- Ещё? - спросила я, указав на книгу.
Хальд посмотрел на мои руки.
- Сегодня нет.
Я выпрямилась.
Он заметил это, отвёл взгляд к моей схеме. Потом придвинул её ко мне и повторил уже вопросительно:
- Завтра?
Я хотела сказать, что могу сейчас. Что не устала. Вместо этого осторожно разогнула затёкшую спину.
- Завтра.
Он начал убирать со стола. Потянулся к книге, но я остановила его и поправила опору. Хальд подождал. Потом взял доску двумя руками, подхватив левой снизу, и перенёс на широкую свободную полку. Доска легла ровно; подпертые крышки не давили на шов.
Я убрала монету в карман заимствованного платья. Карман оказался с дыркой. Пришлось сразу выловить её у самого края.
Хальд, собиравший наши схемы, обернулся на мой короткий возглас.
Я показала ему монету, потом дырку. Он посмотрел так серьёзно, что я не выдержала и засмеялась.
Он не засмеялся в ответ. Но у рта появилась складка, которой я прежде не замечала.
Когда пришла Сольвейг, я попросила у неё иголку и нитку.
Сначала следовало сделать место для собственных денег.
Глава 6 Держать порог
Восемь лет назад я позволил вывезти из Немого Порога погребальные имена.
В приказе значилось: ветхие книги и древесина. Я видел доски с вырезанными именами раньше, чем обоз ушёл со двора. У меня оставалось время остановить погрузку. Позвать свидетелей. Послать человека к хранителю клятв.
Я выбрал сопровождать груз и разобраться после.
Эту часть я помнил точнее всего, хотя в отчёте её не было.
Теперь на моём столе лежала зарисовка Нининой пластины, сделанная при дневном осмотре.
Днём, пока она работала с дорожной книгой, я не возвращался к рисунку. После ужина убрал лампу с края стола, придвинул ближе и повернул лист.
Три косые зарубки сами по себе ничего не доказывали. Такими отмечали связки, грузы, очередь на обработку. Но рядом с ними сохранился неглубокий след: край разделённого круга и короткая ветвь, у которой срезан верхний побег.
Клеймо Немого Порога.
При первом осмотре обугленный край напомнил мне повреждённые архивные носители. Я заподозрил происхождение вещи. Во второй, при дневном свете, увидел остаток клейма. С тех пор откладывал не узнавание. Запрос.
Пока спрашиваешь устно, можно выбирать, кто услышит. Письмо останется.
Я достал из нижнего ящика свёрток. Внутри лежала моя копия старой ведомости. Не вся: несколько листов исчезли ещё до того, как я успел переписать записи. Но маршрут, число повозок и принявшие груз люди сохранились.
Под строкой о сохранности архива я тогда переписал и своё имя. Подлинник остался у принявшего груз писца; здесь была только сделанная мной выписка. Без других записей она подтверждала прежде всего то, что я знал.
Но настоящую подпись я помнил. Удостоверил передачу целого, хотя уже знал, что часть досок сняли по дороге. Потом подписал отчёт, из которого нельзя было понять, куда их отвезли.
Левая рука начала неметь.
Я обхватил остывающую чашку. Тепло чувствовалось у ладони и почти не доходило до пальцев.
Позднее я вывел несколько семей с земли, которую у них собирались отнять. Начальство обещало объявить их беглыми должниками, если я заговорю. Тогда это казалось достаточной причиной молчать. С каждым годом к их безопасности всё удобнее было добавлять собственную.
От этого строка на листе не менялась.
Я вернул копию в ящик и взял чистую бумагу.
Запрос следовало послать не в святилище. Там умеют отвечать так, чтобы нужный вопрос больше не возникал. Сначала в дорожное хранилище Триречья. Если дубликаты ещё существуют, по ним можно восстановить передачу.
Я написал дату вывоза. Перечислил недостающие ведомости. Попросил сообщить, где находятся копии, и не пересылать подлинники с первым же обозом.
В дверь постучали.
Я накрыл зарисовку пластины чистым листом.
Руна вошла, отряхивая снег с короткой накидки. Та была стянута наискось, чтобы не стеснять правую руку. У пряжки темнел узкий мареновый шнур. Я помнил его ещё прошлой осенью: она меняла сломанную застёжку прямо в седле.
Сейчас пряжка держалась. Зато промок левый рукав.
- На переправе?
