Другой мир «книга первая»
— Иди к архиву, — бросила я через плечо. — Найди хоть одну бумагу, хоть одну строчку, которая связывает Витольда с Маркелом. А я позабочусь о том, чтобы никто не помешал тебе вернуться.
Тимур кивнул, и в этом кивке была не надежда — была решимость. Он двинулся вперёд, стараясь ступать так же бесшумно, как эти скользящие тени. Но теперь он знал: у него есть союзник, который быстрее любой из них.
А я осталась в темноте — не прячась, а прислушиваясь. Принюхиваясь. Протягивая свою ауру, как тонкую сеть, чтобы поймать каждый чужой след.
Восток.
Полночь.
Сигнал.
Я знала, где они будут. И знала, что когда они сделают шаг — я сделаю свой раньше.
Я не бежала — я скользила между тенями, растворяясь в темноте и снова обретая очертания там, где её меньше всего ждали. Моё тело двигалось быстрее, чем успевал фиксировать человеческий взгляд: вот я у угла галереи, а в следующий миг — уже за спиной у того, кто первым выхватил клинок.
Они ждали полуночи. Ждали сигнала. Думали, что это они выбирают момент. Но я знала: пока они отсчитывают секунды, я уже прошла сквозь их строй.
Первый из них — высокий, в тёмном плаще, с лицом, закрытым тканью — сделал шаг вперёд, собираясь подать знак остальным. Он даже не успел поднять руку.
Моё движение было не ударом — это был переход из одной точки в другую. Я оказалась перед ним, и его клинок только начал выходить из ножен, когда моя рука уже легла ему на запястье, а второй удар пришёлся точно в основание шеи — не насмерть, но так, что он обмяк и рухнул, не издав ни звука.
Рядом второй — он среагировал быстрее, рванулся вбок, пытаясь уйти в тень, но тень теперь была моим домом. Я скользнула следом, и он вдруг понял, что тень движется вместе с ним, что она не прячет, а душит. Его кинжал мелькнул в воздухе — я перехватила его запястье, вывернула, и оружие выпало, звякнув по каменным плитам.
— Кто ты? — выдохнул он, уже понимая, что ответа не будет.
Я ничего не сказала. Просто сделала шаг ближе, и в этом шаге было всё: скорость, сила, холод, который приходит, когда понимаешь, что ты не охотник, а добыча.
Третий, четвёртый, пятый — они пытались окружить, пытались бить скоординированно, как учили. Но координация требует времени, а у них его не было. Я не давала им ни секунды. Я появлялась там, где они только собирались ударить, сбивала ритм, заставляла ошибаться. Один за другим они падали — кто оглушённый, кто обездвиженный, кто уже не встанет.
И вот — шестой. Он был другим. Быстрее. Хитрее. Он не пытался меня окружить — он ждал, когда я появлюсь, чтобы ударить в момент, когда я обрету форму. И он почти успел.
Когда я возникла рядом с ним, его клинок уже летел ко мне. Но я не отступила — я шагнула вперёд, прямо на лезвие, и в последнее мгновение повернула корпус так, что сталь скользнула по ткани, не коснувшись кожи. А моя рука уже была у него на горле.
Он замер, чувствуя, как моё присутствие — не просто движение, а сила — давит на него, лишая воли.
– Стой, — хрипло выдохнул он. — Я… я не главный…
Я чуть наклонила голову. В его словах не было правды — только попытка выиграть секунду. Но мне не нужны были его слова. Мне нужен был его кинжал.
Он лежал в ножнах на поясе — изящный, с тёмной рукоятью, украшенной тонкой гравировкой, будто узор из ветвей. Я не стала вырывать — просто сняла, пока он ещё пытался что-то сказать, пока его глаза метались в поисках спасения.
Кинжал лёг в мою ладонь идеально — будто был создан для неё. Лёгкий, сбалансированный, острый настолько, что даже в темноте я чувствовала, как воздух чуть дрожит у лезвия.
– Теперь он мой, — тихо сказала я, и в этом не было хвастовства — только констатация факта. — А ты… ты уже ничего не сможешь сделать.
Я отпустила его, и он рухнул на колени, не пытаясь встать. Остальные лежали вокруг — кто без сознания, кто просто неподвижен, понимая, что бой окончен, даже если они ещё дышат.
