Другой мир «книга первая»

Когда я вывела парня из сна, он сначала не понял, что произошло. Потом осторожно пошевелил пальцами, потом сжал кулак, потом снова пошевелил. На лице у него появилось выражение, похожее на изумление, будто он впервые увидел, как работает его собственная рука.

— Целая, — тихо сказал он, скорее себе, чем мне. — И не болит. Совсем.

Я чуть улыбнулась.

— Не нагружай её пару дней. Пусть срастётся как следует. И не прыгай с телег.

Он кивнул, всё ещё не веря, и протянул мне купюры. Семьсот рублей. Сумма, от которой у Евстафия в глазах мелькнуло что-то похожее на облегчение.

— Спасибо, госпожа баронесса, — сказал парень, будто эти слова были ему непривычны, но он хотел их сказать.

Следующим был крепкий мужик с проседью в бороде, с лицом, обветренным до тёмной, почти кожаной грубости. Он пришёл сам, не опираясь ни на кого, но шёл тяжело, припадая на одну ногу.

— Кабан в лесу зацепил, — коротко бросил он, не жалуясь, а просто сообщая факт. — Думал, само заживёт. Не зажило.

Я кивнула. Такие раны хуже всего: они кажутся несерьёзными, пока не начинают гнить.

— Ложись сюда, — я показала на вторую кушетку.

Он лёг, сжав кулаки, будто готовился к боли. Но я снова дотронулась до головы и погрузила его в сон.

Рана была глубокой, кабанский клык прошёл по бедру, разорвав мышцы и кожу. Я вытягивала очаги инфекции, убрала всю отмершую ткань и заставляла волокна срастаться, кожу ложиться ровно, без рубцов. Я не оставляла ни следа — ни шрама, ни тонкой нити, которая могла бы напомнить о боли. Когда всё было сделано, я медленно вывела мужика из сна.

Он сел, сначала осторожно, потом увереннее. Потрогал бедро — там, где ещё недавно была рваная рана, теперь была просто кожа, чуть светлее, чем остальная, но целая. Он провёл по ней ладонью, будто не верил собственным пальцам.

Потом сунул мне купюру, даже не глядя, сколько там, и, не оборачиваясь, пошёл к двери.

— Спасибо! — крикнул он на ходу и исчез за дверью, оставив после себя запах леса, мокрой шерсти и облегчения.

Когда последний человек ушёл, и очередь под навесом наконец рассеялась, я села на табурет, опустила голову и на минуту закрыла глаза. Силы утекали не каплями, а целыми потоками, и я чувствовала, как они уходят, оставляя после себя лёгкую, но знакомую пустоту.

Евстафий вошёл в комнату тихо, как ходят люди, которые не хотят спугнуть чужую усталость. В руках у него был мешочек, в который он аккуратно складывал деньги.

— Семьсот от парня, — тихо сказал он. — И ещё тысяча от мужика. Итого тысяча семьсот за день. Плюс мешок лука и две корзины яиц от тех, кто не мог заплатить деньгами, а еще чуть не забыл. Три мешка зерна.

— Хорошо, деньги откладывай. Завтра снова рано, — сказала я, вставая и потягиваясь, чтобы прогнать остатки усталости. — Пусть люди знают: приём будет каждый день, кроме тех дней, когда я совсем не смогу. И пусть Марья стоит у двери и записывает, кто пришёл, чтобы мы знали, кому потом нужно будет заглянуть ещё раз.

Евстафий кивнул.

–Евстафий, с завтрашнего дня ты принимаешь деньги. Чтобы мне с ними не возиться.

Евстафий снова кивнул и пошел к двери.

За окном уже темнело, но в нишах мягко горели светлячки. Их свет был не ярким, но надёжным. Как и то, что мы строили сейчас: не роскошь, не славу, а простой, крепкий порядок, который поможет усадьбе дожить до лета.

Утро началось рано — даже раньше, чем обычно. Я проснулась от криков, от топота сапог по двору, от чьего-то отчаянного голоса, который рвался сквозь утренний туман, будто пытался докричаться до самого неба.

Я выскочила на улицу, накинув поверх платья тёплый плащ — холод тут же вцепился в кожу, но я его почти не чувствовала. У ворот стоял мужик, сжимая в руках шапку так, что пальцы побелели. Он кричал, и в этом крике не было ни злости, ни брани — только голая, звенящая паника.

— Госпожа баронесса! Госпожа! — кричал он, дёргая головой в сторону повозки. — Жена… она…не может родить! Кричит, а ничего не выходит! Прошу, помоги!

