Книга Корни стужи - читать онлайн бесплатно, автор Ольга Кальван
Корни стужи
Корни стужи
Оценить:

Рейтинг: 3

Корни стужи

Ольга Кальван

Корни стужи

Глава 1 Не отвечай



У женщины на фотографии не было лица.

Не выцвело, не размылось от сырости. Кто-то терпеливо соскоблил верхний слой бумаги, не задев ни воротника, ни тёмной косы на плече. На месте лица осталось белёсое пятно с мелкими задирками.

Я поправила лампу. Рядом с женщиной стоял мальчик лет пяти. Его рука лежала в её ладони, и тому, кто уродовал снимок, пришлось обвести ножом каждый детский палец.

У края стола завибрировал телефон.

- Ты ещё в мастерской? - спросила мама вместо приветствия.

- Уже заканчиваю.

Она помолчала.

- Ты это час назад писала.

Я взглянула на часы. Половина девятого. За окном отражались стеллажи, белая полоса потолочной лампы и моя фигура в рабочем халате. Всё остальное поглотил ноябрьский вечер.

- Привезли частный фонд. Просили посмотреть до утра.

- А больше никто у вас смотреть не умеет?

- Я сама согласилась.

- Знаю, Нин.

От этого тихого «знаю» стало неуютнее, чем от упрёка. Я взяла кружку, но чай давно остыл.

- Хорошо. Тогда завтра приеду после работы.

- Завтра ты собиралась с Аней в кино.

Точно. Билеты лежали в переписке уже неделю.

- Я успею.

- Лучше в воскресенье. Пирог испечём.

- Ладно. В воскресенье.

- И поешь что-нибудь настоящее. Кофе не считается.

На столе ждал деревянный ларец из того же фонда. В приёмной описи значились письма, домашние записи, фотографии и одна рукописная книга без начала. Всё пахло старым домом: пылью, сухой древесиной и едва заметно гарью.

Я убрала снимок в отдельную папку, сделала запись о повреждении и подложила под книгу опоры. Тёмный переплёт был моложе самого блока. Кто-то перешил его грубой льняной нитью, причём под задней крышкой оставил слишком толстую прокладку.

Вскрывать прокладку сейчас я не собиралась. Достаточно сделать снимки и отложить книгу до осмотра с коллегами.

Но когда я чуть приподняла заднюю крышку, из-под разошедшегося края показалась чёрная пластина. Подхватила её, чтобы не упала. Она свободно скользнула из-под прокладки.

Пластина оказалась тяжелее, чем я ожидала. На дерево не похоже. И на кость тоже, насколько я могла судить. Одна сторона обуглилась, другую покрывали неглубокие знаки. У самого края шли три косые зарубки, словно кто-то начал считать и передумал.

Я сняла находку на телефон. На фотографии знаки выглядели иначе. Увеличила изображение: там, где глаз видел только трещину, проступала тонкая строка.

Убрала телефон в карман халата и взяла маленький рабочий фонарь. Пластину держала в левой руке, светила правой, почти вдоль поверхности.

Проступили угловатые знаки. Я не знала ни одной буквы, но имя уже звучало в голове. Стоило задержать взгляд на строке, и я слышала его отчётливее.

- Ми... Микула, - произнесла я.

Под ладонью хрустнуло.

Я решила, что сломала пластину, и подняла её ближе к глазам. Но хруст повторился под ногами.

На сером линолеуме от ножки моего стула расходилась белая трещина.

Первым исчез звук вентиляции.

После ровного гула тишина на мгновение показалась неисправностью в собственных ушах. Потом погас свет.

Рабочий фонарь остался гореть. В его узком луче стол покрылся инеем.

Я отступила к двери и поскользнулась.

Не успела ни схватиться за стол, ни толком испугаться падения. Под каблуком что-то провалилось, ледяная вода обожгла щиколотку, и я рухнула на колени.

В снег.

Он набился в туфли, под ладони, за рукав халата. Фонарь выкатился из пальцев и осветил чёрные стебли у самой земли.

Я сидела неподвижно, смотрела на стебли и пыталась понять, почему на полу выросла трава. Потом подняла голову.

Надо мной были деревья. Высокие, голые, с налипшим на кору снегом. Между стволами тянулись серые полосы сумерек. Ничего больше. Ни стены, ни окна мастерской, ни стола с раскрытой книгой.

- Нет.