Я выпрямилась, ощущая, как зелёная дымка снова обволакивает меня, но теперь она была не только защитой — она была следом, по которому я могла найти любого, кто попытается подкрасться снова.
Восток затих. Волна, которая должна была ударить в полночь, разбилась о меня.
Тем временем Тимур добрался до архива у северной башни. Дверь была приоткрыта — не настежь, а так, будто кто-то уже был здесь и не хотел оставлять следов. Он замер на пороге, прислушиваясь, но внутри было тихо. Слишком тихо.
Он вошёл, прикрыл за собой дверь и зажёг маленький фонарь — ровно настолько, чтобы видеть страницы, но не привлекать внимания снаружи. Стеллажи тянулись рядами, покрытые пылью, будто их годами никто не тревожил. Но он знал, где искать.
В дальнем углу, в ящике с пометкой «Распоряжения. Год третий», он нашёл то, что искал: стопку писем, перевязанных грубой бечёвкой. И среди них — одно, написанное не писцом, а чьей-то твёрдой, уверенной рукой. Почерк был узнаваем — Тимур видел его на официальных бумагах, которые Витольд подавал барону.
«Маркел, проследи, чтобы настойки были доставлены лично. Не через слуг. И убедись, что барон примет их до заката. Если возникнут трудности — устрани их любым способом».
Тимур замер, держа письмо в руках. «Устрани любым способом». Это не было приказом о поставках. Это было разрешение на убийство.
Он аккуратно свернул письмо, спрятал за пазуху и на мгновение прикрыл глаза, чувствуя, как тяжесть в груди становится не страхом, а силой. Теперь у них было доказательство. Теперь они могли не просто защищаться — они могли ударить в ответ.
Я вернулась в покои бесшумно, почти незаметно — только зелёная дымка на миг сгустилась у двери, а потом снова расплескалась по комнате. Барон лежал с прикрытыми глазами, но, услышав моё движение, тут же их распахнул.
— Ты… — начал он, и в его голосе было столько надежды, сколько он не позволял себе уже много дней.
— Всё в порядке, — сказала я спокойно, подходя к изголовью. — Восток больше не угрожает. Те, кто должен был ударить в полночь, теперь сами стали мишенями.
Барон хотел что-то спросить, но в этот момент дверь снова открылась — и на пороге стоял Тимур. Его лицо было бледным, но решительным.
Он шагнул внутрь, закрыл за собой дверь и достал из-за пазухи свёрнутый лист бумаги.
— Господин, — произнёс он твёрдо, глядя прямо на барона. — Я нашёл это в архиве. Письмо. Написано рукой Витольда. Он приказывал Маркелу проследить, чтобы вы приняли настойки… и устранить любые трудности любым способом.
Барон медленно протянул руку, и Тимур передал ему письмо. Барон развернул его, пробежал глазами по строчкам — и вдруг его пальцы сжались, сминая край бумаги.
— Значит, это не домыслы, — прошептал он, и в его голосе не было удивления — только горькое подтверждение того, что он боялся услышать. — Он действительно хотел моей смерти. Маркел не успел забрать это письмо.
Я стояла рядом, чувствуя, как зелёная дымка тихо пульсирует, удерживая его на грани, не давая слабости взять верх.
— Теперь у нас есть доказательство, — сказала я ровно. — И теперь мы можем действовать открыто. Мы можем показать это людям. Показать, что Витольд не спаситель усадьбы, а её палач.
Тимур кивнул, не сводя взгляда с барона, будто ждал его решения — того слова, которое запустит новую цепь событий.
Барон медленно поднял голову, и в его глазах снова вспыхнула та самая власть, которую яд пытался погасить.
– Соберите совет, — произнёс он тихо, но твёрдо. — Пусть придут те, кому я ещё могу доверять. Мы покажем им это письмо. И мы скажем правду. Не как жалобу больного, а как приказ хозяина усадьбы.
Тимур снова кивнул и уже повернулся к двери, но я остановила его одним жестом.
— Подожди, — сказала я. — Прежде чем ты пойдёшь, возьми это.
Я протянула ему кинжал — тот самый, изящный, с гравировкой на рукояти.
— Он твой, — сказала я. — Возьми его. Пусть он напоминает тебе, что враг не так силён, как кажется. Что даже те, кто думает, что они тени, могут стать мишенями.
