Другой мир «книга первая»

Тимур чуть склонил голову, принимая приказ не как бремя, а как должное.

— Соберу отряд, — спокойно сказал он. — Но, если позволите, я возьму только двоих. Дорога спокойная, а в деревне лишние люди только напугают.

Барон снова кивнул.

— Хорошо. И пусть Алиса едет не как хозяйка, которую нужно бояться, а как та, кто вернулся домой.

Я почувствовала, как внутри что-то тихо шевельнулось — не от гордости, а от того, что мне позволили быть не только властью, но и просто Алисой.

Мы выехали ближе к полудню. Солнце стояло высоко, и тени от деревьев ложились на дорогу тонкими чёрными штрихами. Я ехала на своей кобыле — спокойной, умной, с мягкой поступью, которая будто знала, что сегодня мне не нужно спешить. Рядом — Тимур на вороном жеребце, собранный, внимательный, время от времени бросавший взгляд по сторонам, проверяя, нет ли чего-то лишнего в тишине леса.

Дорога шла через луга, потом ныряла в редкий лес, где кроны смыкались над головой, и воздух становился прохладнее. Пахло сыростью, и чувствовалось что скоро весна. Здесь всё было знакомо до мелочей: поворот у старого дуба, где тропа делилась на две, ручей, который весной разливался так, что приходилось искать обходной путь, и дальше — пологий склон, с которого открывался вид на деревню.

Когда мы поднялись на этот склон, я невольно замедлила шаг. Внизу лежали аккуратные крыши, серые от времени, но крепкие. Из труб поднимался дым — значит, в домах было тепло. У колодца стояла женщина с ведром, дети бегали по тропинке, а у кузницы мелькнул знакомый силуэт — высокий, плечистый, с той самой походкой, которую я узнала бы даже издалека.

Антон.

Сердце вдруг забилось чуть быстрее — не от страха, а от странного, почти забытого чувства: я дома.

Тимур заметил, как я замерла.

— Узнала? — тихо спросил он.

— Да, — улыбнулась я. — Это он.

Мы спустились вниз, и первые взгляды, брошенные на нас, были настороженными. Чужие всадники, да ещё с оружием — в деревне быстро учились видеть в этом угрозу. Но потом кто-то разглядел меня, кто-то крикнул, и напряжение стало таять.

– Алиса! — Антон первым подошёл к нам, не дожидаясь, пока мы спешимся. В его глазах было удивление, а потом — облегчение. — Ты… ты в порядке? Мы слышали про усадьбу, про барона… думали, там всё рушится.

Я спешилась и подошла к нему, чувствуя, как привычная резкость его слов звучит теперь не как упрёк, а как забота.

— Всё в порядке, — сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Барон жив. Усадьба на месте. И… я здесь не просто так.

Он чуть нахмурился, будто уже ждал плохих новостей.

— Нет, — я покачала головой. — Хорошие новости. Налог за деревню снижен. Барон подписал бумагу. Это не милость, Антон. Это признание того, что год был тяжёлым, и деревня не должна платить то, чего у неё нет.

Он замер, будто слова не сразу дошли до него. Потом медленно повторил:

– Снижен… Значит, не придётся продавать корову. Не придётся просить у соседей в долг до следующего урожая.

В его голосе было столько облегчения, что у меня сжалось сердце.

— Не придётся, — подтвердила я. — И ещё… барон готов помочь. Семена на посев, доски для ремонта, помощь с расчисткой берега. Не как подачка, а как поддержка, чтобы деревня могла встать на ноги.

Антон медленно кивнул, и в этом жесте было не только согласие, но и уважение — не к титулу, а к тому, что я не забыла, откуда пришла.

— Спасибо, — тихо сказал он. — Не тебе лично, а… справедливости. Давно её не видели.

Рядом уже собирались люди: староста деревни, женщины, несколько мужчин, которые обычно держались в стороне. Все хотели услышать сами, убедиться, что это не сон.

Тимур молча протянул мне свиток с печатью барона. Я развернула его и подняла повыше, чтобы все могли видеть:

— Вот бумага. В ней сказано, что налог пересчитан. И в ней же — обещание помощи. Барон не забыл про вас. И я не забуду.

Староста деревни шагнул первым:

– Говори прямо, Алиса. Не тяни. Мы привыкли, что хорошие слова быстро заканчиваются, а плохие остаются.

