«Я жива. Не знаю, где я. Пытаюсь вернуться».
Нажала отправку.
Сообщение не ушло. Я подняла телефон к окну и подержала, хотя уже знала, что это не поможет.
Сольвейг тихо произнесла моё имя.
Я опустила руку. Включила режим полёта, потом выключила телефон совсем. Пока экран гас, мне хотелось немедленно нажать кнопку снова. Вдруг именно сейчас появится связь. Вдруг мама уже звонит.
Я спрятала телефон в мешочек и затянула завязки.
Сольвейг подвинула кашу ближе.
На четвёртой ложке я заплакала. Она принесла чистую тряпицу. Я вытерла лицо и продолжила есть, потому что больше делать было нечего.
Хальд пришёл, когда она убирала посуду.
Он задержался на пороге. Он взял у двери мой фонарь. Поставил его передо мной и повернулся к Сольвейг.
Она заговорила сразу. Он выслушал, посмотрел в коридор, затем на меня.
Я отодвинула миску и изобразила, как двигаю засов.
- Это вы приказали?
Он перевёл взгляд на Сольвейг. Та коротко пояснила.
Хальд кивнул мне.
Я показала на дверь, сцепила пальцы у запястья. Он ответил резко, указывая за окно. Я узнала слово «дорога». Потом он коснулся пальцем края стола и провёл черту поперёк ладони, словно преграждал проход.
- Я знаю, что там. Вы сами меня оттуда принесли.
Он двинулся к столу. Я невольно отодвинулась вместе со скамьёй.
Хальд остановился.
Сольвейг поставила миску. Взяла со стола дощечку с моими вчерашними рисунками и повернула чистым краем ко мне.
Я нарисовала дверь. Рядом себя. Поперечную черту снаружи перечеркнула и провела такую же внутри.
- Вот так.
Хальд наклонился. Коснулся внутренней черты, потом указал на меня.
Я кивнула.
Он понял. И покачал головой.
Я положила ладонь на рисунок.
Хальд заговорил с Сольвейг. Несколько раз повторил одно слово, которого я не знала. Она ответила, указав на мой мешочек. Он перебил её. Сольвейг не замолчала, и несколько мгновений они говорили одновременно.
Я сидела между ними, придерживая дощечку, чтобы он не забрал её со стола.
Наконец Хальд повернулся ко мне. Постучал пальцем по нарисованной двери, затем по наружной черте.
Я снова перечеркнула её. Уголь сломался.
Он посмотрел на обломок у меня в пальцах и отступил от стола.
Сольвейг сказала ещё несколько слов. Хальд выдохнул через нос, коротко ответил и пошёл в коридор. Я попыталась подняться следом, но лекарка придержала меня за плечо.
- Ждать, - произнесла она медленно.
Или что-то близкое по смыслу. В этот раз я осталась сидеть.
Хальд осматривал раму моей двери. Проверил дерево большим пальцем, нагнулся к нижней петле. Левую руку почти не использовал. Когда попытался подхватить ею край скобы, пальцы не разогнулись как следует. Он перенёс руку на пояс и позвал кого-то со двора.
Через некоторое время пришёл мастер с инструментами.
Сольвейг помогла мне вернуться в комнату. Повязка у пятки осталась чистой. Я устроилась на кровати, а дощечку положила на сундук.
Мастер снял наружный засов. Под ним осталось светлое пятно и два отверстия. Примерил железо с другой стороны, покачал головой и достал из сумки более короткую полосу.
Хальд наклонился к раме рядом с ним. Он оказался так близко, что я разглядела щетину у шрама. От влажной шерсти пахло дымом. Я вспомнила, как прижималась щекой к его вороту на дороге, и потянула одеяло выше.
Он не посмотрел на меня. Выпрямился, выслушал мастера и ушёл.
Железо скрежетало по дереву. Сольвейг держала лампу, пока мастер крепил засов и ответную скобу. Он подточил край и несколько раз сдвинул полосу. На пол сыпалась стружка.
Когда он начал собирать инструмент, я подняла руку.
- Подождите.
Он остановился.
Я дошла до двери, закрыла её и задвинула засов. Теперь он двигался легко, только в конце потребовалось надавить сильнее.
Снаружи мастер потянул ручку.
Дверь осталась на месте.
Я подержала ладонь на железе, затем отодвинула его и открыла.
Мужчина улыбнулся, собрал снятые скобы и ушёл. В коридоре пропустил Хальда.