- Под снегом вода. Лошадь удержала, сапог не уберегла.
Она поставила на стол дорожный футляр.
- Писец уехал. У развилки передал это. Сказал, ты не дал ему закончить разговор.
Я вынул лист. Писец требовал дополнительно установить происхождение носителя. На вчерашней поруке стояли наши подписи, но найденная при Нине вещь в его ведении не оставалась. Он предлагал передать её хранительнице Немого Порога. А женщину доставить туда для опроса.
Не приказ. Пока.
- Он сказал, что я ответил?
- Что на тебе теперь чужая шея.
Руна стянула мокрую перчатку зубами. Я подвинул к ней стул ближе к печи.
- Сядь.
- Я не падаю.
- Рукав высуши.
Она посмотрела на меня, затем села.
Я перечитал обе строки. Сначала изъятие носителя. Затем отправка Нины. На бумаге они уже не зависели друг от друга.
Нина сидела вчера напротив и считала дни. На тридцатой отметке нажимала так сильно, что уголь крошился.
Я тогда злился. На неё, потому что не понимает опасности. На Сольвейг, потому что объясняет слишком долго. На писца, потому что смотрит и ждёт, когда я перестану удерживать разговор.
Нина не понимала большей части слов. Зато поняла, что её согласия хотят раньше, чем она успеет узнать, на что соглашается.
Я снова взял перо.
Написал, что женщина принята под мою поруку на установленный срок. Состояние её здоровья позволяет вызывать её для опроса здесь, но не отправлять в дорогу без осмотра лекарки. Носитель находится у неё; его изъятие не оформлялось.
Остановился перед следующей строкой.
Можно было написать, что вещь не опознана. Так я отсрочил бы объяснение на несколько дней.
Под воротом похолодело. Я знал этот холод: он начинался там, где ветвь метки уходила к левому плечу.
Перо оставило точку.
Я написал иначе: «На фрагменте имеются признаки клейма Немого Порога. Для установления происхождения запрошены записи передачи».
Пальцы не отогрелись. Правда в одном письме не исправляла восьми лет молчания.
Руна смотрела, как я сворачиваю лист.
- Её собираются забрать?
- Попробуют.
- А она знает?
- Вчера слышала предложение.
- Я к ней после возвращения зашла. Она спросила, сколько стоят сапоги. Я назвала. Она поблагодарила. А потом переспросила, много это или мало.
- Когда успела?
- Пока Сольвейг искала ей нитки для кармана.
Я вспомнил монету в Нининых пальцах. Как быстро она спрятала её, словно кто-то ещё мог передумать.
- Проведёшь её на торг, когда Сольвейг разрешит?
- Проведу. Но за эту монету новые сапоги не дадут. Посмотрим ношеные. Пусть сначала померит, походит. Не хватало снова пятки стереть.
Я посмотрел на её мокрую обувь и кивнул.
Надписал на ответе адрес палаты, от которой приехал писец. Рядом оставил запрос в Триречье.
- Завтра с речным гонцом уйдут два письма. Пришли его ко мне перед выездом. Из хранилища пусть привезёт ответ о получении. По льду сокращать не велю.
Руна прочла имя получателя на незапечатанном запросе.
- Копии старой дороги?
- Да.
- Той?
- Той.
Теперь она посмотрела на прикрытую бумагу под моей рукой.
- Хорошо.
Она ушла. Оба письма остались на столе.
Сольвейг пришла после смены караула.
На плечах у неё лежал выцветший красно-бурый платок. Передник она сняла; на тёмном платье у пояса осталась светлая полоска муки или растёртой травы. В руках несла моток ниток.
- Иголку забыл вернуть, - сказала она.
Я достал из щели между ящиками маленький свёрток. Когда разошёлся шов у воротника, оказалось проще стянуть ткань заново, чем искать свободного человека.
Она проверила иглу пальцем и убрала.
- Нина спит?
- Шьёт карман. А тебе зачем?
- После работы болели ноги?
- Спина. Вечером еле разогнулась. С ногами не хуже, повязка чистая.
Я сдвинул лампу. Свет упал на рисунок отверстий в переплёте, который я забрал после работы вместе с расчётом Люта.
Я отложил расчёт: утром Лют должен был назвать переплётчика и показать обе записи целиком. Разные числа могли означать недостачу, а могли относиться к разным этапам перевозки. Сначала следовало сверить груз и даты.