Я не стала обижаться на его прямоту. Наоборот — она была честной, как и положено здесь.

— Прямо, — кивнула я. — Налог снижен. Вот бумага с печатью барона. И вот список того, что деревня получит в помощь: семена, доски, инструменты. Это не на один день. Это чтобы вы могли нормально засеять поля и починить дома до следующей зимы.

Староста взял свиток, развернул его, долго вглядывался в ровные строки и тяжёлую восковую печать, будто пытался прочесть между букв, нет ли там подвоха. Потом поднял глаза — уже не с подозрением, а с осторожной надеждой:

— Значит, это всерьёз?

— Всерьёз, — твёрдо сказала я. — И если позже понадобится ещё что-то — скажите. Не через год. Не когда станет поздно. Сразу.

По рядам прошёл тихий вздох — не громкий, не торжественный, но такой, какой бывает, когда с плеч падает тяжёлый груз.

— Примем, — произнёс староста твёрдо. — И отплатим делом. Урожай будет, дома починим, дорогу к усадьбе расчистим. Пусть знают, что деревня не сидит сложа руки.

Где-то сбоку мелькнул ещё один знакомый силуэт. Дед. Он стоял чуть в стороне, не спеша подходить, будто боялся спугнуть этот редкий момент спокойствия. Но когда наши взгляды встретились, он чуть наклонил голову — и в этом наклоне было всё: гордость, тревога и тихая радость, что со мной всё в порядке.

— Здравствуй, дед, — сказала тихо, чтобы только он услышал.

— Здравствуй, девочка, — ответил он, и в его голосе не было упрёков, только усталость и облегчение. — Я знал, что ты не дашь нас в обиду. Даже если сама не верила, что сможешь.

Я чуть улыбнулась.

— Иногда приходится верить за двоих, — сказала я.

Он хмыкнул, будто соглашаясь с этим странным правилом жизни.

— Пойдём, — позвал он. — Чай остынет. Да и поговорить надо: про налог, про помощь, про то, как дальше жить будем.

Я кивнула и обернулась к Тимуру.

— Я ненадолго, — сказала ему. — Хочу просто побыть здесь немного. Как раньше.

Он улыбнулся — не широко, а так, будто понимал, что сейчас мне нужно не его защита, а просто тишина родного дома.

— Я тут, — спокойно ответил он. — Поговорю со старостой, узнаю, что нужно в первую очередь. И с Антоном — он лучше всех знает, где сейчас дыра в заборе, а где трещина в крыше.

Я вошла в дом вслед за дедом, чувствуя, как с каждым шагом напряжение дня тает, уступая место чему-то простому и настоящему: запаху свежего хлеба, скрипу половиц, тихому разговору, который не требует громких слов.

Позже, когда солнце уже клонилось к закату, мы снова вышли на улицу. Деревня жила своей обычной жизнью: кто-то чинил забор, кто-то носил воду, дети гоняли кур, и всё это теперь казалось не просто бытом, а силой — той самой, что держит землю, когда над ней собираются тучи.

Тимур подошёл ко мне, держа в руках список — не длинный, но чёткий: семена, доски, верёвки, инструменты. Рядом стояли Антон и староста, оба внимательно следили, чтобы в списке не оказалось ни лишнего, ни недостающего.

— Это то, что нужно в первую очередь, — сказал Тимур. — Остальное можно решить потом. Я отправлю гонца в усадьбу — пусть готовят подводы.

Староста кивнул:

— Сделаем так, чтобы каждая мера зерна и каждая доска пошли в дело. Мы не привыкли сидеть сложа руки.

Антон чуть улыбнулся мне — впервые за весь день без этой своей привычной настороженности:

— Видишь? Деревня держится. Просто ей иногда нужно, чтобы кто-то наверху это заметил.

Я посмотрела на этот список и вдруг поняла: это и есть управление. Не громкие приказы, не сражения, а вот это — знать, чего не хватает, и дать это вовремя.

— Спасибо, — сказала я тихо. — За то, что вы не даёте мне забыть, как всё устроено на самом деле.

Дед положил руку мне на плечо — крепко, по-своему, без лишних слов.

— Ты и сама не забудешь, — спокойно сказал он. — Пока помнишь, откуда ты.

Вечер накрыл деревню мягким сумраком. Кое-где уже зажигали огни, и тёплый свет из окон ложился на снег, будто обещая, что ночь будет спокойной.