Тот остановился на пороге. В руке у него был небольшой плотный чехол. Он положил его на сундук и указал на мой мешочек.
Для пластины?
Я достала её, но отдавать не стала.
Хальд коснулся обугленного края, не пытаясь вытянуть находку из моих пальцев. Поднёс к глазам два пальца, потом указал на большую комнату, где стоял стол.
- Посмотреть? - спросила я.
Он повторил жест.
Я взяла дощечку с сундука и дорисовала у стола три неровные фигурки. Коснулась себя, его, Сольвейг. Потом нарисованной пластины в середине стола. Свою ладонь от неё не убрала.
Хальд нахмурился, но кивнул. Я ещё раз указала на Сольвейг.
Она ответила раньше него. Подвинула чехол ко мне, а Хальду сказала что-то, указывая на кровать. Он возразил уже тише. Она коснулась моей повязки.
Мне тоже хотелось лечь. Я вернула пластину в мешочек.
Хальд ещё немного постоял в дверях, затем вышел. Без неё.
Я взяла оставленный чехол. Внутри был второй слой ткани, мягкий, без грубого шва. Пластина вошла почти целиком, верх прикрывался клапаном. В таком её край не прорвал бы тонкое полотно мешочка.
Сольвейг помогла мне устроить ноги на постели и подобрала с пола щепку. Я коснулась её рукава.
- Спасибо.
Она произнесла это на своём языке. Я повторила вслед за ней. Со второго раза получилось лучше.
Когда она вышла, я закрыла дверь.
За стеной заговорил Хальд. Я узнала его голос и замерла у ручки, прислушиваясь к шагам. Они прошли дальше.
Я сдвинула засов и вернулась к кровати. Телефон и пластину положила под подушку, фонарь оставила на табурете.
Если Хальд захочет войти, ему придётся постучать.
Глава 4 Не ваша вещь
К шестому утру на заставе я научилась различать шаги в коридоре.
Сольвейг слегка шаркала правой ногой. Мальчишка, который носил воду, пробегал мимо моей двери и возвращался на её окрик. Хальд шёл ровно и останавливался прежде, чем постучать.
За эти дни он приходил посмотреть на пластину. Мы сидели втроём за столом. Он повернул её к окну, провёл ногтем возле трёх зарубок и замолчал. Вернул, когда я протянула руку.
Слова понемногу отделялись друг от друга. Я могла попросить воды, объяснить, где болит. Сольвейг рисовала людей, называла: мать, отец, муж, жена. Я повторяла, тыкала в рисунки, ошибалась. Иногда понимала больше, чем ожидала, а потом терялась в простейшем ответе.
До большой комнаты я ходила сама, но у порога ждала, пока стихнет жжение в пятке.
В то утро Сольвейг дала мне поношенное шерстяное платье. Стянула пояс и задержала ладонь на костяной подвеске.
- Что?
Она отпустила шнур. Не ответила.
Незнакомец вошёл, когда я уже сидела за столом. Невысокий, с обветренным лицом. Он отогрел руки у печи, снял сумку и достал свёрток. За ним появились перо, чернильница, узкий футляр.
Писец, наверное.
Хальд вошёл через минуту, коротко поздоровался и остался стоять. Незнакомец развернул лист, разгладил его ладонью и посмотрел на меня. На лицо, ворот, руки. Будто проверял, совпадает ли доставленное с тем, что ему обещали.
Я спрятала ладони под стол.
В его речи мелькнуло моё имя. Потом слово, смысл которого Сольвейг объясняла накануне: меня нет в здешних списках. Внесписочная.
- Медленно, - попросила я.
Он продолжил почти с той же скоростью.
Сольвейг перебила его, отодвинула чашку от бумаг. Указала на меня, на дверь, произнесла незнакомое название.
Я повторила, как услышала:
- Немой Порог?
Она кивнула. Зачем-то сложила руки перед грудью. Я не поняла и посмотрела на Хальда.
- Нет, - сказал он.
Это слово я знала хорошо.
Мужчина за столом перестал улыбаться. Заговорил с ним. Я различила «ворота», «знак» и «живая». Последнее слово за последние дни повторяли слишком часто, глядя на меня.
- Я живая.
Хальд поднял ладонь.
Я замолчала, решив, что мешаю.
Но смотрел он не на меня.
Сольвейг села рядом.
Она не знала моего языка. Когда я не понимала, ей приходилось искать другие слова на своём. Заметив, что я киваю от усталости, останавливалась и просила показать, что я поняла.
