любит тех, кто умеет слушать.

Мира подошла ближе. Совиный замок смотрел на неё круглыми стеклянными глазами. Она прислонила ладонь к холодному металлу и закрыла глаза.

Сначала ничего. Потом далёкий, едва слышный звук: тик, тик, тик. Шаги времени. Мира сосредоточилась, как учил профессор Немой. «Слушай то, что не договаривают». Тик-тик-тик. И вдруг она услышала другое: тихое, ровное, неторопливое дыхание. Замок дышал. Он спал, а во сне видел сон про старую хозяйку, которая каждый вечер желала ему доброй ночи.

— Спокойной ночи, — сказала Мира вслух, сама не понимая почему.

Замок щёлкнул. Совиные глаза мигнули, и дужка откинулась.

— Что ты сказала? — поражённо спросила Фиалка.

— Просто пожелала спокойной ночи. Он спал.

— Лада тоже так делала, — прошептала Фиалка, и по её прозрачному лицу скользнула тень, похожая на слезу. — Всегда желала замку доброй ночи, хотя знала слово. Ты… ты в точности как она.

Дверь открылась. За ней оказалась небольшая круглая комната, вся уставленная пыльными фолиантами. В центре стоял пюпитр, на котором лежала толстая книга в тёмно-синем переплёте, перевязанная выцветшей лентой.

— Её дневник, — тихо сказала Фиалка. — Она оставила его мне перед тем, как… Я должна была отдать его тому, кто придёт и сумеет открыть замок без слова.

— Почему вы не отдали директору? — спросил Тимка.

— Потому что она так просила, — просто ответила Фиалка. — «Только тому, кто придёт сам. Только если спросит».

Мира взяла дневник дрожащими руками. Переплёт был тёплый, будто его только что держали. Лента развязалась сама, и книга раскрылась на первой странице. Почерк был мелкий, ровный, с красивыми завитками.

«Если ты это читаешь, значит, ты слышишь. Значит, у тебя мои глаза и, наверное, мой нос, которым ты будешь чихать в самый неподходящий момент. Не пугайся. Это не дар и не проклятие. Это просто тот, кто ты есть.

Я пишу это в тринадцать лет, в первый год в Академии, и пока не знаю, что будет дальше. Но я чувствую: что-то ждёт меня внизу, под китом. Что-то очень старое и очень одинокое. Не злое, как все думают. Просто одинокое.

Запомни: Безмолвие не враг. Оно…»

Дальше страница была вырвана. Остался только рваный край и несколько слов на следующей, написанных уже другим, нервным почерком:

«…доверяй тем, кто говорит тихо. Береги ключ. Они придут за ним».

— Кто придёт? — спросила Мира у книги, словно та могла ответить.

И в этот момент в коридоре за дверью раздались шаги. Тяжёлые, размеренные, уверенные, не детские. Фиалка побледнела, насколько это возможно для привидения.

— Это Страж отдела, — шепнула она. — Он проверяет замки каждый вечер. Прячьтесь! Быстро!

Ребята метнулись по сторонам. Тимка нырнул за стеллаж, Ясна под стол, Тоня в дальний угол. Мира, сжимая дневник, не успела спрятаться: дверь распахнулась, и на пороге появился высокий человек в тёмной мантии. Лицо его скрывала тень, но Мира заметила знакомый значок на груди: серебряный полумесяц, знак Совета Равновесия.

— Опять открыт, — сказал он негромко. — Кто-то здесь есть.

Он шагнул внутрь, и Мира вдруг поняла, что слышит его шаги не так, как обычно. Они звучали слишком чисто, слишком ровно, как у человека, который не оставляет звука. Тот самый «слишком ровный» шаг, о котором говорил шёпот.

Страж остановился в двух шагах от неё.

— Ветрова, — произнёс он, и в голосе его не было удивления. — Я так и думал, что ты придёшь.

Мира прижала дневник к груди. Она даже не успела подумать, что делать. Нос защекотало, и в голове мелькнуло: «Бабушка сказала: когда страшно, чихни».

— Апчхи!

Вихрь сорвался с её носа и ударил в лицо стража. Капюшон слетел, мантия взметнулась, а книги со стеллажей посыпались на пол. Мира увидела бледное, незнакомое лицо с гладкой кожей без единой морщины, с пустыми, как стекло, глазами. И воздух вокруг этого лица был совершенно глухим.

— Тимка! Бегите! — закричала она.

Они выскочили из-за укрытий и рванули к двери. Фиалка взвилась над головами и закричала на всю библиотеку голосом настоящего, хоть и призрачного библиотекаря:

— Нарушители! Нарушители!

Бумажные птицы поднялись разом, стая разноцветных листов закружилась вокруг стража, закрывая ему обзор. Ребята вылетели в коридор, пронеслись мимо шепчущихся полок, вниз по лестнице, через зал с картами и наконец остановились, задыхаясь, во дворе у фонтана.

— Это был… не человек, — выговорила Ясна, хватаясь за бок. — Лицо… оно же как маска.

— У него не было звука, — тихо сказала Мира. — Совсем. Ни шагов, ни дыхания, ничего. Я чувствовала только пустоту.

— Значит, Безмолвие уже здесь, — прошептала Тоня. — Внутри школы. Оно ходит среди нас.