Я стояла у калитки, собираясь попрощаться, когда ко мне подошёл Антон. Он не спешил, будто подбирал слова, и впервые в его движениях не было той привычной резкости — только тяжесть, которую он не хотел сбрасывать на меня.

— Ты уезжаешь, — сказал он просто, не спрашивая, а констатируя.

— Да, — кивнула я. — Мне нужно вернуться. Барон… он ещё слишком слаб. Без меня… — я запнулась, не желая произносить самое страшное, но Антон понял.

— Без тебя он не выстоит, — закончил он за меня и чуть наклонил голову, будто принимая эту правду, какой бы горькой она ни была. — Я слышал про эту зелёную дымку. Про то, что она держит его. И про твою силу. Ты нужна там.

Я хотела сказать, что мне жаль, что я бы осталась, если бы могла, но слова казались пустыми. Вместо этого я просто кивнула.

— Прости, — прошептала я. — Я бы хотела…

— Не извиняйся, — резко перебил он, но не со злостью — с болью, которую пытался спрятать. — Не надо. Ты делаешь то, что должна. И я… я горжусь этим.

Он сделал шаг ближе и вдруг тихо, почти шёпотом, произнёс:

— Знаешь, я всегда думал, что сила — это когда ты можешь сломать стену. А теперь вижу: сила — это когда ты можешь удержать целый мир, даже если он рушится. И ты… ты умеешь это делать.

Я подняла глаза, чувствуя, как в горле встаёт комок.

— Антон…

— Подожди, — снова перебил он, будто боялся, что если остановится, то не сможет сказать главное. — Я люблю тебя, Алиса. Всегда любил. С тех самых пор, как встретил тебя у дороги в лесу, как жили с тобой в пещере... Я любил тебя тогда, люблю сейчас. И буду любить, даже если ты будешь жить в усадьбе, а я — здесь.

Я замерла, не зная, что ответить. Не потому, что не чувствовала ничего — а потому, что мои чувства сейчас не могли стать опорой. Они могли только ранить.

– Я… — начала я, но он поднял руку, останавливая меня.

— Ничего не отвечай, — сказал он спокойно. — Не нужно. Просто знай. И знай ещё одно: если тебе когда-нибудь понадобится место, где можно просто выдохнуть, где тебя не будут просить быть сильной — это здесь. В этой деревне. У деда. У меня.

Я сжала пальцы, чувствуя, как зелёная дымка вокруг меня тихо пульсирует — будто сама сила понимала, что сейчас нужно не сражаться, а просто стоять и принимать эту правду.

— Спасибо, — прошептала я. — Этого… этого достаточно.

Мы собрались в дорогу. Тимур проверил упряжь, кивнул мне — мол, всё готово. Дед подошёл ко мне и просто обнял, крепко и коротко, как умел только он.

— Возвращайся, — тихо сказал он. — И не забывай: дом там, где тебя ждут. Даже если ты не можешь здесь остаться.

Я села на кобылу, последний раз оглянулась на деревню, на тёплый свет окон, на Антона, который стоял у калитки и не отводил взгляда.

— Я вернусь, — пообещала я, хотя и не знала, когда смогу сдержать это обещание.

И мы поехали — обратно к усадьбе, к барону, к делам, которые не могли ждать.

Луна уже поднималась над лесом, и её свет ложился на дорогу серебряной лентой. Рядом ехал Тимур, спокойный и собранный, будто знал, что сейчас лучше не задавать лишних вопросов.

— Он хороший человек, — тихо сказал он, не глядя на меня, а вперёд, на дорогу. — И он будет ждать. Не потому что надеется, что ты оставишь всё и вернёшься, а потому что знает: ты та, кто держит мир на месте.

Я глубоко вздохнула, чувствуя, как тяжесть слов Антона и тяжесть ответственности сплетаются в одну ношу — но теперь она не казалась невыносимой. Потому что я знала: есть место, где меня ждут. И есть место, где я нужна прямо сейчас.

Зелёная дымка вокруг меня чуть сгустилась, будто напоминая: впереди ещё долгий путь. Но сегодня я сделала что-то важное. Я защитила свой дом — и не позволила ему исчезнуть из моей жизни.

Вдруг всё внутри меня резко дёрнулось — не как боль, а как внезапный, ледяной укол, пронзивший грудь и отдавшийся в висках. Зелёная дымка вокруг меня вспыхнула, будто кто-то плеснул на угли масла, и стала гуще, плотнее, заструилась по коже, словно пытаясь найти выход.