Сначала я решила, что меня хотят отвезти к другому лекарю.
- Больная? - спросила, указав на ноги.
Сольвейг покачала головой. Произнесла «живая», потом «мёртвая», вопросительно подняла брови. Указала на лист, на меня и в сторону ворот.
Они всё ещё не решили. Здесь я пила воду, спала, ела кашу, а где-то собирались проверить, можно ли считать меня живым человеком.
- Я туда не хочу.
Фразу пришлось собирать по кускам. Сольвейг поправила последнее слово. Мужчина с пером ответил Хальду.
Я наклонилась вперёд.
- Мне.
Он повернулся. Указал на меня, затем на Хальда и задал короткий вопрос. Сольвейг повторила его, заменив непонятное слово знакомым: «Кто отвечает?»
Хальд положил ладонь на стол.
- Я.
Посетитель придвинул к нему лист и постучал по пустому месту внизу. Потом сказал что-то резко. Хальд не отвёл глаз.
Может быть, напоминал, за что тот собирается подписаться.
Новое слово было длинным. Сольвейг повторила его несколько раз. Порука.
Я остаюсь здесь. Хальд отвечает за меня. За ворота одной нельзя. Это я проверила: указала на дверь, на себя, спросила, можно ли идти. Оба ответили «нет».
А если вместе с Сольвейг?
Хальд начал объяснять. Я потеряла середину. Лекарка перебила его, произнесла своё имя. Он ответил короче и кивнул.
Писец, как я мысленно его называла, подвинул ко мне второй лист.
- Имя.
Я не взяла перо.
- Сколько дней?
Знакомого числа в ответе не услышала. Сольвейг объясняла, но я уловила только «решат». Снова спросила: десять? Двадцать?
Она развела руками.
Я отодвинула бумагу.
Хальд резко произнёс моё имя. В следующей фразе мелькнули «дорога» и «мёртвые».
- Я не прошу туда.
Он не понял. Я указала на пол, затем на лист.
- Здесь. Сколько дней?
Писец потянулся к первому свёртку. Я испугалась, что разговор окончен.
Хальд прижал свёрток к столу.
Под мышками мокла рубаха. Если велят одеваться, что я сделаю? Запрусь? Сколько выдержит засов?
Я чуть не потянулась за пером.
Вместо этого взяла дощечку и нарисовала тридцать черт. Счёт мы со Сольвейг учили на фасолинах. Три ряда по десять она поняла сразу.
- Дни, - сказала я. - Потом снова говорить.
Хальд нахмурился. Сольвейг задала ему вопрос. Писец перебил обоих, указал на лист, потом на Хальда. Тот ответил громче.
Я ждала.
Закрыла ладонью последние черты, повторила моё «снова говорить». Потом убрала ладонь и коснулась последней отметки.
- Ты скажешь: нет?
Я кивнула.
Она указала на дверь. Я схватила её за рукав.
- Сразу?
Сольвейг покачала головой. Нарисовала рядом ещё десять черт. Долго объясняла, возвращаясь к одному слову: другой. Другой человек, который согласится отвечать за меня.
Я указала на Хальда, перечеркнула пальцем пространство перед ним. А если он сам скажет «нет» раньше?
Сольвейг обвела те же десять отметок. Придвинула ко мне хлеб, потом коснулась своего кошелька и показала на дорогу.
Я не была уверена, что поняла последнее. Ещё раз спросила про хлеб. Про деньги. Она ответила медленно и утвердительно на оба вопроса.
Десять дней после отказа. Его или моего. Не выставят немедленно. Можно искать другого.
- Кого?
Сольвейг коснулась своей груди.
Хальд резко отодвинулся от стола.
Он заговорил с ней, почти не делая пауз. Сольвейг ответила. Я узнала «сейчас» и своё имя.
Потом она повернулась ко мне:
- Сейчас Хальд. Потом можно другой.
Хальд сказал что-то коротко. Я подождала, пока он посмотрит на меня.
- Сольвейг? Можно?
Он молчал. У писца скрипнула лавка.
Потом кивнул.
Хотелось верить, что после подписи он не сможет передумать. Я заставила себя не торопиться.
Дальше Сольвейг читала по несколько слов и объясняла. Не всё понимала, но могла переспросить.
Отдельная комната? Моя дверь, мой засов?
Перо не коснулось бумаги. Я повторила движение засова и подвинула лист обратно. Писец вздохнул, посмотрел на Хальда. Тот сказал несколько слов, и появилась новая строка.