Тимур посмотрел на кинжал, потом на меня — и, не говоря ни слова, взял его, проверил баланс, кивнул, будто соглашаясь с тем, что теперь это часть его пути.
— Я вернусь, — пообещал он и вышел, оставив нас с бароном в комнате, где тишина теперь была не предвестником беды, а затишьем после бури.
Барон снова прикрыл глаза, но на этот раз в его лице не было страха. Только усталость — и облегчение.
— Спасибо, — прошептал он едва слышно. — За то, что ты была там. За то, что не дала им победить.
Я встала у изголовья, и зелёная дымка снова потянулась к нему — не как оружие, а как обещание.
— Пока я здесь, — сказала я тихо, — никто не подойдёт к тебе незамеченным. И никто не сможет спрятать свою ложь.
Тишина опустилась на покои, но теперь она была мирной. Не потому, что опасность исчезла — а потому, что мы встретили её лицом к лицу. И победили.
Глава 21 « Тени прошлого и голос совета »
Тишина в покоях барона теперь была другой — не звенящей от напряжения, а тяжёлой, будто сама комната впитывала всё, что произошло за эти часы. Барон спал — не глубоко, но ровно, без тех судорожных вдохов, что раньше выдавали борьбу тела с ядом. Зелёная дымка по-прежнему тянулась от меня к нему, но теперь в её движении была не только сила — в ней чувствовалась усталость.
Я стояла у окна, глядя, как рассвет медленно стирает тени с крыш усадьбы. Но в голове у меня крутились не планы, не угрозы, а вопросы — те самые, что я прятала даже от самой себя.
Как я стала такой?
Почему моё тело теперь движется быстрее, чем успевает заметить человеческий глаз? Почему я чувствую запах напряжения, запах чужой решимости, как будто он оставляет след в воздухе? Почему перестройка организма далась мне легко, без боли, без криков и ломок, словно тело само знало, как принять эту новую силу?
Ответ был там, в прошлом, в том дне, когда я закрыла три портала.
Они были нестабильными — пульсировали, как раны в ткани мира, и каждый из них тянул энергию, искажал пространство вокруг. Я тогда не думала о последствиях — я просто знала, что если не закрою их сейчас, то пострадают люди. И когда я сломала последний, что-то изменилось. Часть этой силы — или, может быть, часть самой ткани, которую порталы разрывали — впиталась в меня. Не как удар, не как ожог, а как тихий, настойчивый шёпот: «Теперь это твоё».
С тех пор каждый день что-то менялось. Сначала — чуть быстрее билось сердце. Потом — я начала замечать детали, которые раньше ускользали: дрожь в пальцах человека, едва уловимый запах страха, тень, которая двигалась не в такт ветру. А потом пришла скорость.
И я не стала рассказывать об этом ни деду, ни Антону. Дед бы смотрел на меня с той самой смесью гордости и тревоги, от которой хотелось спрятаться. А Антон… он бы начал искать способы «исправить» меня, вернуть к тому, какой я была раньше. А я не хотела назад.
Но теперь, стоя у окна и чувствуя, как воздух касается кожи, я вдруг испугалась не силы — а того, что будет дальше. Что ещё произойдёт со мной, если я закрою ещё хотя бы один портал? Стану ли я совсем чужой этому миру? Смогу ли однажды остановиться, если скорость унесёт меня слишком далеко?
Я чуть сжала пальцы — и вдруг поняла, что в них нет тяжести рукояти. Кинжала больше не было. Я отдала его Тимуру — чтобы он помнил, что даже те, кто кажутся тенями, могут стать мишенями. И сейчас эта пустота в ладони ощущалась странно: будто вместе с оружием я передала ему часть своей уверенности.
Зал совета был полон. Тяжёлые дубовые столы, высокие спинки кресел, лица, которые барон знал годами — одни смотрели на него с тревогой, другие с надеждой, третьи — с холодным расчётом. Тимур стоял у дверей, не садясь, не опуская взгляда, держа спину ровно, будто готов был в любой момент броситься вперёд. На поясе у него теперь висел тот самый кинжал — изящный, с гравировкой, будто узор из ветвей. Он не хвастался им, не трогал без нужды, но время от времени его пальцы будто сами собой касались рукояти — как будто металл напоминал ему, кто он теперь.