«Барон…» — пронеслось в голове, и это было не воспоминание, а ощущение — как будто тонкая нить, связывавшая нас, вдруг натянулась до предела и вот-вот должна была лопнуть.

Не говоря ни слова, я крепче сжала поводья. Кобыла почувствовала перемену — её шаг стал напряжённым, чутким, готовым сорваться в бег.

Я влила свою силу в лошадь — не грубо, не ломая её волю, а сливаясь с ней, делясь этой зелёной вспышкой, позволяя ей почувствовать скорость не мышцами, а самой сутью движения.

Кобыла рванула с места — не просто в галоп, а в тот стремительный, почти невозможный бег, когда земля сливается в тёмную ленту, а ветер бьёт в лицо так, что слёзы текут не от ветра, а от скорости.

Вся вереница осталась позади — Тимур, двое всадников, даже вороной жеребец, который обычно мчался, будто знал дорогу лучше любого проводника. Никто не мог успеть за мной: моя скорость была не просто скоростью коня — это была скорость силы, рвущейся туда, где она была нужна больше всего.

Я слышала, как Тимур кричит что-то вслед, как стучит копытами его жеребец, пытаясь догнать, но расстояние между нами росло с каждым мгновением.

Деревья мелькали чёрными колоннами, тропа петляла, но кобыла будто видела её даже в темноте, угадывая каждый поворот, каждую яму, каждый камень. Сила вела нас, как компас, указывая кратчайший путь к усадьбе — туда, где сейчас решалось всё.

Зелёная дымка пульсировала в такт моему сердцу, и с каждым ударом я чувствовала: он жив. Пока жив. Но время тает, как лёд в костре.

Деревья слились в сплошную чёрную стену, тропа под копытами превратилась в размытую ленту. Кобыла летела, будто сама земля подталкивала её вперёд, а зелёная дымка вокруг меня гудела, как натянутая струна, готовая лопнуть от напряжения.

Я не видела дороги — я чувствовала её. Чувствовала, как с каждым ударом сердца нить, связывавшая меня с бароном, натягивается всё сильнее, как на ней появляются тонкие, едва заметные надрывы — будто кто-то резал её невидимым лезвием.

«Держись… Держись…» — шептала я, хотя слова терялись в рёве ветра.

Усадьба выросла из темноты внезапно — не величественной громадой, а тёмным силуэтом, в котором лишь редкие окна светились тусклыми точками, похожими на глаза, следящие за мной.

Ворота были закрыты — тяжёлые, окованные железом, с цепями, которые в обычное время никто не посмел бы тронуть. Но у меня не было «обычного времени».

Не снижая скорости, я влила силу в кобылу — не для того, чтобы сломать, а чтобы дать ей мгновение сверхчеловеческой мощи. Она рванула вверх, словно не земля держала её, а сама сила подбросила в воздух. Мы взлетели над воротами, на долю секунды зависнув над чёрными шипами наверху, и рухнули по ту сторону, на камни двора.

Кобыла покачнулась, но удержалась на ногах, тут же рванув дальше — к главному крыльцу, к высоким дверям, за которыми решалось всё.

Стражники у входа вскинули копья, но замерли, узнав меня — лицо в зелёной дымке, глаза, в которых не было ничего, кроме ледяной решимости.

— Не мешайте! — голос прозвучал не как крик, а как приказ, от которого воздух будто стал тяжелее. — Ни шагу. Ни звука.

Они отступили, опустив копья, и я ворвалась внутрь.

Покои встретили меня тишиной — густой, плотной, почти осязаемой, как бархат, который глушит все звуки. Пахло ладаном, травами и чем-то горьким, знакомым — запахом угасающей жизни. Свечи горели неровно, их пламя вздрагивало, будто само пространство здесь дрожало.

Барон лежал на высоком ложе, укрытый тяжёлыми мехами, которые сейчас казались не роскошью, а попыткой удержать тепло, ускользавшее из его тела. Лицо было бледным, почти прозрачным, тени легли так глубоко, что казалось, будто он уже наполовину растворился в темноте. Рядом суетились лекарь и две служанки, но их движения были суетливыми, беспомощными — они делали всё, что знали, но этого было мало.