Потом Сольвейг произнесла «жена» и покачала головой. Указала на Хальда, на меня.
- Не жена, - повторила я.
Он подтвердил.
Я показала в сторону своей комнаты, потом на него. Сольвейг нахмурилась, переспросила. Пришлось сказать «спать» и опять указать на него.
- Не должна, - ответила она.
И ещё: работа. Я перебирала знакомые слова, не умея спросить, придётся ли всю жизнь отрабатывать еду. Сольвейг положила хлеб возле моей руки. Забрала обратно. Снова положила, произнесла «долг» и покачала головой.
Хальд достал монету. Я не сразу поняла, что он предлагает.
- Работа? - спросила.
Он указал на дорожную тетрадь писца.
Я коснулась обложки, дождалась кивка владельца и приподняла крышку, поддерживая блок ладонью. Нитка натянута ровно, угол укреплён кожей. Хорошая работа.
- Старые книги, - сказала я. - Могу смотреть. Помочь.
Хальд задал вопрос о знаках.
- Читать? Нет. Пока нет.
Сольвейг объяснила: принесут старую книгу. Я покажу, что умею. За эту работу дадут монету.
Я подняла её, положила в свою ладонь.
- Мне? Не тебе?
Хальд посмотрел на монету, потом на меня.
- Тебе.
Я вернула её на стол. Ещё не заработала.
Остальное далось труднее. Когда я сказала «домой», Сольвейг переспросила и коснулась мешочка с пластиной. Я кивнула. Обещания вернуть меня я не услышала. Разобрала только «искать».
- Мне говорить, - попросила я.
Он повторил эти два слова и согласился.
С пластиной я показала на лист, затем на руку писца. Сольвейг не поняла. Я достала свой карандаш и предложила ему. Когда он взял, нарисовала карандаш на чистом клочке и протянула бумагу.
Он хмыкнул. Написал несколько знаков, произнёс своё имя, указал на себя. Добавил строку.
- Вернуть сегодня? - спросила я, потянувшись к карандашу.
Он кивнул, вернул. Я отдала клочок и коснулась мешочка с пластиной.
- Так.
Сольвейг указала на новую строку в договоре. Прочитать её я не могла, но хотя бы показала, чего хочу: вещь не уходит из моих рук просто потому, что кто-то протянул ладонь.
Перед подписанием я вернулась к первому свёртку.
- Придут. Меня туда. Ты отдашь?
Хальд ответил, но я не разобрала. Повторила, указав на него, на дверь.
Сольвейг назвала себя, потом несколько незнакомых имён. Сказала «люди», «слушать». Я посмотрела на Хальда.
- Сначала она? Люди? Я говорить?
Он кивнул. Сольвейг остановила его, положила пальцы на лист. Писец перечитал несколько строк. После спора он дописал ещё строку.
Я не знала, достаточно ли этого. Но Сольвейг слышала обещание. Я могла позвать её.
Писец переписал всё на два листа. Лекарка читала их вслух, останавливалась на одних и тех же местах. Я узнавала несколько слов. Остальное приходилось доверять ей.
Я попросила показать, где моё имя.
- Нина Ветрова.
Фамилию он повторил неверно. Я поправила. На обоих листах появилась короткая запись.
Хальд подписался первым и положил перо передо мной.
Я ещё раз указала на тридцать черт. На десять рядом. Сольвейг повторила объяснение. Хальд не перебивал.
Тогда я написала своё имя по-русски.
Перо зацепилось за волокно. У последней буквы расползлась чёрная капля.
Ничего не вспыхнуло. Нить не затянулась у меня на запястье.
Сольвейг расписалась следом. Писец добавил свой знак на обоих листах и прижал к каждому маленькую печать. Один оставил мне.
Я подняла его за края. Хальд поставил рядом чашку, но я не взяла её: чернила ещё блестели.
Не всё написанное я понимала. И не знала, сумею ли заставить их выполнить обещанное.
Когда писец потянулся убрать бумаги в сумку, я придержала свой лист. Он отпустил угол.
Этот экземпляр оставался у меня.
Глава 5 Цена листа
Книгу принесли, пока я завтракала. Она лежала на доске, завёрнутая в ткань, и пахла сырым подвалом.
Я потянулась развязать тесёмку.
- Сначала еда, - сказала Сольвейг.