Я встала и потеряла туфлю. Нашла её у самой ноги, вытряхнула снег и натянула обратно. Пальцы плохо слушались. Всё это время я сжимала пластину, не замечая, как её край врезается в ладонь. Убрала находку в карман, подобрала фонарь и достала телефон.

Экран загорелся.

Сети не было. Я всё равно набрала экстренный номер, потом позвонила маме. Не дождавшись ответа, убрала телефон.

Я прошла несколько шагов и оглянулась. Цепочка моих следов начиналась у примятого сугроба. Вернулась, опустилась на колени, разгребла снег. Под ним были корни и мёрзлая земля. Я ощупывала её, пока пальцы не заболели, но ни края провала, ни знакомого линолеума не нашла.

Нужно искать людей. Если стоять и выяснять, как я сюда попала, объяснять потом будет некому.

Между деревьями обнаружилась дорога. В мокрых туфлях я добралась по ней до низкого столба. Его верхушку покрывала резьба, а в расщелине застрял пучок красных ниток. От них тянулась тонкая ледяная перемычка к соседней ветке.

Я пригнулась, чтобы не задеть.

Впереди показался свет.

Один жёлтый прямоугольник за стволами. Чуть ниже угадывалась крыша небольшого дома.

- Помогите! - крикнула я. - Здесь кто-нибудь есть?

В окне появилась женщина.

Она стояла спиной к свету, лица не разобрать. Я пошла быстрее и подняла руку с фонарём.

- Я заблудилась! Можно к вам?

Женщина наклонила голову.

- Ниночка?

Я остановилась.

Так мама говорила, когда не сразу понимала, кто звонит с незнакомого номера.

- Ты где была? Я тебя жду.

Ноги сами сделали ещё шаг. Потом я посмотрела вниз.

К дому не вела тропинка. Под окном лежал ровный снег. Может, к двери подходили с другой стороны? Я посветила вдоль стены, но угол скрывали деревья.

Женщина не открывала дверь.

- Нина, - позвала она уже отчётливее. - Иди ко мне.

Я набрала воздух, чтобы спросить, откуда она знает моё имя.

Чья-то рука зажала мне рот.

Я рванулась всем телом.

Фонарь выскользнул, свет ударил по деревьям. Меня прижали спиной к чужой груди и оттащили за ствол. Я ударила локтем, попала во что-то твёрдое, вцепилась ногтями в руку у своего лица.

Мужчина резко произнёс несколько слов.

Незнакомая речь. Низкий голос совсем рядом с ухом.

Я попыталась укусить его ладонь.

Он повернул меня так, что я снова увидела окно. Пальцы на моём рту ослабли, но другая рука удерживала поперёк груди.

Женщина стояла по-прежнему неподвижно.

Из оконного проёма высунулось что-то длинное. Я не сразу узнала руку. Пальцы обогнули раму снаружи и потянулись вниз, туда, куда не могли бы достать.

Слишком далеко.

Я перестала сопротивляться. Мужчина снова заговорил. Одна короткая фраза вдруг обрела смысл, будто я вспомнила её, а не услышала впервые.

Не отвечай.

Он почувствовал, что я затихла, и убрал ладонь с моего рта. Показал на себя, потом на дорогу за нами. Потянул за рукав, не дожидаясь согласия.

В окне что-то скребнуло.

- Ниночка, он тебе сделает больно.

Я знала этот голос. И мягкое обращение, и короткий вдох перед последним словом. Умом понимала, что мама не может стоять в том доме, но всё равно хотела повернуться.

Я зажала себе рот сама.

Незнакомец заметил это. Быстро кивнул и повёл меня прочь.

Мы двигались вдоль низких камней, едва выступавших из снега. Он шёл с внешней стороны дороги, между мной и домом. Позади раздался короткий треск.

Мужчина остановился. Резко притянул меня к себе за локоть и вытащил из кармана маленький свёрток. Движение левой руки далось ему неловко, пальцы не разогнулись до конца. Он выругался и передал свёрток в правую.

На тёмном шнуре висела узкая костяная пластинка. Он потянулся надеть её мне на шею. Я отшатнулась.

- Не надо.

Что-то опять хрустнуло за спиной.

Я позволила завязать узел.

Мужчина стянул плащ и набросил мне на плечи. Ткань была тяжёлая, жёсткая от морозного воздуха, но внутри ещё держалось тепло. Я вцепилась в края прежде, чем успела решить, хочу ли принимать что-то от вооружённого незнакомца.