В повозке, на грубых мешках, лежала женщина. Она выгибалась, хваталась за борта, кричала сквозь стиснутые зубы, а потом вдруг обмякала, будто силы покидали её в эти короткие мгновения тишины.

Я подбежала, быстро провела руками над её животом, чувствуя, как внутри всё сжато, напряжено, неправильно. Схватки шли, но воды не могли отойти, и ребёнок не мог выйти. Каждая секунда тянулась, как час.

— В приёмную комнату, быстро! —крикнула я. –Несите её на носилках! И воду кипячёную, чистые пелёнки, простыни, всё чистое, всё сразу! Марья! — я обернулась, и Марья, бледная, но собранная, уже стояла рядом. — Беги к котлу, пусть кипятят воду, пусть несут всё, что мы готовили для перевязок. И ширму поставь так, чтобы мать могла видеть ребёнка, но чтобы ей не мешали лишние глаза.

Мужа женщины я остановила у двери:

— Ты здесь. Стой и дыши. Если будешь метаться — только мешать будешь. Когда всё будет готово, я позову.

Женщину уложили на кушетку. Я резким движением погрузила ее в сон. Не для того, чтобы она не чувствовала боли, а для того, чтобы её тело перестало сопротивляться, чтобы мышцы не сжимались в судорогах, мешая тому, что нужно было сделать.

— Марья, — тихо сказала я, не отрывая взгляда от живота женщины. — Держи тряпицы. И будь готова подать, что скажу.

Марья кивнула, сжала в руках стопку чистых пелёнок, и я увидела, как она старается дышать ровно, как старается не дрожать.

Я сделала все быстро. Когда ребенок был у меня на руках, я быстро передала Марье, чтобы она его запеленала.

Когда я закончила с женщиной и просканировав ее тело, и поняла, что с ней все хорошо. Вывела ее из сна.

Женщина сначала посмотрела на свой живот, потом медленно перевела взгляд на Марию и увидела свою кроху. Она заплакала и протянула руки.

–У вас прекрасная дочка,–сказала я улыбнувшись.

Женщина, ещё слабая, дрожащая, протянула руки, и я аккуратно, бережно переложила малышку к ней на грудь. Девочка тихонько пискнула, сморщила носик, будто проверяла, настоящий ли этот мир, и притихла, прижавшись к матери.

Я отошла на шаг, давая им эту минуту, и пошла звать мужа. Он стоял у двери, сжав кулаки так, что костяшки побелели, и смотрел на дверь, как на единственный свет во тьме.

— Можно, — тихо сказала я. — Она жива. Ребёнок жив. Всё хорошо.

Он шагнул, потом будто споткнулся о собственные ноги, рухнул на колени прямо на каменные плиты, не чувствуя холода, и зарыдал — не стыдясь, не пряча лица, просто позволяя слезам смыть тот ужас, который держал его всю дорогу сюда.

— Спасибо вам, что спасли их… — шептал он, а потом поднял на меня глаза, в которых теперь была не только благодарность, а почти мольба о том, чтобы это оказалось правдой. — Не знаю, что было бы, если не вы… У нас нет денег, но у нас в повозке есть шесть мешков зерна. Я оставлю зерно вам. И сегодня днём приедут с моей деревни — привезут вам туши свиней и баранов. Это всё, что у нас есть, но пусть это будет платой. Пусть вы знаете, что мы не забыли.

Марья, стоявшая у ширмы, тихонько всхлипнула и тут же смущённо утёрла глаза рукавом.

— Простите, госпожа, — пробормотала она. — Просто… это как чудо.

Я улыбнулась ей, и улыбка вышла настоящей, не натянутой, потому что в такие минуты даже усталость кажется не врагом, а просто следом от тяжёлой, но нужной работы.

— Это не чудо, — тихо сказала я. — Это дело. И ты в нём — не меньше моего. Ты отвечаешь за порядок, ты не дрогнула, ты была здесь, когда мне нужна помощь. Спасибо тебе.

Она покраснела, но расправила плечи, будто эти слова дали ей новую силу.

Евстафий, вошедший в комнату с тетрадью в руках, на секунду замер, глядя на мать с ребёнком, потом перевёл взгляд на меня.

— Шесть мешков зерна, — тихо сказал он, будто сам взвешивал эти слова. — Если считать по нынешним ценам, это почти две тысячи рублей. Плюс туши… Это не деньги, но это еда.