В моей миске ещё оставалась каша. Я послушно взяла ложку. Лекарка задержалась у стола, подворачивая правый рукав: нижняя рубаха выбилась из-под шерстяного платья и мешала ей. На манжете темнела свежая мокрая полоса. Поверх платья был стёганый жилет с мелкой заплатой возле застёжки. Я раньше замечала только её руки.
Она опёрлась ладонью на стол и на мгновение закрыла глаза.
- Я сама, - сказала я, показав на посуду.
Она проследила за моим взглядом, пожала плечами и ушла. За дверью её уже кто-то звал.
За столом я осталась не одна. Мужчина, принёсший книгу, сидел напротив, положив на колени шапку. Один её край был подшит светлой нитью. Он всё время проводил по шву большим пальцем.
- Смотреть? - спросила я, указав на свёрток.
Он кивнул.
Я доела кашу, убрала посуду, вымыла руки. Вытерла стол и постелила чистую ткань. Подложила опору под крышку, чтобы не заставлять переплёт раскрываться шире, чем он мог.
Мужчина перестал тереть шапку.
Сначала я просто листала. Не пыталась угадать смысл незнакомых строк. Смотрела на края, сгибы, расположение ниток. Бумага местами стала мягкой и пушилась, но под пальцами ещё держалась. Несколько листов приклеились друг к другу у нижнего угла. Я не стала их разнимать.
- Вода была? - спросила.
Мужчина заговорил быстро. Я подняла ладонь.
Он начал заново. Указал вниз, произнёс слово, которого я не знала, потом изобразил ладонью поднимающуюся воду.
Затопило хранилище? Погреб? По крайней мере, запах объяснялся.
Хальд пришёл, когда я рассматривала середину блока.
Снял короткую тёмную накидку и повесил на колышек у двери. Под ней оказался синий кафтан, почти чёрный в тени. Одна пола перекрывала другую наискось. Когда он наклонился положить перчатки, у разреза мелькнула винно-бурая ткань.
Мужчина с шапкой встал.
Хальд жестом велел ему сесть, затем посмотрел на мой стол. Перчатки убрал на подоконник.
- Читать не могу, - предупредила я.
Он кивнул, коснулся края книги и произнёс два слова. Первое я знала: дорога. Второе пришлось переспросить.
Мужчина напротив вытащил из-за пазухи маленькую записную книжку, открыл и прочёл несколько строк. Потом указал на толстую книгу.
Я поняла лишь, что записи как-то связаны. Для начала этого хватало.
В середине переплёта один сгиб уходил в корешок глубже соседних. Я вернулась на несколько листов назад и подвинула тканевую опору.
Здесь книгу уже разбирали.
Я показала Хальду пустые отверстия возле шва. В них остались короткие тёмные волокна. Новая нить проходила рядом, пробивая бумагу заново.
- Чинили, - сказала я.
Он ответил незнакомым словом. Мужчина с шапкой кивнул и принялся объяснять, указывая то на середину книги, то на её конец.
Я поняла: да, чинили. Это не было открытием.
Пришлось прикусить язык. Мне уже хотелось сказать, что кто-то вмешивался, хотя сам по себе второй шов ничего плохого не означал. Старые книги ремонтируют. Иногда не слишком удачно.
Я достала свой карандаш и попросила бумаги. Мне дали обрезок с исписанной оборотной стороной. Нарисовала схему сгибов, отметила пустые отверстия. На двух соседних листах они совпадали, на третьем начинались выше.
Потом заметила маленький знак у верхнего края.
На следующем листе знак выглядел почти так же, только с двумя короткими ножками вместо одной. Ещё дальше повторялся первый.
Номера?
Я показала Хальду знаки и на своей схеме обвела лист, который, как мне казалось, следовало поставить раньше.
- Нет, - сказал мужчина напротив.
Я остановилась.
Он повторил громче. Хальд задал вопрос, и они обменялись несколькими фразами.
Мне стало неприятно жарко. Я убрала руку с книги.
- Что это? - спросила, указав карандашом на знак.
Мужчина назвал слово. Я не узнала.
Он открыл записную книжку, нашёл похожий знак и нарисовал рядом маленький мешок. Я всё ещё не понимала. Тогда Хальд встал, подошёл к полке и принёс солонку.
Соль. Мешок соли?
Мужчина выписал один и тот же знак рядом с разными числами, показал на мешок. Значит, он относился к грузу, а не к порядку страниц. Точный смысл я так и не уловила. Но своей ошибкой успела смутить всех троих.
- Не знаю ваши знаки, - сказала я наконец.
Слова прозвучали резче, чем следовало. Будто виноват был человек, который меня поправил.