Сольвейг подошла к столу, приподняла угол чистого листа. Увидела зарисовку пластины.
- Ей рассказал?
- Что?
Она опустила бумагу.
- Что мне отвечать, если она опять спросит про пластину?
Я хотел убрать рисунок. Вместо этого положил его сверху.
- Это знак святилища. Я видел такой раньше. Запросил старые записи.
- Про письмо ей сам объясни. Я не знаю, что ты написал.
Я посмотрел на закрытую дверь.
Восемь лет назад я сохранил копию и решил, что этим обеспечил себе возможность когда-нибудь заговорить. Теперь держал на столе ещё одно свидетельство и снова выбирал подходящий час.
Я не знал, как пластина оказалась там, откуда пришла Нина. Не знал, что привело её на нашу дорогу. Но происхождение клейма не было догадкой, которую следовало придержать до удобного случая.
Я поднялся.
- Поможешь, если она не поймёт?
Сольвейг кивнула и отложила нитки.
В коридоре ещё пахло хлебом. Из-под Нининой двери падала узкая полоска света. Я остановился и постучал.
За дверью что-то звякнуло. Потом задвигался засов.
Она открыла не сразу. Без пояса чужое платье висело свободно; рукава были подвёрнуты, на запястье прилипла короткая нитка. На плече темнела прядь волос. Я помнил их мокрыми, почти чёрными. Теперь в свете лампы проступал холодный серо-коричневый оттенок.
Она посмотрела сначала мне в лицо, затем на лист.
Я протянул рисунок, не входя.
- Знак. Немой Порог.
Нина нахмурилась.
Из большой комнаты вышла Сольвейг. Встала рядом, но говорить за меня не стала.
Я указал на клеймо.
- Я знаю. Был там.
Нина посмотрела на меня внимательнее.
Я не мог объяснить весь вывоз в коридоре несколькими словами. Но мог назвать то, что уже сделал.
- Письмо. Старые книги. Ищем.
Сольвейг объяснила про запрос. Нина переспросила дважды. Затем произнесла:
- Мне покажешь?
- Покажу.
Она не улыбнулась. Взяла рисунок и вернулась к кровати. Я остался у порога.
На одеяле лежали ножницы, игла, маленькая катушка. Сложенный договор она держала отдельно, под чистой тканью. Монета прижимала край, чтобы лист не свернулся.
- Письмо, - повторила Нина. - Когда?
- Завтра уедет.
Сольвейг поправила мою фразу, объясняя ей. Нина кивнула. Наконец посмотрела на меня.
- Спасибо.
Я едва не ответил, что не за что.
Вместо этого назвал срок дороги до хранилища. Сольвейг объяснила, почему ответа придётся ждать.
В ящике моего стола по-прежнему лежала копия ведомости, о которой Нина не знала. Я сообщил ей о письме и клейме. О своей подписи промолчал.
Когда она закрыла дверь, я ещё немного постоял в коридоре.
Я вернулся к столу и переписал запрос. Добавил номер обоза и имя человека, который сопровождал груз. Своё.
Старый черновик разорвал. Подписал новую версию и запечатал оба письма.
Утром гонец пришёл с Руной. Я сам отдал ему футляр и проследил, как он записал получение. Когда дверь закрылась, на столе осталась зарисовка пластины. Выписка по-прежнему лежала в ящике.
Письма уже уходили с заставы. Теперь моё имя прочтут не только здесь.
Глава 7 Живые покупки
Сольвейг разрешила мне выйти после того, как заставила дважды пройти по коридору.
На повязке не появилось крови. Я решила, что проверка закончена, но она велела сесть и заново осмотрела пятку. Потом принесла толстые чулки.
- Если больно, назад.
Я повторила, чтобы она не сомневалась, что поняла.
Руна ждала у наружной двери. За несколько дней я успела узнать её имя и то, что она умеет ездить там, где остальные предпочитают переждать. Как называется её занятие, пока не разобралась.
Серая накидка пересекала грудь наискось, не стесняя правую руку. Сегодня на рукаве не было мокрого пятна. Руна подёргала край своего капюшона, затем посмотрела на мои ноги.
Сольвейг дала мне мягкие войлочные башмаки и широкий плащ. От плаща пахло шерстью и печным дымом. Туфли, в которых я пришла из мастерской, остались под кроватью.
Монету я положила в зашитый карман. Договор завернула в ткань и убрала в мешочек, туда же, где лежала пластина в чехле. Телефон оставила в сундуке. Включать его ради ещё одной фотографии двора было бы слишком дорого.