Я кивнула.

— Пусть зерно сразу идёт в амбар, — сказала я. — А туши — в ледник, чтобы не пропали. И пусть люди знают: если кто-то не может заплатить деньгами, мы принимаем помощь товарами. Но только если это не разорит их самих. Мы не будем забирать последнее.

Евстафий чуть склонил голову, соглашаясь.

— Сделаем, — спокойно сказал он.

Антон, стоявший у двери, скрестив руки на груди, чуть наклонил голову.

— Стража уже проверила повозку, — тихо сказал он. — Зерно чистое, без плесени. И люди с деревни уже едут, как он и сказал. Всё честно.

Я снова посмотрела на женщину. Она теперь лежала спокойно, прижимая к себе дочку, и смотрела на мужа так, будто видела его впервые — как человека, который прошёл через страх и остался рядом.

— Пусть она отдыхает, — сказала я, обращаясь ко всем сразу. — Переведите их в комнату для гостей. Никого не впускать в эту комнату, кроме Марьи, чтобы она меняла тряпицы и следила, чтобы женщина пила отвар. И пусть муж сидит рядом. Ему это нужно не меньше, чем ей. Как женщина окрепнет можете ехать домой. И накормите их.

Марья тут же шагнула вперёд.

— Я всё сделаю, госпожа, — твёрдо сказала она.

Людей набралось не мало, но меньше чем вчера.

Когда солнце поднялось выше и стало пригревать, я вышла во двор, чтобы глотнуть свежего воздуха и дать себе минуту передышки. Антон подошёл ко мне, не нарушая тишины, просто становясь рядом, как делают те, кто знает, что иногда лучше молчать.

— Ты сегодня сделала больше, чем просто спасла жизнь, — тихо сказал он. — Ты дала им надежду. А надежда — это тоже ресурс. Она дает силы и веру в людей, когда заканчиваются деньги и припасы.

Я чуть улыбнулась, глядя, как по двору идут люди, как они несут зерно, как стражники помогают разгружать повозки, как Марья выглядывает из двери, проверяя, всё ли спокойно.

— Надеюсь, — тихо ответила я. — Потому что нам нужно, чтобы они верили не только в мою силу, но и в то, что мы сможем улучшить эту усадьбу. Да и людям нужна вера в то, что не все потеряно. Что мы сможем помочь людям с чем бы они сюда не пришли.

Антон кивнул, будто принимая эти слова как часть плана, как ещё одну строчку в невидимой тетради, которую он вёл в своей голове.

Евстафий пришёл в кабинет, когда солнце уже клонилось к закату, и косые лучи ложились на стол тонкими золотыми полосами. Я перебирала документы — что-то подписывала твёрдой, уверенной рукой, что-то откладывала на потом, помечая сбоку мелким аккуратным почерком: «уточнить», «после паводка», «спросить у Антона».

Он сел напротив, положил на стол свою потрёпанную тетрадь с кожаным переплётом, кашлянул — будто заранее извинялся за то, что собирается нарушить тишину цифрами.

— Сегодня у нас, — начал он, открывая страницу и водя пальцем по строчкам, чтобы не сбиться, — шесть мешков зерна. Три туши свинины, четыре туши баранов. Одна корзинка яиц. Мешок муки. И три мешка картофеля. А по деньгам… не густо. Две тысячи семьсот рублей.

Я подняла глаза от бумаг и посмотрела на него не с досадой, а с тем вниманием, с каким слушают человека, который знает цену каждой мелочи.

– Не густо, — повторила я, но без горечи. — Но и не пусто.

— Есть и другое, — тихо сказал он. — Люди из деревни, что привезли туши… они просили, чтобы вы, госпожа, взглянули на одного старика. У него жар, и он уже третий день не встаёт. Они не просят лечить даром, они готовы дать, чем могут. Но… боятся, что если вы не посмотрите, то будет поздно.

–Хорошо я поеду. Сейчас только переоденусь и поеду. – быстро сказала я.

Я была готова через час.

Во дворе конь уже ждал — вороной, с широкой грудью и умными тёмными глазами. Он будто чувствовал: сегодня не прогулка, не объезд границ, а спешка. Я оседлала его быстро, привычно, без лишних движений, затянула подпругу, поправила стремена. Конь фыркнул, тряхнул головой, будто торопил: «Ну, поехали уже».

