Другой мир «книга первая»

Глава 13 « Обучение и усиление »

После лечения Сеньки я долго не могла уснуть. Все думала о том, как мне научиться правильно пользоваться даром. Чтобы лечить, но при этом не убить человека, когда он в таком состоянии. Я могла бы вылечить Сеньку за короткое время, но мне не хватает практики, что ли. С этими мыслями я провалилась в сон.

Мне снова снилась мама, она готовила блинчики и разговаривала с братишкой. А папа, как всегда, сидел с чашкой кофе и смотрел новости.

–Алиса, вставай! Сегодня тяжелый день! – сказал дед и вышел из комнаты.

Я открыла глаза и быстро села на кровати. Антон тоже проснулся и сразу не понял, в чем дело. И вопросительно посмотрел на меня. Мы встали, оделись и вышли в кухню.

–Значит так. С сегодняшнего дня начинается твое обучение и прокачка тела. Я не буду тебя жалеть, говорю сразу, но это для твоего же блага.– со всей серьезностью произнес дед.

Я быстро попила чай, сделала все свои дела. Подошла к деду и сказала:

– Я готова. Начинаем?

Дед достал одеяло, постелил на пол возле печки и сказал:

–Ложись сюда. Так проще будет.

Я легла, закрыла глаза, вошла в состояние транса и поняла, что это у меня получается уже быстро. Ярдо светилось ровно, резерв был полон.

Дед сразу подключился ко мне, чтобы я в таком состоянии могла его слышать.

– Алиса, сейчас ты разгоняешь свою силу по своим каналам, пропитываешь маной все свои кости и сухожилия. От этого они станут крепче, и ты не сломаешь себе что нибудь во время боя.

Я потихоньку вливала "ману" по своим каналам, распределяла, пропитывала ей кости, сухожилия и суставы. На это все у меня ушло около пятнадцати часов. Когда я закончила и открыла глаза. Я выдохнула с облегчением, потому что это было трудно, больно, и мне пришлось семь раз пополнять свой резерв. Сил уходило на это очень много. Я поднялась на локтях и поняла, что я снова вся мокрая от пота. Даже одеяло все пропиталось.

– Ну все, вставай и пошли кушать. Смотри на себя, исхудала. Сил много потратила. Но ты все сделала правильно, я следил. Со временем научишься менять свою внешность. –сказал дед.

Я встала, по ощущениям не было особой разницы, но была легкость в теле.

Зашла в комнату, сняла все с себя мокрое и надела сухую футболку и джинсы.

Антон подошел сзади обнял меня за талию и тихо сказал:

–Ты скоро будешь сильнее меня. Мне не терпится на это посмотреть.

Резким движением повернул меня к себе, приподнял, и я обвила его ногами и руками. Он одной рукой нежно прижал меня к себе за талию, другой рукой за бедра...

Он меня целовал так нежно и ласково, я не хотела чтобы это все заканчивалось...

Но у деда другие планы.

–Алиса, на сегодня еще не все. Иди ешь и продолжим. –грозно произнес дед с кухни.

–Иди, он не отстанет. –произнес Антон шепотом отпуская меня.

Я направилась к двери, а Антон лег в кровать. Устроился по удобнее, чтобы побыстрее уснуть.

Пока я ела, дед тем временем с полок перебирал свои травы. Записывал что то на листок и снова пересматривал их.

–Алиса, расскажи мне что нибудь о себе. Чем ты занималась в том мире.

Я задумалась, стоит ли ему говорить все или только основу. Про учебу и родителей. А больше, наверно, им и не стоит знать.

– Я жила с родителями, мама, папа и братишка. Закончила школу, поступила в медицинский колледж. Перешла на второй курс и попала сюда. Я хоть и немного, но представления имею о организме человека. Как в нем все функционирует, органы и сосуды. Да, я не хирург, но что–то я все–таки знаю. Может, конечно, мне это помогает здесь.

–Медецинский колледж –это что то похожее на школу лекарей? Я правильно понял?

–Да, все так, но в нашем мире нет магии. Ни у кого нет магии. Но у нас есть другое... –и тут я замялась. Говорить или нет...

–Что другое расскажи. –с любопытством спросил дед, не отводя взгляда от меня.

–У нас есть машины, самолёты, оружие такое, что могут уничтожить целые города, техника, электричество. И я кстати, поняла, почему у вас этого всего нет... Из за магии. – но я вижу, что он не совсем понимает, что я имею ввиду, и переспрашивать не стал.

–Может, ты и права. У нас даже порох в дефиците. Потому что небезопасно его где то хранить. Представляешь, кто то его найдет, ну, допустим, такой как я, огневик. Что будет?

–Так же техника и машины у вас будет все взрываться. –сказала задумчиво я.

–Ну я понял, что ты многое знаешь. Но рассказывать не хочешь. Правильно делаешь. Не рассказывай никому что ты попаданка.

