Книга Корни стужи - читать онлайн бесплатно, автор Ольга Кальван. Cтраница 2
Корни стужи
Корни стужи
Оценить:

Рейтинг: 3

Корни стужи

«Я жива. Не знаю, где я. Пытаюсь вернуться».

Нажала отправку.

Сообщение не ушло. Я подняла телефон к окну и подержала, хотя уже знала, что это не поможет.

Сольвейг тихо произнесла моё имя.

Я опустила руку. Включила режим полёта, потом выключила телефон совсем. Пока экран гас, мне хотелось немедленно нажать кнопку снова. Вдруг именно сейчас появится связь. Вдруг мама уже звонит.

Я спрятала телефон в мешочек и затянула завязки.

Сольвейг подвинула кашу ближе.

На четвёртой ложке я заплакала. Она принесла чистую тряпицу. Я вытерла лицо и продолжила есть, потому что больше делать было нечего.

Хальд пришёл, когда она убирала посуду.

Он задержался на пороге. Он взял у двери мой фонарь. Поставил его передо мной и повернулся к Сольвейг.

Она заговорила сразу. Он выслушал, посмотрел в коридор, затем на меня.

Я отодвинула миску и изобразила, как двигаю засов.

- Это вы приказали?

Он перевёл взгляд на Сольвейг. Та коротко пояснила.

Хальд кивнул мне.

Я показала на дверь, сцепила пальцы у запястья. Он ответил резко, указывая за окно. Я узнала слово «дорога». Потом он коснулся пальцем края стола и провёл черту поперёк ладони, словно преграждал проход.

- Я знаю, что там. Вы сами меня оттуда принесли.

Он двинулся к столу. Я невольно отодвинулась вместе со скамьёй.

Хальд остановился.

Сольвейг поставила миску. Взяла со стола дощечку с моими вчерашними рисунками и повернула чистым краем ко мне.

Я нарисовала дверь. Рядом себя. Поперечную черту снаружи перечеркнула и провела такую же внутри.

- Вот так.

Хальд наклонился. Коснулся внутренней черты, потом указал на меня.

Я кивнула.

Он понял. И покачал головой.

Я положила ладонь на рисунок.

Хальд заговорил с Сольвейг. Несколько раз повторил одно слово, которого я не знала. Она ответила, указав на мой мешочек. Он перебил её. Сольвейг не замолчала, и несколько мгновений они говорили одновременно.

Я сидела между ними, придерживая дощечку, чтобы он не забрал её со стола.

Наконец Хальд повернулся ко мне. Постучал пальцем по нарисованной двери, затем по наружной черте.

Я снова перечеркнула её. Уголь сломался.

Он посмотрел на обломок у меня в пальцах и отступил от стола.

Сольвейг сказала ещё несколько слов. Хальд выдохнул через нос, коротко ответил и пошёл в коридор. Я попыталась подняться следом, но лекарка придержала меня за плечо.

- Ждать, - произнесла она медленно.

Или что-то близкое по смыслу. В этот раз я осталась сидеть.

Хальд осматривал раму моей двери. Проверил дерево большим пальцем, нагнулся к нижней петле. Левую руку почти не использовал. Когда попытался подхватить ею край скобы, пальцы не разогнулись как следует. Он перенёс руку на пояс и позвал кого-то со двора.

Через некоторое время пришёл мастер с инструментами.

Сольвейг помогла мне вернуться в комнату. Повязка у пятки осталась чистой. Я устроилась на кровати, а дощечку положила на сундук.

Мастер снял наружный засов. Под ним осталось светлое пятно и два отверстия. Примерил железо с другой стороны, покачал головой и достал из сумки более короткую полосу.

Хальд наклонился к раме рядом с ним. Он оказался так близко, что я разглядела щетину у шрама. От влажной шерсти пахло дымом. Я вспомнила, как прижималась щекой к его вороту на дороге, и потянула одеяло выше.

Он не посмотрел на меня. Выпрямился, выслушал мастера и ушёл.

Железо скрежетало по дереву. Сольвейг держала лампу, пока мастер крепил засов и ответную скобу. Он подточил край и несколько раз сдвинул полосу. На пол сыпалась стружка.

Когда он начал собирать инструмент, я подняла руку.

- Подождите.

Он остановился.

Я дошла до двери, закрыла её и задвинула засов. Теперь он двигался легко, только в конце потребовалось надавить сильнее.

Снаружи мастер потянул ручку.

Дверь осталась на месте.

Я подержала ладонь на железе, затем отодвинула его и открыла.