Деревня встретила меня тишиной, какой бывает только там, где все затаили дыхание. У крайнего дома, где крыша была крыта потемневшей соломой, а ставни приоткрыты, будто от жары, толпились люди. Они не кричали, не метались, но стояли плотной, молчаливой группой, и в этом молчании было больше страха, чем в любом крике.

Я спрыгнула с коня, не дожидаясь, пока кто-то подбежит держать поводья, и пошла прямо к двери.

— Где он? — спросила я, и голос прозвучал твёрже, чем я чувствовала себя внутри.

Женщина в тёмном платке, с лицом, изборождённым морщинами и тревогой, кивнула на дверь:

— В горнице, госпожа. Уже третий день… жар такой, что тряпица смоченная холодной водой быстро нагревается, едва её на лоб кладут.

Я кивнула, не тратя слов на утешения, и вошла.

В горнице было темно и душно, пахло травами, дымом и тяжёлым, густым запахом болезни. У стены, на широкой лавке, лежал старик.

Он был не из тех стариков, что кажутся хрупкими, как сухая ветка. Нет, в нём ещё чувствовалась сила — та, что копится годами тяжёлой работы и не уходит даже с годами. Широкие плечи, руки, привыкшие держать косу, топор, упряжь, теперь лежали неподвижно, тяжёлые, будто сами по себе тянули его к земле. Лицо было сухим, скулы резко выступали, кожа натянулась, как пергамент, а глаза, обычно, наверное, спокойные и внимательные, сейчас горели лихорадочным огнём — ярким, неестественным, пугающим.

Седые волосы прилипли ко лбу от пота, а на груди, поверх старой рубахи, лежала мокрая тряпица — уже не белая, а серая, пропитанная водой и усталостью тех, кто пытался сбить жар. Старик дышал тяжело, с хрипом, будто каждый вдох давался ему как победа, а выдох — как поражение.

Рядом на табурете сидела девочка лет двенадцати — наверное, внучка. Она сжимала в руках ещё одну тряпицу, мокрую, и смотрела на старика так, будто боялась моргнуть: вдруг в эту секунду он перестанет дышать.

— Не бойся, — тихо сказала я, подходя ближе и опускаясь на колени рядом с лавкой. — Я посмотрю.

Девочка подняла на меня глаза, в которых стояли слёзы, но она не плакала. Только кивнула, будто хваталась за моё слово, как за верёвку над пропастью.

Я провела ладонью над стариком, не касаясь, чувствуя, как от него идёт жар — не просто горячий воздух, а сама хворь, будто огонь, который сжигал его изнутри. Жар был сильным, цепким, он уже въелся в кости, в кровь, в лёгкие. Но ещё не до конца. Ещё была тонкая грань, за которой болезнь становилась непобедимой. И мы пока не перешагнули её.

–Уберите все и пусть девочка выйдет. Не нужно ей это видеть. – твердо сказала я.

Все зашевелились, начали все убирать. Кувшины, тряпицы. Девочка не хотела уходить, но подошла женщина и увела ее на улицу.

Я провела рукой над головой старика, погрузив его в сон. Провела другой рукой над его телом. Моя аура вылетела из меня и направилась к нему. Выжигая все очаги болезни. Жар спал, дыхание стало ровным, без хрипов. Немного подкачала его своей силой, чтобы он не чувствовал недомогания. Вывела его из сна.

Он открыл глаза сев на лавке. Сделал глубокий вдох. Встал и пошел на выход из дома.

–Вы чего тут все встали? У меня сарай покосило. Поправить надо. – грозно сказал дед, и пошел дальше.

Я усмехнулась такому рвению к работе.

–Спасибо вам огромное госпожа. Век не забудем. Завтра повозку соберем. К полудню вам все передадут.

Я выскользнула из дома и помчалась обратно в усадьбу.

Глава 27 « Лидия »

Я сидела за массивным столом, в моем уже кабинете на втором этаже — прямо рядом с моими покоями. Здесь пахло пылью, чернилами и горьковатой травой: запах старых бумаг и моих духов смешивался, будто сам воздух пытался напомнить, что в этом доме теперь нужна генеральная уборка. Пыль и грязь была везде, видимо старый барон и не разрешал тут убираться.

Передо мной лежали стопки документов — отчёты по урожаям, списки долгов, прошения, распоряжения. Я перебирала их медленно, не спеша: в этих бумагах пряталась логика этого мира, его негласные правила. А мне нужно было знать правила — не чтобы им подчиняться, а чтобы понимать, где их можно сломать. Я не собираюсь под кого то подстраиваться. Теперь я буду устанавливать свой порядок. Да и чувство все равно осталось, что как будто вручили мне тяжёлый сундук и сказали: «Разбирайся сама».