Он поднял мой фонарь, повернул его светящейся стороной к себе и тут же отвёл от лица. Перехватил так, чтобы луч падал на дорогу. Потом посмотрел мне в глаза.

У брови белел шрам, на щетине таял снег. Он казался старше меня. Кожа над воротом покраснела от холода.

Живой. Я сделала ещё шаг следом за ним.

Дорога пошла в гору. Дышать стало трудно, а потом я поняла, что почти не чувствую ступней.

Незнакомец что-то спросил, замедляясь. Я покачала головой, хотя не знала, на какой вопрос отвечаю. Он указал вперёд, где между стволами мерцал другой свет. Несколько огней. Слышался собачий лай.

Я попробовала идти быстрее и споткнулась.

Мужчина подхватил меня и поднял на руки.

Мир качнулся, щекой я задела грубый ворот его одежды. Сердце под тканью билось часто, но ровно. Я попыталась дышать в тот же ритм.

- Поставьте.

Он посмотрел на меня и продолжил идти.

Из кармана халата выпал телефон. Мужчина присел, усадил меня на своё колено, поднял телефон со снега и вложил мне в ладонь. Не задержал взгляд на погасшем стекле, не попытался отнять.

Я спрятала телефон в карман, и он снова поднял меня.

У частокола нас встретил окрик. Над воротами шевельнулся огонь, осветил двух людей в шапках. У одного в руках было копьё, второй держал факел.

Тот, что стоял слева, поспешно отступил.

- Хальд!

Теперь я знала его имя.

Он ответил. Несколько резких слов, после которых за воротами загремел засов.

С перекладины свисала круглая деревянная пластина, окружённая красными нитями. На ней вырезали дерево. Корни сходились внизу, у маленькой фигуры с поднятыми руками.

Когда Хальд подошёл к перекладине, нити дрогнули.

Под моими пальцами нагрелся карман халата.

Резьба над воротами потемнела, словно дерево намокло. Один из стражников сказал что-то и поднял древко поперёк прохода.

Я не поняла ни слова.

Но поняла, что он смотрит на меня.

Глава 2 По ту сторону двери

Древко копья упёрлось Хальду в плечо.

Он остановился. Не отступил, не повысил голос. Стражник перехватил оружие, но убрать не решился.

Из-за ворот потянуло дымом . Я вцепилась в чужой ворот крепче.

Только бы не обратно.

Хальд указал подбородком на человека с факелом. Тот передал огонь товарищу и поспешно ушёл во двор. Второй продолжал говорить, поглядывая на деревянный круг.

В лесу я поняла предупреждение Хальда. Здесь опять не различала ни слова.

Хальд опустил меня на ноги, придерживая за плечо. Я тут же ухватилась за его рукав. Ступни упирались в снег, но я почти не чувствовала собственного веса.

Стражник поднёс факел ближе.

Он оказался совсем молодым. Нижняя губа была разбита. Он смотрел на меня с таким откровенным страхом, что я машинально оглянулась.

За спиной лежала пустая дорога.

Я подняла свободную ладонь.

- Я ничего вам не сделаю.

Он отдёрнул факел. Хальд отстранил его руку и повернулся ко мне. Показал на меня, потом коснулся собственной груди.

Я не поняла.

Он повторил жест.

- Хальд.

- Да, я слышала.

Он ждал.

- Нина, - сказала я наконец. - Меня зовут Нина.

Стражник вопросительно повторил моё имя.

Хальд кивнул и поднял руку к висевшему над нами знаку. Стражник тронул край деревянного круга, покачал головой. Резьба оставалась тёмной.

После короткого спора Хальд взял с пояса шнур и продел его в нижнее отверстие круга. Стражник указал на светлеющий край неба. Хальд кивнул ещё раз. Что бы они ни решили, решение явно было временным.

Деревянный круг тихо щёлкнул. Свободная петля на новом шнуре съехала вниз и затянулась сама. Резьба при этом не изменилась.

Я отшатнулась, но Хальд удержал меня. Стражник убрал копьё.

Из двора уже шла женщина с фонарём. В тёмном платке, поверх платья стёганый жилет. Увидела мои ноги и отвела руку с факелом в сторону, разглядывая меня в свете своего фонаря.

Потом взяла меня за запястье.

Её ладонь оказалась сухой и тёплой. Я едва не заплакала от этого простого прикосновения.

Женщина заглянула мне в лицо, потрогала щёку и показала на дом у внутренней стены. Хальд начал что-то объяснять. Она выслушала, затем ещё раз указала на дом - уже настойчивее.