Мужчина улыбнулся, собрал снятые скобы и ушёл. В коридоре пропустил Хальда.

Тот остановился на пороге. В руке у него был небольшой плотный чехол. Он положил его на сундук и указал на мой мешочек.

Для пластины?

Я достала её, но отдавать не стала.

Хальд коснулся обугленного края, не пытаясь вытянуть находку из моих пальцев. Поднёс к глазам два пальца, потом указал на большую комнату, где стоял стол.

- Посмотреть? - спросила я.

Он повторил жест.

Я взяла дощечку с сундука и дорисовала у стола три неровные фигурки. Коснулась себя, его, Сольвейг. Потом нарисованной пластины в середине стола. Свою ладонь от неё не убрала.

Хальд нахмурился, но кивнул. Я ещё раз указала на Сольвейг.

Она ответила раньше него. Подвинула чехол ко мне, а Хальду сказала что-то, указывая на кровать. Он возразил уже тише. Она коснулась моей повязки.

Мне тоже хотелось лечь. Я вернула пластину в мешочек.

Хальд ещё немного постоял в дверях, затем вышел. Без неё.

Я взяла оставленный чехол. Внутри был второй слой ткани, мягкий, без грубого шва. Пластина вошла почти целиком, верх прикрывался клапаном. В таком её край не прорвал бы тонкое полотно мешочка.

Сольвейг помогла мне устроить ноги на постели и подобрала с пола щепку. Я коснулась её рукава.

- Спасибо.

Она произнесла это на своём языке. Я повторила вслед за ней. Со второго раза получилось лучше.

Когда она вышла, я закрыла дверь.

За стеной заговорил Хальд. Я узнала его голос и замерла у ручки, прислушиваясь к шагам. Они прошли дальше.

Я сдвинула засов и вернулась к кровати. Телефон и пластину положила под подушку, фонарь оставила на табурете.

Если Хальд захочет войти, ему придётся постучать.

Глава 4 Не ваша вещь

К шестому утру на заставе я научилась различать шаги в коридоре.

Сольвейг слегка шаркала правой ногой. Мальчишка, который носил воду, пробегал мимо моей двери и возвращался на её окрик. Хальд шёл ровно и останавливался прежде, чем постучать.

За эти дни он приходил посмотреть на пластину. Мы сидели втроём за столом. Он повернул её к окну, провёл ногтем возле трёх зарубок и замолчал. Вернул, когда я протянула руку.

Слова понемногу отделялись друг от друга. Я могла попросить воды, объяснить, где болит. Сольвейг рисовала людей, называла: мать, отец, муж, жена. Я повторяла, тыкала в рисунки, ошибалась. Иногда понимала больше, чем ожидала, а потом терялась в простейшем ответе.

До большой комнаты я ходила сама, но у порога ждала, пока стихнет жжение в пятке.

В то утро Сольвейг дала мне поношенное шерстяное платье. Стянула пояс и задержала ладонь на костяной подвеске.

- Что?

Она отпустила шнур. Не ответила.

Незнакомец вошёл, когда я уже сидела за столом. Невысокий, с обветренным лицом. Он отогрел руки у печи, снял сумку и достал свёрток. За ним появились перо, чернильница, узкий футляр.

Писец, наверное.

Хальд вошёл через минуту, коротко поздоровался и остался стоять. Незнакомец развернул лист, разгладил его ладонью и посмотрел на меня. На лицо, ворот, руки. Будто проверял, совпадает ли доставленное с тем, что ему обещали.

Я спрятала ладони под стол.

В его речи мелькнуло моё имя. Потом слово, смысл которого Сольвейг объясняла накануне: меня нет в здешних списках. Внесписочная.

- Медленно, - попросила я.

Он продолжил почти с той же скоростью.

Сольвейг перебила его, отодвинула чашку от бумаг. Указала на меня, на дверь, произнесла незнакомое название.

Я повторила, как услышала:

- Немой Порог?

Она кивнула. Зачем-то сложила руки перед грудью. Я не поняла и посмотрела на Хальда.

- Нет, - сказал он.

Это слово я знала хорошо.

Мужчина за столом перестал улыбаться. Заговорил с ним. Я различила «ворота», «знак» и «живая». Последнее слово за последние дни повторяли слишком часто, глядя на меня.

- Я живая.

Хальд поднял ладонь.

Я замолчала, решив, что мешаю.

Но смотрел он не на меня.

Сольвейг села рядом.