Зелёная дымка рванулась вперёд, опережая меня, вытянулась тонкой лентой и ударила в грудь барона — не грубо, не разрывая кожу, а мягко, как дыхание, проникая туда, где жизнь цеплялась за последние нити.

— Нет! — крикнула я, и звук разлетелся по комнате, заставив всех замереть. — Не трогайте его! Не мешайте!

Лекарь поднял на меня испуганные глаза:

— Госпожа, он… он уходит. Мы ничего не можем…

— Можете, — процедила я, не сводя взгляда с барона. — Можете выйти. И не мешать.

Служанки метнулись к дверям, лекарь заколебался, но один мой взгляд — и он тоже отступил, исчез за тяжёлой портьерой, оставив нас одних.

Я подошла к ложу, опустилась на колени, не чувствуя ни холода камня, ни тяжести мехов. Протянула руку и положила ладонь на грудь барона, туда, где под тонкой кожей едва-едва билось сердце — как слабый свет далёкой звезды, готовый погаснуть.

Зелёная дымка заструилась из меня, оплетая его, не как верёвка, а как тёплый свет, который пытается согреть замёрзшего. Я чувствовала, как моя сила ищет разрывы в его жизненной нити, как пытается сплести их заново, заштопать то, что рвалось от каждого вдоха.

— Ты не имеешь права уходить, — прошептала я, и в голосе не было ни мольбы, ни слёз — только сталь, выкованная из страха. — Ты не можешь оставить всё это. Ты не можешь оставить меня одну разбираться с тем, что ты начал.

Его веки дрогнули, но не открылись. Дыхание стало чуть ровнее — не сильнее, но… осмысленнее, как будто он услышал меня даже там, на границе между мирами.

Нить внутри меня пульсировала, отдаваясь болью в висках, в груди, в кончиках пальцев. Я отдавала не просто силу — я отдавала часть себя, ту часть, которая держала меня на ногах, которая позволяла мне стоять прямо и смотреть в лицо буре.

— Держись, — повторила я, наклоняясь ближе, так, чтобы моё дыхание смешивалось с его. — Держись. Я здесь. Я не отпущу.

И вдруг нить, которая до этого рвалась, начала стягиваться. Не сама по себе — я тянула её, сплетала, заставляла держаться, как ткачиха, которая вплетает новую нить в старую ткань, зная, что если она ошибётся хоть раз, весь узор распадётся.

Барон резко выдохнул — не как умирающий, а как человек, который вынырнул из глубины, хватая воздух ртом. Его пальцы шевельнулись, сжались в кулак, потом снова расслабились.

— Алиса… — имя прозвучало так тихо, что я едва расслышала его. Но оно было. Оно было настоящим.

— Я здесь, — сказала я, и на этот раз голос не был стальным. В нём была усталость, облегчение и что-то ещё — то, что я боялась назвать, потому что боялась, что, назвав, отпущу эту тонкую грань, на которой мы балансировали.

Дверь распахнулась с грохотом, который в этой тишине прозвучал как раскат грома. На пороге стоял Тимур — взъерошенный, с расстёгнутым воротом, с потемневшими от бега глазами. Он замер, увидев меня на коленях у ложа, зелёную дымку, которая теперь не клубилась вокруг, а тянулась от меня к барону, как живая вена.

Он не бросился вперёд, не закричал, не стал задавать вопросов. Просто шагнул внутрь, закрыл дверь за собой и тихо сказал:

— Я здесь. Если тебе нужно будет встать — я буду держать. Если нужно будет кричать — я приму это. Если нужно будет просто сидеть и ждать — я посижу рядом.

Я кивнула, не отрывая взгляда от лица барона.

— Пока… пока просто стой. И следи, чтобы никто не вошёл.

Тимур подошёл ближе, встал у изголовья, положил руку на спинку ложа — не для опоры, а чтобы обозначить границу: сюда никто не пройдёт.

Барон снова вздохнул, и на этот раз в этом вздохе было не отчаяние, а… принятие. Его веки приоткрылись — на долю дюйма, но достаточно, чтобы я увидела знакомый холодный взгляд, который столько раз заставлял меня сжиматься от страха и столько же раз давал силы идти дальше.

— Опять… спасаешь… — прошептал он, и уголок его губ чуть дрогнул — не в улыбке, а в той самой усмешке, которая означала: «Я всё ещё здесь. И я не сдамся».