У ворот стражник окликнул Руну. Я остановилась, но он спросил что-то у неё и отодвинул древко, освобождая проход.
Деревянный круг над перекладиной оставался тёмным.
Я прошла под ним, не поднимая головы.
За частоколом стояли дома. В первый раз я почти ничего не увидела: огни, снег, чужой ворот возле лица. Теперь заметила приподнятые настилы, поленницы под длинными крышами, лодку, перевёрнутую у стены. Между домами текла узкая полоса чёрной воды. При каждом порыве ветра над ней поднимался пар.
Торг устроили возле широкого навеса. До него было недалеко, но, когда я начинала отставать, Руна останавливалась поправить ремень сумки. К третьей остановке я заподозрила, что ремень тут ни при чём.
Я не стала её благодарить. Просто постояла рядом, пока пятка не перестала пульсировать.
У навеса люди сходили с настила на утоптанный снег. Кто-то щедро присыпал спуск песком. Руна подала мне руку, и я взяла её без спора. На другой стороне мальчик подбирал рассыпавшиеся деревянные ложки. Продавщица ругалась, но держала ему мешок открытым. Я не понимала слов, а всё равно знала, чем кончится: он соберёт, она пересчитает и найдёт одну под ногами у покупателя.
Так и случилось. Я вдруг улыбнулась. Здесь тоже вещи падали в самое неудобное место и люди раздражались не потому, что наступил конец света.
У первого лотка лежали ножи. Дальше продавали крупу, полосы кожи, вязаные чулки. Женщина в сером платье заворачивала в ткань кусок тёмного сыра. Из-под коротких рукавов её жилета торчали заплаты на локтях.
Я ждала, что все обернутся.
Один мальчик посмотрел на меня, потом на Руну и снова принялся ковырять лёд палкой.
- Сапоги, - напомнила я.
Руна кивнула и повела меня к человеку, который сидел среди обуви с шилом в руке.
Первую пару я не смогла натянуть на подъём.
Вторая оказалась велика. Я всё равно прошла несколько шагов: новые для меня сапоги были целыми, тёплыми и не напоминали больничные башмаки. Руна присела, прижала пальцем кожу у пятки и покачала головой.
- Будет тереть.
Я поняла без объяснений.
Третья пара была ниже, с заплатой сбоку. У одного голенища потемнел край. Продавец взял сапог, отогнул кожу, показал шов. Я провела ногтем вдоль нитки. Держалась крепко.
- Ходить, - сказала Руна.
Я прошлась до соседнего лотка и обратно. Присела, снова встала. Пятка ныла, но не скользила внутри.
Продавец назвал цену. Я разобрала число, не поняла название монеты и достала свою.
Он покрутил её в пальцах, наклонился к ящику под лавкой. Я решила, что ищет, чем проверить металл. Потом он выпрямился, сказал ещё что-то и протянул ладонь.
Мне стало жарко.
- Ещё надо?
Руна засмеялась. Продавец раскрыл пальцы: на ладони лежали две маленькие монеты.
Сдача. Он собирался дать деньги мне.
Я тоже рассмеялась, хотя лицо горело. Руна взяла щепку, провела на снегу черту, за ней восемь коротких зарубок и ещё две. Показала на большую монету, на сапоги, на мелочь. Я повторила счёт. Продавец кивнул и наконец убрал мою плату в кошелёк.
Две оставшиеся монетки Руна положила рядом: одинаковый размер, одинаковые насечки. Велела посмотреть как следует. Я провела пальцем по краю и убрала их в карман. В следующий раз хотелось узнать сдачу без рисунка в снегу.
Башмаки Сольвейг мы убрали в сумку. Старые сапоги я оставила на ногах.
У соседнего стола женщина распускала узел на ремне, стягивавшем стопку дощечек. Я остановилась прежде, чем разглядела лица: между дощечками виднелись обрезы бумаги.
Женщина подняла голову. Из-под тёмного платка выбилась светлая прядь. Поверх коричневой юбки был синий передник с узкой охристой кромкой. Она вытерла о него ладони и задала Руне вопрос.
Та назвала моё имя, указала на стопку.
Верхняя книга покачнулась, когда ремень ослаб. Я успела придержать дощечку крышки, не давая ей соскользнуть. Женщина подхватила стопку с другой стороны.