Она не знала моего языка. Когда я не понимала, ей приходилось искать другие слова на своём. Заметив, что я киваю от усталости, останавливалась и просила показать, что я поняла.

Сначала я решила, что меня хотят отвезти к другому лекарю.

- Больная? - спросила, указав на ноги.

Сольвейг покачала головой. Произнесла «живая», потом «мёртвая», вопросительно подняла брови. Указала на лист, на меня и в сторону ворот.

Они всё ещё не решили. Здесь я пила воду, спала, ела кашу, а где-то собирались проверить, можно ли считать меня живым человеком.

- Я туда не хочу.

Фразу пришлось собирать по кускам. Сольвейг поправила последнее слово. Мужчина с пером ответил Хальду.

Я наклонилась вперёд.

- Мне.

Он повернулся. Указал на меня, затем на Хальда и задал короткий вопрос. Сольвейг повторила его, заменив непонятное слово знакомым: «Кто отвечает?»

Хальд положил ладонь на стол.

- Я.

Посетитель придвинул к нему лист и постучал по пустому месту внизу. Потом сказал что-то резко. Хальд не отвёл глаз.

Может быть, напоминал, за что тот собирается подписаться.

Новое слово было длинным. Сольвейг повторила его несколько раз. Порука.

Я остаюсь здесь. Хальд отвечает за меня. За ворота одной нельзя. Это я проверила: указала на дверь, на себя, спросила, можно ли идти. Оба ответили «нет».

А если вместе с Сольвейг?

Хальд начал объяснять. Я потеряла середину. Лекарка перебила его, произнесла своё имя. Он ответил короче и кивнул.

Писец, как я мысленно его называла, подвинул ко мне второй лист.

- Имя.

Я не взяла перо.

- Сколько дней?

Знакомого числа в ответе не услышала. Сольвейг объясняла, но я уловила только «решат». Снова спросила: десять? Двадцать?

Она развела руками.

Я отодвинула бумагу.

Хальд резко произнёс моё имя. В следующей фразе мелькнули «дорога» и «мёртвые».

- Я не прошу туда.

Он не понял. Я указала на пол, затем на лист.

- Здесь. Сколько дней?

Писец потянулся к первому свёртку. Я испугалась, что разговор окончен.

Хальд прижал свёрток к столу.

Под мышками мокла рубаха. Если велят одеваться, что я сделаю? Запрусь? Сколько выдержит засов?

Я чуть не потянулась за пером.

Вместо этого взяла дощечку и нарисовала тридцать черт. Счёт мы со Сольвейг учили на фасолинах. Три ряда по десять она поняла сразу.

- Дни, - сказала я. - Потом снова говорить.

Хальд нахмурился. Сольвейг задала ему вопрос. Писец перебил обоих, указал на лист, потом на Хальда. Тот ответил громче.

Я ждала.

Закрыла ладонью последние черты, повторила моё «снова говорить». Потом убрала ладонь и коснулась последней отметки.

- Ты скажешь: нет?

Я кивнула.

Она указала на дверь. Я схватила её за рукав.

- Сразу?

Сольвейг покачала головой. Нарисовала рядом ещё десять черт. Долго объясняла, возвращаясь к одному слову: другой. Другой человек, который согласится отвечать за меня.

Я указала на Хальда, перечеркнула пальцем пространство перед ним. А если он сам скажет «нет» раньше?

Сольвейг обвела те же десять отметок. Придвинула ко мне хлеб, потом коснулась своего кошелька и показала на дорогу.

Я не была уверена, что поняла последнее. Ещё раз спросила про хлеб. Про деньги. Она ответила медленно и утвердительно на оба вопроса.

Десять дней после отказа. Его или моего. Не выставят немедленно. Можно искать другого.

- Кого?

Сольвейг коснулась своей груди.

Хальд резко отодвинулся от стола.

Он заговорил с ней, почти не делая пауз. Сольвейг ответила. Я узнала «сейчас» и своё имя.

Потом она повернулась ко мне:

- Сейчас Хальд. Потом можно другой.

Хальд сказал что-то коротко. Я подождала, пока он посмотрит на меня.

- Сольвейг? Можно?

Он молчал. У писца скрипнула лавка.

Потом кивнул.

Хотелось верить, что после подписи он не сможет передумать. Я заставила себя не торопиться.

Дальше Сольвейг читала по несколько слов и объясняла. Не всё понимала, но могла переспросить.

Отдельная комната? Моя дверь, мой засов?