В этот раз, когда он поднял меня, я не стала возражать.

Мы прошли через двор. Под ногами хрустел снег, из конюшни доносилось фырканье. Собака на цепи встала, потянула носом воздух и снова легла на доски.

В доме пахло влажной шерстью, сушёной травой и чем-то мясным. У печи стояли лавка и стол, под стеной сушилась обувь. Свет давали две масляные лампы.

Хальд усадил меня на широкое сиденье с деревянной спинкой. Женщина поставила фонарь на стол, присела передо мной и потянулась к туфле.

Я отдёрнула ногу и зашипела от боли.

Женщина сразу убрала руку. Сказала что-то негромко, показала на свою обувь, на мои ноги. Подождала.

Я кивнула.

Туфля снялась с неприятным влажным звуком. За ней потянулся чулок. На пятке расплылось красное пятно, там, где кожа стёрлась ещё в дороге.

Я уставилась на синеватые ногти.

- Это пройдёт?

Женщина накрыла стопы сухой тканью и что-то произнесла, глядя мне в глаза.

Одно слово показалось знакомым: тихо. Или спокойно. Я кивнула.

Я наклонилась к ногам, и плащ сполз на пол. Хальд стоял у двери. Я потянула вниз подол.

Женщина проследила за моим взглядом и показала Хальду на дверь. Он нахмурился, но вышел. На пороге задержался, положил на край стола мой фонарь и закрыл за собой дверь.

Женщина коснулась своей груди.

- Сольвейг.

- Нина.

Она повторила имя без удивления.

Сольвейг сняла с меня костяную подвеску, положила на стол и достала широкую рубаху, мягкую и местами протёртую. Пока она отвернулась, я вытряхнула из карманов халата пластину, телефон, карандаш и ключи. Связка звякнула, и от знакомого звука сжало горло.

Когда мокрый ворот блузки отлип от спины, меня затрясло сильнее. Я не могла попасть рукой в рукав. Сольвейг помогла, затянула завязки и обернула меня одеялом. Подвеску вернула; я надела её поверх рубахи, а остальные вещи сложила в полотняный мешочек, который она дала.

Пока Сольвейг занималась моими ногами, в печи осели дрова. Она успела развесить мокрую одежду, сменить воду в тазу и подлить масло в лампу. Дрожь понемногу унялась. Мне дали чашку тёплого питья.

Я выпила слишком быстро, закашлялась. Сольвейг покачала головой, но чашку не отняла.

Мне хотелось, чтобы она продолжала делать что-нибудь обычное: поправлять ткань, убирать мокрые вещи, проверять сушилку. Пока она двигалась по комнате, происходящее можно было выдержать.

Я достала телефон.

Девять процентов.

На заставке мы с мамой стояли у моря. Ветер раздул ей воротник, она смеялась, держась за мою руку. Я сама поставила этот снимок, потому что на нём она впервые после болезни не выглядела уставшей.

Сольвейг увидела светящийся экран и замерла. Перевела взгляд на лежавший у двери фонарь, потом снова на телефон, но расспрашивать не стала.

- Мама, - сказала я, ткнув в фотографию.

Женщина осторожно наклонилась. Не дотронулась до стекла.

Я открыла вызовы и опять нажала на знакомую строку.

Ничего.

Поднесла телефон к окну. Там темнели двор и стена. Выше стены не было видно ни одного огня.

Я вдруг вспомнила, что в мастерской так и осталась раскрытая книга. Эта мысль была настолько нелепой, что я зажала рот, не понимая, смеюсь или сейчас начну кричать.

Сольвейг села рядом. Подвинула чашку, когда я смогла убрать ладонь от лица.

Я сжала телефон обеими руками.

- Я не знаю, где я.

Она слушала.

- У меня мама дома. Она будет звонить, а я не отвечу.

Сольвейг спросила что-то, медленно разделяя слова. Я поняла только своё имя.

Покачала головой.

Она вздохнула и придвинула стул к печи.

Сольвейг принесла миску бульона. Я уже могла держать ложку, хотя пальцы всё ещё ныли. Когда миска наполовину опустела, в дверь постучал Хальд.

Сольвейг впустила его, подвинула лампу ближе ко мне и показала на лавку по другую сторону стола. Хальд сел.

Он что-то спросил. Я узнала своё имя и ещё одно слово. Дорога.

Он повторил последнее слово и показал в сторону ворот.

- Да, - ответила я. - На дороге. Но до этого я была на работе.