А в центре зала, напротив барона, стоял Витольд.
Он не выглядел загнанным. Он выглядел… оскорблённым. Его осанка была безупречной, взгляд — прямым, голос — ровным, будто он пришёл не оправдываться, а восстанавливать справедливость.
— Господин барон, — произнёс он, и в его голосе было столько достоинства, что некоторые из советников невольно склонили головы. — Я слышу обвинения. Я вижу письмо. Но я также вижу, что вы слабы, и этим пользуются те, кто хочет посеять раздор в усадьбе.
Барон сидел прямо, опираясь на резные подлокотники. Его лицо было бледным, но в глазах уже не было той мутной пелены, что висела над ним днями. Он медленно провёл ладонью по столу, будто проверяя, насколько твёрдой остаётся реальность.
— Слаб, — повторил он тихо, и это слово прозвучало не как признание, а как вызов. — Да, я слаб. Яд оставил свой след. Но слабость не означает, что я перестал быть хозяином этой усадьбы. И не означает, что я не вижу, кто стоит передо мной.
Витольд чуть склонил голову, будто принимая этот тон.
— Тогда посмотрите и на тех, кто стоит за вами, — спокойно ответил он. — На тех, кто подталкивает вас к поспешным решениям.
Барон резко поднял руку, обрывая его.
Довольно, — сказал он твёрже, чем раньше, так, что по залу прокатился тихий ропот. — Ты говоришь о слабости, но не видишь силы, которая держит эту усадьбу сейчас. Силы, которая не в моих руках, а в руках того, кто не дал тебе нанести удар.
Он медленно повернул голову к дверям, к Тимуру, а потом — чуть в сторону, туда, где в тени галереи стояла я.
— Алиса, — позвал он, и голос его прозвучал так, будто он не просто звал, а передавал что-то важное. — Подойди.
Я вышла из тени, не спеша, но и не прячась. Зелёная дымка тянулась за мной, не скрывая, а подчёркивая: я не просто гостья в этом зале. Я — часть того, что сейчас решается.
Советники повернулись ко мне. Кто-то нахмурился, кто-то удивлённо приподнял брови, кто-то замер, будто увидел нечто, чего не должен был видеть.
Барон смотрел на меня — долго, внимательно, будто хотел запомнить каждую черту, чтобы потом, если придётся, эти черты стали законом для других.
— Пока я восстанавливаюсь, — произнёс он громко, чтобы слышали все, — управление усадьбой переходит к Алисе. Она — мой преемник. На время. А если… — он на мгновение запнулся, но тут же продолжил твёрже: — А если мне не суждено будет вернуться к делам, она станет полноправной хозяйкой.
В зале стало тихо. Не просто тихо — глухо, как бывает, когда мир сдвигается на полшага и ты вдруг понимаешь, что стоишь не там, где думал.
Кто-то из советников хотел что-то сказать, но не решился. Кто-то переглянулся с соседом. Кто-то опустил взгляд, будто стыдился того, что только что думал о бароне как о сломленном человеке.
Витольд не изменился в лице. Ни гнева, ни удивления — только лёгкая складка у переносицы, будто он пересчитывал варианты в уме, прикидывая, как теперь изменится баланс сил.
— Это… поспешное решение, господин, — осторожно произнёс один из старейшин, седой мужчина с тяжёлым перстнем на пальце. — Усадьба — это не только воля, это традиции.
— Традиции, — повторил барон, и в этом слове не было почтения — была сталь. — Традиции говорят, что хозяин выбирает наследника. И я выбираю Алису. Потому что она не просто сильна. Она видит то, чего не видят другие. Она чувствует опасность раньше, чем она приходит. И она не побоится сделать то, что нужно, даже если это будет стоить ей покоя.
Тимур посмотрел на меня — и в его взгляде было не удивление, а понимание. Он знал, что я могу быть быстрой, что я могу быть опасной, но теперь он видел, что передо мной ставят тяжесть, которую не каждый выдержит.
Я не опустила глаз. Но и не улыбнулась. Я просто кивнула барону — коротко, как знак, что принимаю то, что он даёт, даже если сама не просила этого.
— Я не подведу, — сказала я ровно, и в зале снова стало тихо, будто даже воздух прислушался к моим словам.
Барон чуть наклонил голову.