Перо не коснулось бумаги. Я повторила движение засова и подвинула лист обратно. Писец вздохнул, посмотрел на Хальда. Тот сказал несколько слов, и появилась новая строка.

Потом Сольвейг произнесла «жена» и покачала головой. Указала на Хальда, на меня.

- Не жена, - повторила я.

Он подтвердил.

Я показала в сторону своей комнаты, потом на него. Сольвейг нахмурилась, переспросила. Пришлось сказать «спать» и опять указать на него.

- Не должна, - ответила она.

И ещё: работа. Я перебирала знакомые слова, не умея спросить, придётся ли всю жизнь отрабатывать еду. Сольвейг положила хлеб возле моей руки. Забрала обратно. Снова положила, произнесла «долг» и покачала головой.

Хальд достал монету. Я не сразу поняла, что он предлагает.

- Работа? - спросила.

Он указал на дорожную тетрадь писца.

Я коснулась обложки, дождалась кивка владельца и приподняла крышку, поддерживая блок ладонью. Нитка натянута ровно, угол укреплён кожей. Хорошая работа.

- Старые книги, - сказала я. - Могу смотреть. Помочь.

Хальд задал вопрос о знаках.

- Читать? Нет. Пока нет.

Сольвейг объяснила: принесут старую книгу. Я покажу, что умею. За эту работу дадут монету.

Я подняла её, положила в свою ладонь.

- Мне? Не тебе?

Хальд посмотрел на монету, потом на меня.

- Тебе.

Я вернула её на стол. Ещё не заработала.

Остальное далось труднее. Когда я сказала «домой», Сольвейг переспросила и коснулась мешочка с пластиной. Я кивнула. Обещания вернуть меня я не услышала. Разобрала только «искать».

- Мне говорить, - попросила я.

Он повторил эти два слова и согласился.

С пластиной я показала на лист, затем на руку писца. Сольвейг не поняла. Я достала свой карандаш и предложила ему. Когда он взял, нарисовала карандаш на чистом клочке и протянула бумагу.

Он хмыкнул. Написал несколько знаков, произнёс своё имя, указал на себя. Добавил строку.

- Вернуть сегодня? - спросила я, потянувшись к карандашу.

Он кивнул, вернул. Я отдала клочок и коснулась мешочка с пластиной.

- Так.

Сольвейг указала на новую строку в договоре. Прочитать её я не могла, но хотя бы показала, чего хочу: вещь не уходит из моих рук просто потому, что кто-то протянул ладонь.

Перед подписанием я вернулась к первому свёртку.

- Придут. Меня туда. Ты отдашь?

Хальд ответил, но я не разобрала. Повторила, указав на него, на дверь.

Сольвейг назвала себя, потом несколько незнакомых имён. Сказала «люди», «слушать». Я посмотрела на Хальда.

- Сначала она? Люди? Я говорить?

Он кивнул. Сольвейг остановила его, положила пальцы на лист. Писец перечитал несколько строк. После спора он дописал ещё строку.

Я не знала, достаточно ли этого. Но Сольвейг слышала обещание. Я могла позвать её.

Писец переписал всё на два листа. Лекарка читала их вслух, останавливалась на одних и тех же местах. Я узнавала несколько слов. Остальное приходилось доверять ей.

Я попросила показать, где моё имя.

- Нина Ветрова.

Фамилию он повторил неверно. Я поправила. На обоих листах появилась короткая запись.

Хальд подписался первым и положил перо передо мной.

Я ещё раз указала на тридцать черт. На десять рядом. Сольвейг повторила объяснение. Хальд не перебивал.

Тогда я написала своё имя по-русски.

Перо зацепилось за волокно. У последней буквы расползлась чёрная капля.

Ничего не вспыхнуло. Нить не затянулась у меня на запястье.

Сольвейг расписалась следом. Писец добавил свой знак на обоих листах и прижал к каждому маленькую печать. Один оставил мне.

Я подняла его за края. Хальд поставил рядом чашку, но я не взяла её: чернила ещё блестели.

Не всё написанное я понимала. И не знала, сумею ли заставить их выполнить обещанное.

Когда писец потянулся убрать бумаги в сумку, я придержала свой лист. Он отпустил угол.

Этот экземпляр оставался у меня.


Глава 5 Цена листа

Книгу принесли, пока я завтракала. Она лежала на доске, завёрнутая в ткань, и пахла сырым подвалом.

Я потянулась развязать тесёмку.

- Сначала еда, - сказала Сольвейг.