Подвинула чистую тряпицу, жестом попросила опустить книгу на неё. Только после этого сняла ремни совсем.
Толстая тетрадь распухла. На обрезе виднелись тёмные полосы, крышки покоробились. Женщина что-то сказала, показав на стоявшую позади повозку. Из всей фразы я поняла только «привезли» и «вода».
- Чинить? - спросила я.
Она ответила знакомым словом «делаю».
И назвала себя:
- Мирена.
Я хотела сказать, что тоже этим занимаюсь, но нужное слово вылетело. Показала на книгу, на свои руки. Мирена оглядела мои пальцы, вопросительно подняла брови и достала из деревянной коробочки обрезок бумаги. Рядом положила тупую иглу с большим ушком.
- Покажи.
Я наметила карандашом сгибы, сложила обрезок, показала, где проходила бы нить. Руна помогла объяснить про старые, повреждённые книги. Когда я сказала, что не могу читать, Мирена не убрала инструменты.
Она осторожно приоткрыла освобождённый переплёт. Я подложила ладонь под крышку. У сгиба тянулся надрыв.
- Не тянуть, - сказала я.
- Знаю.
В её голосе прозвучало такое знакомое раздражение, что я улыбнулась. Ровно так я отвечала коллегам, которые на всякий случай напоминали не класть кружку рядом с документами.
Мирена тоже улыбнулась. Взяла другую книгу и предложила поддержать её, пока она осмотрит корешок. Пришлось несколько раз менять положение рук. Слова почти не требовались.
Она работала уверенно: придерживала самый слабый угол, не пыталась распрямить всё сразу. Заметив мой взгляд, показала на ремень и покачала головой. Теперь я поняла: мокрые книги привезли к ней, а не она сама стянула их в таком виде.
Мы поставили между крышками мягкую опору. Мирена вернула мне карандаш, который я успела забыть на её столе.
Она была из Триречья. Это название я уже слышала от Хальда. Привезла заказ, несколько дней собиралась остаться здесь, потом ехать домой. Не всё из её объяснения я разобрала. Руна повторила главное: завтра можно прийти, посмотреть работу. Мирена на несколько дней заняла комнату у хозяина красильни. Она указала на длинный дом за навесом. Над дверью висела связка потемневших деревянных рам.
Не обещание заработка. Сначала посмотреть.
Я кивнула слишком быстро.
- Если ноги, - добавила Руна и указала вниз.
Оказывается, сговориться они могли и без Сольвейг.
Мирена собрала обрезки, убрала инструменты в коробку. Мы помогли передвинуть освобождённые книги подальше от края стола. Когда она накрыла их тканью, от соседнего лотка подошёл мужчина с маленькой дощечкой на шнуре.
Сказал что-то, указав на стол. Мирена достала из кошелька монету и клочок бумаги. Мужчина поставил на нём знак, затем повернулся ко мне.
- Имя?
Я назвалась.
Он повторил фамилию, нахмурился. Руна объяснила. Я узнала слово «порука» и имя Хальда. Мужчина указал на мои руки, на стол Мирены, заговорил быстрее.
Я услышала «работа».
- Нет. Смотрела.
Он ответил, показывая на свою дощечку. Руна перестала улыбаться. Мирена вмешалась, но мужчина уже спрашивал что-то про запись и род.
Я потянулась за договором. Решила: если нужно подтвердить, кто я такая, вот подтверждение. Пальцы зацепили шнур подвески. Мешочек никак не открывался.
Мужчина протянул к нему руку.
Я отступила.
- Сама.
Он пожал плечами и стал ждать. Я развернула лист. Пластина осталась в чехле, внутри мешочка.
Мужчина поднёс бумагу к глазам и двинулся к свету. Я пошла следом. Он махнул рукой: стой.
Я взялась за край листа.
Он заговорил громче.
- Нина?
Хальд стоял у лотка с ремнями. В руках держал новый повод, а продавец ещё что-то показывал ему, перегнувшись через стол. Хальд поблагодарил, убрал покупку с прохода и повернулся к нам.
Мужчина сразу повернулся к нему. Начал объяснять, показывая на договор. Я смотрела, как лист натягивается между нашими пальцами.
Хальд подошёл, но не взял бумагу.
- Помочь?
Я кивнула.
Хальд обратился к мужчине. Слов я не разобрала; голос оставался ровным. Потом спросил Мирену. Она указала на меня, покачала головой и повторила «не работала». Руна назвала человека, у которого мы купили сапоги.