— Я знаю, — прошептал он. — Иначе бы не сказал этого.
Витольд наконец чуть шевельнулся, будто сбрасывая с себя оцепенение.
— Если это ваш выбор, господин, — произнёс он спокойно, — я его уважаю. Но напомню: пока мы спорим о власти, угроза не исчезает. И если Алиса теперь отвечает за усадьбу, пусть она ответит и на вопрос: что мы будем делать с письмом? Как докажем, что это не подделка?
Все взгляды снова обратились ко мне.
Я медленно обвела зал глазами — не чтобы напугать, а чтобы показать: я вижу каждого. Вижу, кто сомневается, кто боится, кто ждёт, что всё решится само собой.
— Мы не будем доказывать, что письмо — правда, — сказала я. — Мы покажем, что правда — в действиях. Пусть Витольд расскажет, где был в тот день, когда Маркел готовил настойки. Пусть приведёт свидетелей. Пусть даст нам возможность проверить его слова. А пока… — я сделала паузу, давая словам лечь на тишину, — пока мы будем следить. За каждым его шагом. За каждым приказом. И если он чист, ему нечего бояться.
Витольд чуть приподнял бровь, будто оценивая мою речь.
— Хорошо, — кивнул он. — Я расскажу. И пусть меня проверяют. Но помните: проверка — это обоюдоострое оружие. Она может показать не только мою вину, но и тех, кто пытается её найти любой ценой.
Барон снова поднял руку, останавливая дальнейшие споры.
— Достаточно, — сказал он. — Пусть будет проверка. А пока — пусть Алиса распоряжается делами усадьбы. И пусть никто не забывает: пока я жив, моя воля — закон. А моя воля сейчас такова.
Советники медленно склонили головы — кто-то искренне, кто-то лишь формально. Но все приняли решение. По крайней мере, вслух.
Дверь зала открылась, и Тимур вышел следом за мной в галерею. Здесь было тише, и воздух пах камнем и утренним холодом, а не напряжением человеческих страстей.
— Ты готова к этому? — тихо спросил он, глядя не на меня, а куда-то вперёд, будто боялся увидеть в моих глазах то, чего я сама ещё не понимала.
— Не знаю, — честно призналась я. — Но я не позволю усадьбе пасть. Ни из-за яда, ни из-за лжи, ни из-за того, что во мне что-то меняется.
Я коснулась пустого места у пояса — и снова почувствовала эту странную пустоту, которая теперь была не потерей, а передачей. Кинжал у Тимура. Власть — у меня. И ответственность — на обоих.
— Тогда мы сделаем это вместе, — сказал Тимур и чуть коснулся пальцами рукояти кинжала — не хвастаясь, а как будто давая обещание.
Я кивнула.
Где-то впереди нас ждала правда. И теперь я должна была не просто её найти — я должна была сделать так, чтобы ей поверили.
Витольд не стал тянуть. Уже к полудню он вернулся в зал совета — не один, а в сопровождении троих: седого управляющего с северной стороны земель, молодого писца, который вечно прятал глаза, и стражника с тяжёлым взглядом и шрамом через всю щёку.
— Вот, — произнёс Витольд, обводя их рукой так, будто выставлял на витрину драгоценные вещи. — Эти люди могут подтвердить, где я был в тот день, когда Маркел готовил настойки. Они видели меня. Они говорили со мной. Они знают, что я не отдавал приказов об устранении барона.
Советники переглянулись. Кто-то кивнул, будто одного их присутствия уже достаточно. Кто-то нахмурился, не зная, верить ли. Барон сидел прямо, но я видела, как его пальцы чуть дрожат — не от слабости, а от напряжения, от желания услышать наконец чистую, ясную правду.
Тимур стоял у дверей, пальцы лежали на рукояти кинжала — не для удара, а чтобы чувствовать опору. Он смотрел на этих троих не как на свидетелей, а как на фигуры в игре, чьи ходы нужно предугадать.
А я… я смотрела не на лица. Я слушала воздух.
Запах страха у писца был резким, почти кислым — он боялся не столько Витольда, сколько самого себя, того, что может случайно выдать. У стражника — тяжёлый, густой запах напряжения, будто он держал в себе огромный камень и боялся, что тот сорвётся. А у помощника управляющего… у него был запах старой привычки — привычки лгать так долго, что ложь уже казалась ему правдой.