В моей миске ещё оставалась каша. Я послушно взяла ложку. Лекарка задержалась у стола, подворачивая правый рукав: нижняя рубаха выбилась из-под шерстяного платья и мешала ей. На манжете темнела свежая мокрая полоса. Поверх платья был стёганый жилет с мелкой заплатой возле застёжки. Я раньше замечала только её руки.

Она опёрлась ладонью на стол и на мгновение закрыла глаза.

- Я сама, - сказала я, показав на посуду.

Она проследила за моим взглядом, пожала плечами и ушла. За дверью её уже кто-то звал.

За столом я осталась не одна. Мужчина, принёсший книгу, сидел напротив, положив на колени шапку. Один её край был подшит светлой нитью. Он всё время проводил по шву большим пальцем.

- Смотреть? - спросила я, указав на свёрток.

Он кивнул.

Я доела кашу, убрала посуду, вымыла руки. Вытерла стол и постелила чистую ткань. Подложила опору под крышку, чтобы не заставлять переплёт раскрываться шире, чем он мог.

Мужчина перестал тереть шапку.

Сначала я просто листала. Не пыталась угадать смысл незнакомых строк. Смотрела на края, сгибы, расположение ниток. Бумага местами стала мягкой и пушилась, но под пальцами ещё держалась. Несколько листов приклеились друг к другу у нижнего угла. Я не стала их разнимать.

- Вода была? - спросила.

Мужчина заговорил быстро. Я подняла ладонь.

Он начал заново. Указал вниз, произнёс слово, которого я не знала, потом изобразил ладонью поднимающуюся воду.

Затопило хранилище? Погреб? По крайней мере, запах объяснялся.

Хальд пришёл, когда я рассматривала середину блока.

Снял короткую тёмную накидку и повесил на колышек у двери. Под ней оказался синий кафтан, почти чёрный в тени. Одна пола перекрывала другую наискось. Когда он наклонился положить перчатки, у разреза мелькнула винно-бурая ткань.

Мужчина с шапкой встал.

Хальд жестом велел ему сесть, затем посмотрел на мой стол. Перчатки убрал на подоконник.

- Читать не могу, - предупредила я.

Он кивнул, коснулся края книги и произнёс два слова. Первое я знала: дорога. Второе пришлось переспросить.

Мужчина напротив вытащил из-за пазухи маленькую записную книжку, открыл и прочёл несколько строк. Потом указал на толстую книгу.

Я поняла лишь, что записи как-то связаны. Для начала этого хватало.

В середине переплёта один сгиб уходил в корешок глубже соседних. Я вернулась на несколько листов назад и подвинула тканевую опору.

Здесь книгу уже разбирали.

Я показала Хальду пустые отверстия возле шва. В них остались короткие тёмные волокна. Новая нить проходила рядом, пробивая бумагу заново.

- Чинили, - сказала я.

Он ответил незнакомым словом. Мужчина с шапкой кивнул и принялся объяснять, указывая то на середину книги, то на её конец.

Я поняла: да, чинили. Это не было открытием.

Пришлось прикусить язык. Мне уже хотелось сказать, что кто-то вмешивался, хотя сам по себе второй шов ничего плохого не означал. Старые книги ремонтируют. Иногда не слишком удачно.

Я достала свой карандаш и попросила бумаги. Мне дали обрезок с исписанной оборотной стороной. Нарисовала схему сгибов, отметила пустые отверстия. На двух соседних листах они совпадали, на третьем начинались выше.

Потом заметила маленький знак у верхнего края.

На следующем листе знак выглядел почти так же, только с двумя короткими ножками вместо одной. Ещё дальше повторялся первый.

Номера?

Я показала Хальду знаки и на своей схеме обвела лист, который, как мне казалось, следовало поставить раньше.

- Нет, - сказал мужчина напротив.

Я остановилась.

Он повторил громче. Хальд задал вопрос, и они обменялись несколькими фразами.

Мне стало неприятно жарко. Я убрала руку с книги.

- Что это? - спросила, указав карандашом на знак.

Мужчина назвал слово. Я не узнала.

Он открыл записную книжку, нашёл похожий знак и нарисовал рядом маленький мешок. Я всё ещё не понимала. Тогда Хальд встал, подошёл к полке и принёс солонку.

Соль. Мешок соли?

Мужчина выписал один и тот же знак рядом с разными числами, показал на мешок. Значит, он относился к грузу, а не к порядку страниц. Точный смысл я так и не уловила. Но своей ошибкой успела смутить всех троих.

- Не знаю ваши знаки, - сказала я наконец.