— А кто ещё? — тихо ответила я, чувствуя, как зелёная дымка начинает медленно отступать, не исчезая, но становясь тише, спокойнее, как море после шторма. — Кто ещё будет следить, чтобы вы не умерли в самый неподходящий момент?

Он попытался усмехнуться, но сил хватило только на слабый кивок.

— Неподходящий… момент… — повторил он. — Это… всегда… неподходящий…

Я сжала его пальцы — осторожно, чтобы не причинить боли, но достаточно крепко, чтобы он почувствовал: я не отпущу.

— Теперь он станет подходящим, — сказала я. — Потому что мы справимся.

Тимур тихо выдохнул, будто только сейчас позволил себе поверить, что худшее позади.

— Прикажете позвать лекаря? — спросил он, не сводя глаз с барона.

— Да, — кивнула я. — Но пусть заходит тихо. И пусть готовит не зелья, а то, что поможет ему просто жить: тёплое молоко, бульон, травы для сна. Сейчас ему нужно не волшебство, а жизнь. Обычная, простая жизнь.

Тимур кивнул и сделал знак одному из слуг, стоявших у двери.

А я осталась сидеть у ложа, держа пальцы барона в своих, чувствуя, как с каждой минутой нить между нами становится не просто связью силы, а чем-то большим — обещанием, которое мы дали друг другу, даже не произнося слов.

Где-то далеко, в деревне, Антон стоял у калитки и смотрел в сторону усадьбы, не зная, что сейчас там решается не только судьба барона, не только судьба земель, но и моя собственная. И даже если он не знал этого, он ждал — как ждал дед, как ждала вся деревня, которая вдруг поняла: пока Алиса держит эту нить, мир не рухнет.

Глава 23 « Солнце, что не греет »

Весна притворялась доброй: днём солнце пригревало так, что казалось — зима уже сдалась, и даже воздух будто становился мягче. Но ночью всё снова сковывало льдом, и утро встречало людей хрустящей коркой на лужах и стылым ветром, который будто смеялся над их надеждами. С карнизов падали тяжёлые капли, а там, где снег сошёл, проглядывали проплешины сухой травы — ломкой, мёртвой, как старые воспоминания.

Я стояла у окна в покоях барона и невольно тёрла пальцы — они всё никак не могли согреться. За ночь сапоги промокли насквозь, пока я обходила дальние дворы, проверяя, не просел ли навес над хлевом, не треснула ли крыша у вдовы Марфы. И теперь, в тепле, пальцы ныли от перепада — будто не радовались теплу, а злились на него.

Барон сидел в резном кресле, укрытый шерстяным кафтаном и поверх него — старым меховым плащом, который когда-то носил его отец. Он не просил помощи, но я видела, как он осторожно, почти незаметно, опирается локтем на подлокотник, чтобы не дрожали руки. Лицо было бледным, а под глазами залегли тени, глубокие, как трещины в замёрзшей земле. Но голос, когда он заговорил, звучал ровно — и от этой ровности становилось только страшнее: он нарочно не давал себе слабости.

— Деревня, — произнёс он, глядя не на меня, а на луч солнца, ползущий по полу. — Хочу отчёт. Не красивые слова. Не то, что ты скажешь, чтобы я не волновался. Хочу правду. Даже если она тяжёлая.

Я сжала пальцы в кулаки — не от злости, а чтобы унять дрожь, которая поднималась откуда-то изнутри, из самой усталости.

– Хорошо, — сказала я, и голос чуть дрогнул на первом слове. Я сделала паузу, чтобы выровнять его. — Зима была тяжелее, чем мы думали. У вдовы Марфы просел навес — мы подпёрли его брёвнами, но до тепла не простоит. Кузнецу не хватает угля — он экономит, кует только самое нужное. Мальчишка-подмастерье простудился, лежит с жаром, и кузнец ходит мрачнее тучи: боится, что парень не встанет до пахоты.

Барон медленно кивнул, не перебивая.

— Продолжай, — сказал он тихо. — Не сглаживай углы.

Я опустила взгляд на свои мокрые сапоги, будто они могли подсказать, как сказать остальное.

— Семена мы раздали, но не всем хватило на полный засев. Кто-то будет сеять в полряда, надеясь на дождь и удачу. Мост через овраг… — я запнулась, потому что это было самое плохое. — Мост не выдержит первой большой оттепели. Лёд уже пошёл трещинами, доски прогнили. Если мы не починим его сейчас, весной деревня останется отрезанной.