Тот сидел через два стола. Его окликнули. Он поднял голову, подтвердил что-то и показал на мои ноги. Мужчина с дощечкой помедлил. Хальд задал ещё один вопрос. В ответе я расслышала «купила».
Мирена придвинула свой клочок с отметкой. Мужчина посмотрел на него, вычеркнул что-то на дощечке и отпустил мой договор.
Я сложила его. Попала не в старый сгиб, развернула и попробовала снова. Хальд ждал, не торопил.
Только когда я убрала лист, он спросил Руну о ногах. Она указала на лавку у стены.
Я села. Хальд остался рядом, держа повод в опущенной руке. Ветер приподнял край его накидки. На внутренней стороне была старая заплата, аккуратно подобранная по цвету.
Мне вдруг захотелось узнать, кто её пришивал.
Я отвела глаза к своим сапогам.
Руна объяснила спор короткими фразами. Мужчина собирал плату за торговые места. Увидел меня за столом Мирены, с иглой и книгой, и решил, что место заняли двое. Ему нужно было записать вторую работницу. Моего имени он в своих списках не нашёл.
Я спросила, разве за помощь с книгой тоже нужно платить. Руна ответила длиннее, чем я могла понять. Мирена повторила проще: сегодня я у неё ничего не продавала и платы за работу не получала. Вот это удалось подтвердить.
Порука объясняла, кто я, но не отвечала на вопрос о торговле. Я потратила несколько минут, прежде чем разобралась хотя бы в этом.
- Лист тебе, - сказал Хальд, указав на мешочек. - Он прочитал. Вернул.
Я посмотрела на него.
- Знаю.
Но пальцы всё ещё дрожали. Я спрятала их под край плаща. Хальд не стал говорить, что бояться было нечего.
Мирена дождалась, пока я подниму голову, и повторила, куда прийти завтра. Не забрала приглашение обратно.
Я спросила, не будет ли из-за меня ещё одной платы. Она ответила не сразу. Переговорила с Руной, показала на книги, на свои руки, потом на меня. Руна объяснила: прежде чем я возьмусь за настоящую работу, они узнают, как её оформить. Сегодня это был только разговор.
От этого стало спокойнее. Мирена не обещала, что всё устроится само. Но и уходить от меня не собиралась.
У лотка с едой я остановилась сама.
На оставшиеся деньги можно было купить горячую лепёшку с начинкой. Цену я переспросила и дождалась, пока Руна подтвердит. Отдала одну маленькую монету. Вторую спрятала.
Лепёшку держала обеими руками. Через ткань жгло пальцы, внутри пахло луком и чем-то мясным. Я откусила и обожгла язык.
- Осторожно, - сказала Руна слишком поздно.
Я закивала с набитым ртом.
Хальд смотрел на меня. Я протянула ему лепёшку, сама не зная зачем.
Он покачал головой.
- Твоя.
Я забрала руку.
Перед дорогой обратно Руна спросила, нужно ли ещё что-нибудь. Я едва не ответила: бумага, чистая рубаха, мыло, тетрадь, место у окна. Вместо этого потрогала оставшуюся монетку в кармане.
- Пока всё.
Хальд ушёл вперёд с покупкой. Мы не шли за ним строем; он остановился у ворот поговорить со стражником и пропустил нас. Я заметила, что держу спину прямее. Может быть, дело было только в обуви.
Вечером, вернувшись, поставила сапоги возле кровати. Мягкие башмаки отдала Сольвейг, плащ повесила сушиться. Долго проверяла пятку: новой крови не было.
Потом пересчитала оставшуюся мелочь.
Одна монета. Завтра нужно было спросить Мирену, бывает ли у неё работа для человека, который пока не умеет читать.
Глава 8 Тот, кого вычеркнули
Ночью я проснулась от стука.
Не сразу поняла, где он раздаётся. Прислушалась, удерживая дыхание. Два удара, пауза, ещё один.
Стучали не в мою дверь.
В коридоре торопливо прошли. Сольвейг заговорила с кем-то, потом остановилась у моей комнаты.
- Нина. Не спишь?
Я отодвинула засов.
На лекарке поверх платья был стёганый жилет. Платок она завязала наспех: один конец торчал из-под воротника. В руке держала лампу.
- Книга, - сказала она. - Посмотреть можешь?
Я села, потянулась к чулкам.