Слова прозвучали резче, чем следовало. Будто виноват был человек, который меня поправил.

Он отвёл взгляд.

Я выдохнула и коснулась края его записной книжки.

- Спасибо. Ещё покажете?

Он посмотрел на Хальда, потом на меня и кивнул.

Мы начали снова.

Теперь он отмечал пальцем начало каждой записи и называл числа. Я оставила попытки читать. Следила за тем, что могла проверить без него.

У сгиба обнаружилось бледное чернильное пятно. Знак отпечатался зеркально; на странице напротив похожего не было.

Я попросила отдельный чистый лист для подкладки и начала искать источник. Нашла через четыре страницы: раздвоенная вершина, тот же затёк справа. На схеме отметила расстояние пятна от нижнего края и сгиба. При прежнем соседстве оно пришлось бы как раз на это место.

Похоже, страницы когда-то соприкасались. До ремонта или во время него? Я вернулась к пустым отверстиям. На этих двух листах старые проколы совпадали; у нынешнего соседа один уходил выше. Это усиливало подозрение, но разбирать шитьё для проверки сейчас было нельзя.

Этого я не могла доказать жестом издалека. Подвинула стул мужчине с тетрадью и попросила его сесть рядом.

Мы сравнивали долго. Он читал вслух, я возвращала его к пятну и пустым отверстиям. Хальд стоял с другой стороны стола и больше не пытался угадывать за меня.

Наконец мужчина провёл пальцем над старым следом чернил, не касаясь его, и замолчал.

У одного из отмеченных листов край был бурее середины. Сначала я решила, что его намочило вместе с остальными. Но потёк заканчивался ровной дугой, словно по бумаге провели кистью. На обороте он почти не проступал.

Я подвинула книгу к окну.

Хальд придержал ткань под крышкой. На левой манжете была крупная петля застёжки. Он зацепил её правым пальцем, прежде чем расправить ткань.

Я поймала себя на том, что смотрю не туда.

Вернулась к листу.

Он отличался не только цветом. Поля обрезали иначе, волокна лежали плотнее. В старую тетрадь вставили лист из другой бумаги. Похоже, его ещё и тонировали. Может быть, пытались сделать менее заметной заплату. Может быть, хотели выдать новую запись за старую.

По одному бурому краю я не могла выбрать между этими объяснениями.

- Другой лист, - сказала я. - Позже.

Я сравнила проколы: на соседнем листе сохранился старый ряд, на вставленном его не было. Мужчина переспросил, затем сам проверил соседний лист.

Хальд сказал несколько слов. Мужчина достал чистый лист.

Я поспешно подняла ладонь.

- Не знаю, что написано. Только бумага.

Хальд задержал на мне взгляд. Повторил моё «только бумага» и обратился к нему уже медленнее.

Я не разобрала весь ответ. Но мужчина записал что-то, затем дал мне показать, какие листы прошиты только новой нитью. Мы отметили место отдельной полоской, не приклеивая её к странице.

Потом он назвал себя: Лют.

Я повторила имя. Он поправил один звук, и мы оба почему-то улыбнулись.

Люту пришлось ещё раз объяснять мне, что он читает. Я различила дорогу, соль, три повозки. Он нашёл в записной книжке похожую строку, назвал ту же дорогу и повторил дату. Я переспросила, один ли это день. Оба кивнули.

Число повозок в книжке было другим. Лют написал оба рядом, а Хальд задал вопрос. Лют вернулся к заголовкам, перечитал их и снова указал на числа.

Это уже было не моё открытие. Без Люта я могла бы до вечера переставлять в голове мешки соли, принимая их за номера.

Лют потянулся к шитью. Я остановила его и указала на перо. Сначала записи, потом разборка. Он зарисовал отмеченные места, а Хальд велел ему принести записную книжку завтра.

Я попросила сухое место подальше от печи и еды, с доступом воздуха. Лют повторил вслед за мной «не тянуть», указав на слипшиеся углы. Мы оставили книгу на доске, раскрытой на мягких опорах.

Когда он ушёл, в комнате стало слышно, как ветер задевает ставню.

Я потёрла шею. На пальцах остались серые следы карандаша.

Хальд положил возле моей схемы монету.

Ту самую, которую показывал вчера, или такую же. Я не умела их различать.

- Работа, - сказал он.

Я поднесла монету к окну. На одной стороне был неровный ободок, на другой знак, похожий на ветку. Я не знала, что на неё можно купить. На земном счёте оставались деньги. Здесь я не могла купить на них даже хлеба.