Он отвёл взгляд.
Я выдохнула и коснулась края его записной книжки.
- Спасибо. Ещё покажете?
Он посмотрел на Хальда, потом на меня и кивнул.
Мы начали снова.
Теперь он отмечал пальцем начало каждой записи и называл числа. Я оставила попытки читать. Следила за тем, что могла проверить без него.
У сгиба обнаружилось бледное чернильное пятно. Знак отпечатался зеркально; на странице напротив похожего не было.
Я попросила отдельный чистый лист для подкладки и начала искать источник. Нашла через четыре страницы: раздвоенная вершина, тот же затёк справа. На схеме отметила расстояние пятна от нижнего края и сгиба. При прежнем соседстве оно пришлось бы как раз на это место.
Похоже, страницы когда-то соприкасались. До ремонта или во время него? Я вернулась к пустым отверстиям. На этих двух листах старые проколы совпадали; у нынешнего соседа один уходил выше. Это усиливало подозрение, но разбирать шитьё для проверки сейчас было нельзя.
Этого я не могла доказать жестом издалека. Подвинула стул мужчине с тетрадью и попросила его сесть рядом.
Мы сравнивали долго. Он читал вслух, я возвращала его к пятну и пустым отверстиям. Хальд стоял с другой стороны стола и больше не пытался угадывать за меня.
Наконец мужчина провёл пальцем над старым следом чернил, не касаясь его, и замолчал.
У одного из отмеченных листов край был бурее середины. Сначала я решила, что его намочило вместе с остальными. Но потёк заканчивался ровной дугой, словно по бумаге провели кистью. На обороте он почти не проступал.
Я подвинула книгу к окну.
Хальд придержал ткань под крышкой. На левой манжете была крупная петля застёжки. Он зацепил её правым пальцем, прежде чем расправить ткань.
Я поймала себя на том, что смотрю не туда.
Вернулась к листу.
Он отличался не только цветом. Поля обрезали иначе, волокна лежали плотнее. В старую тетрадь вставили лист из другой бумаги. Похоже, его ещё и тонировали. Может быть, пытались сделать менее заметной заплату. Может быть, хотели выдать новую запись за старую.
По одному бурому краю я не могла выбрать между этими объяснениями.
- Другой лист, - сказала я. - Позже.
Я сравнила проколы: на соседнем листе сохранился старый ряд, на вставленном его не было. Мужчина переспросил, затем сам проверил соседний лист.
Хальд сказал несколько слов. Мужчина достал чистый лист.
Я поспешно подняла ладонь.
- Не знаю, что написано. Только бумага.
Хальд задержал на мне взгляд. Повторил моё «только бумага» и обратился к нему уже медленнее.
Я не разобрала весь ответ. Но мужчина записал что-то, затем дал мне показать, какие листы прошиты только новой нитью. Мы отметили место отдельной полоской, не приклеивая её к странице.
Потом он назвал себя: Лют.
Я повторила имя. Он поправил один звук, и мы оба почему-то улыбнулись.
Люту пришлось ещё раз объяснять мне, что он читает. Я различила дорогу, соль, три повозки. Он нашёл в записной книжке похожую строку, назвал ту же дорогу и повторил дату. Я переспросила, один ли это день. Оба кивнули.
Число повозок в книжке было другим. Лют написал оба рядом, а Хальд задал вопрос. Лют вернулся к заголовкам, перечитал их и снова указал на числа.
Это уже было не моё открытие. Без Люта я могла бы до вечера переставлять в голове мешки соли, принимая их за номера.
Лют потянулся к шитью. Я остановила его и указала на перо. Сначала записи, потом разборка. Он зарисовал отмеченные места, а Хальд велел ему принести записную книжку завтра.
Я попросила сухое место подальше от печи и еды, с доступом воздуха. Лют повторил вслед за мной «не тянуть», указав на слипшиеся углы. Мы оставили книгу на доске, раскрытой на мягких опорах.
Когда он ушёл, в комнате стало слышно, как ветер задевает ставню.
Я потёрла шею. На пальцах остались серые следы карандаша.
Хальд положил возле моей схемы монету.
Ту самую, которую показывал вчера, или такую же. Я не умела их различать.
- Работа, - сказал он.
Я поднесла монету к окну. На одной стороне был неровный ободок, на другой знак, похожий на ветку. Я не знала, что на неё можно купить. На земном счёте оставались деньги. Здесь я не могла купить на них даже хлеба.