На краю стола стояла тёмная деревянная шкатулка. Туда я складывала всё, что выбивалось из обычного порядка. Туда ушёл и вчерашний листок с той странной фразой: «Сила уходит через камень. Колодец закрывается… Если не найти якорь, всё, что было дано, вернётся во тьму». Я провела пальцем по крышке шкатулки — проверяя, надёжно ли заперто, — и потянулась за следующей папкой.

И в этот момент снизу донеслись резкие, тяжёлые звуки: скрип входной двери, гулкие шаги, лязг металла. Стража. Не гости, не посыльные — кто-то пришёл с силой, и эта сила была напряжённой, колючей, как натянутая струна.

Я аккуратно закрыла папку, положила её поверх стопки и встала. Не торопливо, но и не медленно — ровно так, как встаёт человек, который знает: сейчас начнётся работа.

Вышла в коридор, дошла до лестницы и замерла на верхней площадке. Внизу, в прихожей, стоял барон Роговцев. Мокрый плащ прилип к плечам, волосы с проседью потемнели от дождя, плечи были опущены, будто он нёс на них не ткань, а весь свой страх. За ним — трое стражников, неподвижные, как статуи, только пальцы нервно сжимались на рукоятях мечей.

Барон поднял голову. Наши взгляды встретились через весь холл — сверху вниз. В моём взгляде не было ни любопытства, ни сочувствия. Только готовность принять задачу.

— Моя дочь больна, — сказал он. Голос звучал так, будто эти слова он репетировал всю дорогу, но всё равно не смог сделать их мягче. — Лидия. Она не просыпается. Лекари говорят, что не видят болезни. А я вижу, как она тает.

Я чуть наклонила голову, будто взвешивала не слова, а саму тяжесть его просьбы. Потом кивнула — коротко, без лишних обещаний.

— Где она?

— В карете. Я не стал вносить… не знал, куда.

Я спустилась по лестнице — не спеша, но без остановок, как человек, который уже принял решение. На нижней ступеньке остановилась в двух шагах от барона, чтобы видеть его глаза.

— Несите её в малую гостиную, — сказала я. — Разожгите камин — здесь слишком холодно даже для весны. Приготовьте тёплую воду, чистые тряпицы. И пусть никого лишнего там не будет. Я должна её осмотреть и чтобы ни кто не мешал.

Барон снова кивнул. Он хотел что-то добавить — может быть, поблагодарить, может быть, объяснить, как долго Лидия не просыпается, — но не нашёл слов. Вместо этого резко махнул рукой стражникам, и те молча двинулись к выходу.

Через несколько минут Лидию внесли. Я стояла в дверях малой гостиной, наблюдая, как её укладывают на диван. Не смотрела на барона, не смотрела на стражников. Только на Лидию: на то, как неестественно ровно лежит её тело, как бледна кожа, как ресницы едва заметно подрагивают, будто ей снится что-то тяжёлое.

Подошла ближе. Одну руку положила на лоб, другой взяла её запястье, прижала пальцы, ловя пульс. Он был — тонкий, неровный, будто шёл по трещинам. Кожа — ледяная, но под ней чувствовалась сухая, злой жар, как будто болезнь жгла её изнутри, медленно и терпеливо.

Ни ран, ни сыпи, ни очевидных признаков обычного недуга. Только это пугающее истощение — будто кто-то медленно вытягивал из неё жизнь.

Я наклонилась ближе и тихо, так, чтобы слышала только она, сказала:

— Ты не имеешь права угасать. У меня нет времени на слабость. Ни у тебя, ни у меня. Я знаю что ты меня слышишь. Не сдавайся, слышишь.

Лидия не ответила. Только ресницы дрогнули, будто во сне она услышала этот холодный, жёсткий голос и попыталась от него спрятаться.

За окном снова шевельнулся ветер, принёс запах сырой земли и мокрой коры — весну, которая никак не могла согреться. Я не смотрела туда. Смотрела только на запястье Лидии, на то, как слабо пульсирует жизнь. И думала не о том, как её спасти, а о том, какую часть своей силы я готова потратить, чтобы удержать эту тонкую нить.

Лидия лежала так неподвижно, что казалось — она уже не здесь, просто тело осталось ждать чего-то, чего никто не мог сказать. Я не стала тратить время на лишние слова. Вместо этого опустила ладони чуть выше её лба, не касаясь кожи, и потянула ту самую холодную, плотную нить силы, которую научилась держать в себе, как клинок — ровно, без напряжения.