Мира опустила взгляд на дневник. Он всё ещё был в её руках, тёплый и тяжёлый, как живое существо. Из-за страницы торчал краешек пожелтевшей бумаги. Мира осторожно вытянула его. Это была карта. Старая, нарисованная рукой Лады, с пометками на полях. На ней был остров, замок, нижние ярусы, и красной точкой отмечено место глубоко под галереей пропавших.

Под точкой стояла подпись:

«Мёртвое Эхо. Приходи, когда будешь готова. Не раньше».

Глава 8. Тихий слух

Следующие три дня Мира почти не спала. Дневник Лады она спрятала под матрасом, а карту сложила вчетверо и зашила в подкладку плаща, как научила её Ясна, у которой, как выяснилось, была бабушка-шпионка. Тимка предлагал спрятать её в пироге, но его идею отвергли единогласно.

Читать дневник приходилось урывками, по две-три страницы за раз. Лада писала быстро, мысли перескакивали с одного на другое: то про урок с папоротниками, то про песню кита, то про друга по имени Дима, который мог свистеть на три лада и боялся пауков. Мира читала это и не могла понять, смеяться ей или плакать. Мама была совсем как она сама. И совсем не такой, какой Мира её представляла.

Но каждую ночь, когда она закрывала глаза, шёпот возвращался. Он стал чётче. Не просто «Мира», а целые обрывки фраз: «…не доверяй тишине… ключ… внизу…» Мира слушала и боялась, что с каждой ночью голос звучит всё более знакомо и всё менее по-настоящему.

В четверг вечером пришло время первого занятия с профессором Немым.

Класс слушания был пуст и тёмен. В центре зала, на каменном полу, горела единственная свеча в простом глиняном подсвечнике. Профессор сидел напротив неё, скрестив ноги, и выглядел совсем не как учитель, а как усталый путник у костра.

— Садись, — тихо сказал он.

Мира села. Профессор не писал в воздухе, не делал знаков. Он просто смотрел на неё и молчал. Тишина в зале была густой, как кисель, но не давящей.

— Я не люблю говорить, — наконец произнёс он. — И ты уже догадалась почему.

— Вы боитесь, что Безмолвие услышит.

— Не совсем. — Он слегка улыбнулся одним уголком рта. — Я боюсь, что оно услышит слишком хорошо. Много лет назад я потерял… кое-что. Потерял голос, но не так, как Лёвка. Я потерял то, что говорит человек, когда не говорит ничего. И с тех пор слова даются мне тяжело. Я предпочитаю, чтобы они были написаны, а не сказаны.

— Почему вы мне это рассказываете?

— Потому что ты должна понять, с чем имеешь дело. — Он помолчал. — Тихий слух, Мира, это не просто умение слышать. Это умение быть одновременно в звуке и вне него. Слышать голос и понимать, чей он. Не поддаваться, когда он зовёт. Иначе…

— Иначе я не отличу маму от ловушки.

— Именно.

Он взял со стола небольшую медную чашу и поставил её между ними. Налил в неё воды из кувшина. Вода была тёмной, почти чёрной, как ночное небо.

— Это Зеркало эха, — пояснил он. — Если смотреть в него и слушать одновременно, оно покажет тебе звук, как картину. Смотри. Я скажу тебе три фразы. Одну правдивую, одну лживую, одну слишком хорошую, чтобы быть правдой. Ты должна определить, какая какая.

— Как?

— Слушай не слова, а то, что за ними.

Он наклонился над чашей и тихо произнёс:

— Я не боюсь Безмолвия.

По воде пошли круги. Они были неровные, рваные, с красноватыми прожилками.

— Я дам тебе всё, что ты хочешь.

Круги стали гладкими, ровными, золотистыми, почти красивыми.

— Я рад, что ты здесь.

На воде мелькнуло что-то мягкое, голубоватое, тёплое.

Мира долго смотрела на чашу. Потом подняла глаза.

— Первая ложь. Вы боитесь. Круги рваные. Вторая слишком хорошая, она слишком ровная, как будто кто-то выровнял её специально. А третья настоящая.

Профессор Немой слегка выпрямился. В его светлых глазах мелькнуло удивление.

— Верно. Ты поняла это с первого раза.

— Но я не поняла как, — призналась Мира. — Я просто… почувствовала.

— Это и есть тихий слух. — Он снова налил воды, и чаша успокоилась. — Запомни: правда никогда не бывает слишком гладкой. У неё всегда есть шероховатость, дыхание, неловкая пауза. А ложь старается быть красивой. Безмолвие красиво. Оно умеет подражать идеально. Поэтому первый признак опасности — слишком ровный голос.

Мира вспомнила стража в библиотеке и ровные, безупречные шаги.

— Профессор, — сказала она. — В библиотеке мы встретили… существо. Оно было похоже на человека, но не звучало.

— Знаю, — ответил он. — Фиалка рассказала. Это Пустой. Так их называют. Люди, у которых Безмолвие забрало всё звучащее и вселилось в оставшуюся оболочку. Они ходят, дышат, говорят чужими голосами, но внутри пусты.

— Они… служат Безмолвию?

— Скорее, являются его руками. — Профессор нахмурился. — Если один из них появился в закрытом отделе, значит, у Безмолвия есть глаза внутри школы. А это значит, что печать слабеет быстрее, чем мы предполагали.