Хальд смотрел внимательно, без понимания.

Я отодвинула миску и взяла лежавший у дощечки кусочек угля. Перевернула дощечку чистой стороной. Нарисовала стол, лампу, себя на стуле. Получилось плохо: лампа напоминала виселицу.

Я зачеркнула её и показала на фонарь.

- Свет. Книга.

Потом нарисовала прямоугольник переплёта и провела от него линию к неровным деревьям.

Хальд поднёс дощечку к свету, потом положил её между нами. Сольвейг задала вопрос, показывая на деревья. Он ответил коротко и повернулся ко мне.

Я достала пластину из-под одеяла.

Он поднялся.

Резко, задев коленом стол. Ложка соскользнула с края миски.

Я прижала находку к себе.

Хальд остановился. Посмотрел на мои руки, затем на меня.

Сольвейг произнесла его имя.

Он медленно сел обратно и положил правую ладонь на стол. Левую держал у бедра, пальцы были согнуты.

- Вы знаете, что это, - сказала я.

Он протянул руку ладонью вверх.

Я покачала головой.

Несколько мгновений мы смотрели друг на друга. В печи треснуло полено.

Я понимала, что удержать пластину силой не смогу. Что сейчас даже до улицы не доберусь. Но отдать единственную вещь, которая связывала мастерскую и этот дом, было всё равно что самой согласиться: обратно дороги нет.

Хальд убрал руку.

Я положила пластину на стол между нами, не выпуская из пальцев. Подвинула ближе к лампе.

Смотреть можно.

Он наклонился и повернул лампу так, чтобы рассмотреть обугленный край. Увидел что-то на сколе, замер. Левую руку сжал в кулак.

Потом оттянул ворот, будто ткань мешала дышать. У ключицы проступала тёмная ветвящаяся линия, уходившая под рубаху. Хальд быстро закрыл её и указал сначала на пластину, затем на нарисованную книгу.

Я коснулась нарисованной книги.

- Там. Была внутри.

Он провёл ладонью по лицу.

Сольвейг задала ещё один вопрос. На этот раз он не ответил вовсе.

Мне нужно было узнать, что он разглядел. Но как спросить? Я не знала слов. А эти двое понимали друг друга и всё равно молчали.

Я спрятала пластину под одеяло.

Хальд не стал мешать. Встал, сказал что-то Сольвейг и ушёл. Перед тем как дверь закрылась, я увидела, как он прижал левую руку к груди.

В маленькую комнату через коридор я дошла, опираясь на плечо Сольвейг и прижимая к себе мешочек. Каждый шаг отзывался жжением в стопах.

В комнате стояли узкая кровать, сундук и табурет. Кирпичный бок печи выступал из стены, общей с коридором. На подоконнике лежал забытый сухарь.

Сольвейг помогла мне сесть. Когда я устроилась, принесла из большой комнаты мои вещи; влажную одежду оставила досыхать у тёплой стены. Указала на кувшин с водой. На горшок под кроватью. На одеяло.

Здесь перевод не требовался.

Я поймала её руку, когда она направилась к двери.

- Спасибо.

Она улыбнулась краешком рта и вышла.

Я сидела, слушая шаги и скрип досок. В соседней комнате кашлянули, звякнула посуда.

На экране телефона оставалось восемь процентов. Время по-прежнему шло. Мама, наверное, уже прислала сообщение, поела ли я.

Я открыла камеру и сфотографировала комнату. Кровать. Печь. Дверь.

Если выберусь, мне всё равно никто не поверит.

У двери остановились шаги.

Я подняла голову.

По ту сторону двери скрежетнуло железо.

Я подождала, пока шаги удалятся, потом встала. Пол был тёплым возле печной стены и ледяным дальше. Держась за сундук, я дошла до двери и нажала на ручку.

Ручка повернулась. Дверь не сдвинулась.

Я потянула сильнее, забыв про ноги.

Снаружи сухо стукнул засов.

Глава 3 Откройте

Я дёрнула ручку ещё раз.

Дверь стукнула о засов. За ней никто не ответил.

- Сольвейг!

Я постучала ладонью, потом кулаком. В коридоре заскрипели доски. Человек остановился совсем близко, сказал несколько слов и остался на месте.

- Откройте.

Он ответил громче, словно я плохо слышала.

Я навалилась плечом на дверь. Ступня скользнула по полу, и боль поднялась от пятки до колена. Я вскрикнула, ухватившись за ручку обеими руками.

За дверью замолчали. Потом скрежетнуло железо.