Погрузив ее в глубокий сон, я начала сканирование ее тела. Я не закрывала глаза, не делала пауз. Просто позволила силе потечь от моих ладоней вниз, вдоль её тела, тонкой волной, которая не грела, а считывала. Она шла по венам, как ледяной свет, отмечая каждый сбой, каждую неровность.

Сердце — живое, но спотыкается. Не от раны, не от яда, а будто кто-то дёргает за невидимые нити, мешая ему биться ровно. Лёгкие — чистые, но вялые, будто им не хватает воли втянуть воздух. Кровь — тяжёлая, густая, будто в ней слишком много примесей и сердце плохо справлялось.

Я не стала гадать, что это. Сначала — исправить то, что можно исправить прямо сейчас.

Опустила одну руку на её грудь, прямо над сердцем. Не касаясь, держала ладонь в паре сантиметров, чувствуя, как под кожей пульсирует эта рваная, усталая жизнь. И начала отдавать свою энергию — не потоком, не лавиной, а тонкой, ровной струёй, как будто подливала масло в почти погасший фитиль. Не для того, чтобы сделать сердце сильнее, а чтобы дать ему ритм — чёткий, спокойный, без срывов. Пусть качает кровь ровно, пока я разберусь с остальным. Кровь насытила кислородом и по всему организму разжижала ее, помогая тем самым сердцу быстрее и легче прокачивать кровь.

Второй рукой я потянулась к области лёгких. Там нужно было не толкать, а вести — мягко, настойчиво, заставляя мышцы работать, даже если тело хотело сдаться. Я словно водила невидимыми пальцами по рёбрам, подталкивая каждый вдох, помогая кислороду пробираться глубже, разгонять эту тяжёлую, тёмную гущу.

Сила текла из меня, и я чувствовала, как она уходит — капля за каплей. Но я не останавливалась.

Через несколько минут ритм сердца стал ровнее. Не идеально, но уже не спотыкался на каждом ударе. Дыхание выровнялось, стало глубже, будто она наконец-то смогла сделать тот самый вдох, которого ей не хватало.

Я чуть опустила руки, но не убрала их совсем. Стояла у изголовья, смотрела на её лицо — на то, как с него понемногу уходит эта пугающая восковая бледность, как тень под глазами становится чуть менее глубокой.

За спиной тихо скрипнула половица — барон. Он стоял в дверях, не решаясь подойти ближе, будто боялся спугнуть этот хрупкий, выстроенный мной порядок.

— Что ты делаешь? — спросил он тихо, почти шёпотом, будто боялся, что громкий звук разрушит всё.

Я не повернулась. Не хотела терять концентрацию.

— Держу её, — сказала ровно. — Пока не пойму, что её тянет вниз. Сердце и лёгкие я привела в порядок, но это не лечение. Это костыли из моей силы. Они будут держать её, пока я не найду причину.

Он сжал кулаки, будто хотел схватиться за эти слова, как за верёвку.

— Найди, — сказал он. Просто. Без приказниго тона, без клятв. Просто «найди».

— Найду, — ответила я. И в этом слове не было обещания, которое дают, чтобы утешить. Это был холодный, жёсткий план. — Но мне нужно время. И тишина.

Повернулась к служанке, которая стояла у двери, белая от страха:

— Принеси куриный бульон и тёплые одеяла. И пусть никто не заходит, пока я не позову. Даже ты.

Она кивнула и выскользнула из комнаты, будто боялась, что сама тень её шагов может что-то нарушить.

А я снова опустила ладони — не на тело, а над ним, чуть в стороне, чтобы чувствовать, как держится этот новый, хрупкий ритм.

Я провела сканированием до самого конца — вдоль каждой вены, туда, где тень ложится плотнее. И когда картина сложилась, внутри всё сжалось в тугой, ледяной комок.

С органами — более-менее порядок. Печень, почки, селезёнка — работают, хоть и на пределе, будто пытаются компенсировать то, чего им не хватает. Я добавила своей силы в них облегчая им работу.

Дальше я заметила тонкие, почти прозрачные нити тянулись от её груди куда-то в сторону, в пустоту, будто кто-то или что-то стояло в тени и тихо, терпеливо тянуло из неё жизнь. Не рывком, не жадно — ровно, день за днём, чтобы никто не заметил, как она тает.