Они начали говорить. Сначала осторожно, потом увереннее, сплетая слова в гладкую, удобную историю: Витольд был на северной стороне, проверял урожай; он говорил о налогах, о дорогах, о погоде; он не касался никаких настоек, не знал о Маркеле, не имел к этому отношения.
Каждое слово ложилось в воздухе тяжёлой, липкой плёнкой. И эта плёнка мешала мне дышать.
Я стояла неподвижно, но внутри меня что-то натягивалось — как струна, которая вот-вот лопнет. Та сила, что пришла ко мне после порталов, сейчас будто проснулась, встревоженная этой волной неправды. Она не хотела слушать. Она хотела, чтобы всё было ясно.
И вдруг — я не планировала этого, не хотела, не готовилась — из меня вырвалось:
— Говори правду.
Не громко. Не как приказ. Скорее как выдох, как толчок в воздух, который должен был просто разогнать туман. Но этот толчок оказался сильнее, чем я думала.
В зале что-то щёлкнуло. Будто невидимая нить, натянутая между ложью и реальностью, вдруг лопнула — и всё, что держалось на ней, посыпалось.
Писец вздрогнул, будто его ударили. Его губы задрожали, и вместо заготовленной речи из него полилось:
— Я… я не видел его тогда. Мне сказали, что нужно так сказать. Витольд пришёл ко мне накануне и велел выучить слова. Он сказал, что это для блага усадьбы, что иначе начнётся смута…
Стражник глухо застонал, будто пытался удержать слова, но они рвались наружу:
— Я был там. Я видел, как он передал Маркелу свёрток. В нём были склянки. Он сказал: «Пусть барон примет это. Если не примет — заставь». Я не хотел… но я боялся.
— Да, — прошептал он, и в этом слове было столько усталости, что оно прозвучало как приговор самому себе. — Да, я был с ним. Он приказал мне составить отчёт так, будто он был на севере. Он сказал, что барону будет лучше, если он перестанет править. Что усадьба станет сильнее без него.
Все трое теперь смотрели не на Витольда, а на меня — с ужасом, с облегчением, с надеждой, будто я была той, кто наконец снял с них эту тяжесть.
Тишина в зале стала звенящей. Даже дыхание казалось слишком громким.
Витольд стоял неподвижно. Его лицо не изменилось — ни гнева, ни страха, ни раскаяния. Только глаза чуть потемнели, будто в них что-то погасло.
Он медленно повернул голову ко мне.
— Ты, — произнёс он тихо, почти с интересом. — Что ты сделала?
Я не ответила сразу. Я сама не знала, что именно я сделала. Просто сказала: «Говори правду». И мир послушался.
— Я не заставляю, — сказала я ровно. — Я просто не дала вам всем лгать.
Витольд чуть склонил голову, будто примерял эти слова на себя.
— Значит, это твоя сила, — произнёс он. — Та, что делает тебя быстрой. Та, что позволяет чувствовать ложь.
Барон поднял руку, и в этом жесте не было слабости — была власть, пусть и выжженная болью.
— Довольно, — сказал он. — Теперь мы знаем.
Но Витольд не смотрел на него. Он смотрел только на меня.
— Знаешь, — сказал он спокойно, будто мы обсуждали не предательство, а погоду, — я думал, что умею управлять словами. Что могу заставить людей верить в то, что мне нужно. Но я не знал, что есть сила, которая заставляет говорить правду, даже если ты не хочешь.
Он сделал шаг вперёд, не к барону, не к советникам — ко мне.
— И знаешь, что самое странное? — продолжил он, и в его голосе не было ни злости, ни отчаяния — только холодная ясность. — Я не хочу больше прятаться. Пусть все знают. Да, — произнёс он громко, так, что каждое слово падало, как камень. — Я приказал Маркелу проследить, чтобы барон принял настойки. Да, я велел устранить любые трудности. Потому что я считал, что усадьба слабеет под его правлением. Потому что я думал, что знаю, как сделать её сильнее. Я хотел взять власть не через смуту, а через «спасение» — чтобы люди увидели, что без барона станет лучше. Я думал что усадьба будет моей!
Кто-то из советников тихо охнул. Кто-то побледнел. Кто-то опустил глаза, будто ему стало стыдно за то, что он верил Витольду.