Я отступила, едва удержавшись на ногах.

В проёме стоял незнакомый мужчина с лампой. Короткая борода, расстёгнутый ворот. Он наклонился к моим ступням и крикнул в коридор.

Сольвейг пришла почти сразу. На плече у неё висело полотенце.

Я указала на железную скобу снаружи.

- Зачем?

Она нахмурилась, выслушала мужчину и отодвинула его от прохода. Я держалась за ручку.

- Не закрывайте меня.

Сольвейг потянулась к моему запястью. Я убрала руку, и она остановилась.

Я притворила дверь, оставив щель, попыталась дотянуться до наружного засова. Пальцы едва задели скобу. Пришлось снова распахнуть створку.

Сольвейг посмотрела на железо, затем на меня. Обернулась к мужчине и произнесла короткую фразу. Он возразил, указав в сторону двора.

Она придвинула табурет к порогу и села. Постучала ладонью по своему колену, потом указала на меня.

Мужчина помедлил. Кивнул ей и ушёл.

Сольвейг осталась между мной и выходом. На кровать я возвращаться не хотела, и она подала мне одеяло. Я опустилась на сундук.

На ткани у пятки проступила красная точка. Сольвейг заметила, принесла чистую повязку и присела рядом. В этот раз я позволила ей коснуться ноги.

Дальше по коридору была наружная дверь. А за ней снег, чужая дорога и окно, в котором меня ждали маминым голосом.

Я закрыла лицо ладонями.

Сольвейг не пыталась их убрать.

Когда я наконец добралась до кровати, за окном уже серел двор. У ворот начинался день. Я всё ещё не могла поверить, что покинула мастерскую.

Мешочек с вещами я сунула под подушку. Поправила шнур костяной подвески, чтобы не тянул шею, и легла на бок.

Спала урывками. Просыпалась от шагов и стука посуды. Сольвейг приносила питьё, помогала сесть. Однажды за окном было совсем светло. Потом свет стал желтоватым и ушёл со стены.

К вечеру я осилила миску супа и снова легла.

Сольвейг устроилась в коридоре на стуле с высокой спинкой. Возле её ног стояла корзинка с работой. Дверь оставалась приоткрытой.

Ночью меня разбудил собственный всхлип.

Я потянулась к стене справа от кровати, нащупывая выключатель.

Пальцы встретили шершавое дерево.

В коридоре горела лампа. Сольвейг сидела, опустив подбородок на грудь, с тканью на коленях.

Я отвернулась к стене и прикусила край одеяла, чтобы её не разбудить.

Утром на окне обнаружился лёд.

Не сплошной: мутная полоса вдоль нижнего края. Выше серел двор. Мужчина в короткой куртке нёс охапку поленьев, прижимая подбородком верхнее. Одно выпало. Он остановился, посмотрел на него и носком сапога отодвинул к стене.

Его досада была понятна без слов.

От этого почему-то стало легче.

Сольвейг принесла чулки и мягкие туфли без задников. Обувь поставила у кровати, чулки положила на одеяло. Когда я попыталась встать, она нахмурилась, но помогла одеться и подставила локоть.

До стола в большой комнате я добралась сама. На нём лежали мой халат, высохшая блузка и юбка. Сольвейг вычистила с подола приставшие стебли. Туфли стояли у печи, жалкие, с белёсыми разводами по коже.

На работе я оставила сменные ботинки под столом.

Я села и провела ладонью по сухому рукаву халата. В манжете торчал обрывок бумажной закладки. Я вытащила его и расправила ногтем.

Сольвейг поставила передо мной кашу. Налила из кувшина и коснулась края чашки.

- Вода.

Я повторила. Она произнесла слово ещё раз, медленнее, и дождалась, пока я попробую снова. За водой последовали чашка и хлеб. На дверь я указывала несколько раз, пока не запомнила, как её называют.

Иногда среди чужой фразы проступало слово, которое я будто уже слышала раньше. Но стоило Сольвейг заговорить быстрее, и смысл пропадал.

Я достала телефон.

Семь процентов.

На экране стояла земная дата. Там тоже прошёл день. Я попыталась представить мастерскую утром: коллегу у моего стола, раскрытую книгу, оставшуюся кружку. Мама могла позвонить на работу. Наверняка уже позвонила.

Я открыла сообщения и написала: «Я жива. Со мной сейчас всё нормально. Я пытаюсь вернуться».

Посмотрела на вторую фразу. Стёрла её.