Дед передо мной положил сверкающий прозрачный камушек, и сказал:

–Вот сюда ты будешь сливать всю оставшуюся ману. Чтобы твой резерв наполнялся постоянно. Не потеряй, он дорогой. Заполнив его полностью, он будет стоить как десять наших деревень. А так же, если тебе нужна сила срочно, можешь взять оттуда.

Я покрутила его пальцами, он так переливался красиво. Я сунула его в карман джинс.

–Дальше, что тебе известно о лечении своим даром? Правильно, абсолютно ничего. Вот сейчас я попробую тебе все изложить. Каждый маг или человек в этом мире обладает аурой, но у людей она настолько тонкая, что иногда еле заметна. Вот по этой ауре можно определить, где у человека проблемы. С органами, сосудами или костями, в этом месте аура будет мигать.

–А что делать с человеком если он сильно ранен в первую очередь? –спросила я.

–Ты в первую очередь должна следить за сердцем, чтобы не было перебоев, дыханием, чтобы оно было ровным, ищешь сосуды, где они разорваны, и сращиваешь их. Если все таки ты чувствуешь, что с сердцем что то не так или где то сбой, ты можешь направлять свою энергию в тот или иной орган. Но перед этим человека нужно отключить, погрузить его в глубокое состояние сна. Лекари делают это так, пальцами дотрагиваешься до головы и даешь команду «глубокий сон».

–Это как анестезия в нашем мире. Он ни чего не чувствует, просто спит.– сравнивая сказала я.

Дед ухмыльнулся в свою густую бороду.

–А теперь спать. Завтра рано вставать.

Утро началось очень рано. Дед разбудил меня и позвал на кухню. Я позавтракала довольно плотно. Силы мне сейчас пригодятся для прокачивания мышц и связок.

Я не была готова снова эта боль...

Я стояла перед скамьёй и смотрела на неё так, будто это был эшафот. Не потому что не знала, что будет. Как раз наоборот: знала слишком хорошо.

Кости уже были готовы. Владимир Александрович помог прокачать их первым делом, ещё вчера. Весь вчерашний день: мана входила в костную ткань, уплотняла её, перестраивала, и я лежала, стиснув зубы, чувствуя, как каждый сустав горит изнутри, как кости гудят и трещат, перестраиваясь.

Это было больно. Но кости — мёртвая ткань. Они не сопротивлялись, не дёргались, не судорожно сжимались. Они просто принимали, как камень принимает воду: медленно, тяжело, неохотно, но без борьбы.

А мышцы и связки — живые. И я знала: они будут сопротивляться.

— Ложись, — сказал дед, раскладывая на столе три самоцвета: гранат, дымчатый кварц, маленький топаз.

Я послушно легла. Потолок надо мною был тёмный, с одной трещиной, уходящей в угол. Уставившись на неё, как на якорь.

— Наполняй сферу. Начинаем с пальцев левой руки.

Я закрыла глаза, привычно нашла сферу, потянула ману из реки по главному каналу. Сфера наполнилась. Почувствовав её: тяжёлую, пульсирующую, готовую.

Я знала, что будет дальше. Знала так хорошо, что тело уже начало сопротивляться заранее: плечи чуть поднялись, дыхание стало поверхностным, пальцы сжались. Не от страха. От ожидания. Потому что нет ничего хуже, чем знать точно, какую боль тебе сейчас причинят, и не иметь возможности её избежать.

— Мизинец. Левая рука. Вплетай ману в каждое волокно. Медленно. Капля за каплей.

Потянув ману из сферы в мизинец.

И вот оно.

Жжение.

Не как ожог. Глубже. Будто тонкую иглу проталкивали сквозь мышцу, раздвигая волокна, втягивая в них силу, которая не должна там быть. Мана входила, и живая ткань сопротивлялась, дёргалась, стягивалась, пыталась вытолкнуть её. Но мана не уходила. Она впитывалась. Перестраивала.

Стиснув зубы. Я уже знала этот ритм: жжение, сопротивление, судорога, потом тишина, когда волокно сдается и принимает. Потом следующее волокно. И снова.

— Дыши, — голос деда звучал ровно, без тепла. — Ровно. Не задерживай.

Безымянный палец. Тот же огонь, то же сопротивление. Мизинец уже затих: мана впиталась, волокна успокоились. Но безымянный горел так, будто его опускали в кипяток.

— Связки будут хуже, — предупредил дед. — Мышца впитывает. Связка сопротивляется. Не лей. Вдавливай.

Средний палец. Сфера опустела впервые. И я почувствовала, как внутри всё обмякло. Голова закружилась.

— Наполняй, — сказал дед. — У тебя есть время.

Снова потянулась к каналу. Река гудела на грани ощущений, далёкая, безразличная. Мана шла медленно, по капле. Сфера наполнялась заново. Минуты тянулись, как часы.

— Готова?

— Готова.

— Указательный. Давай.

И снова жжение. И снова сопротивление. Дышала и вливала. Каждый палец — отдельный мир боли, и в каждом мире свои законы: где-то мана шла легко, где-то упиралась в тупое сопротивление, где-то ткань судорожно дёргалась, и я не могла её остановить.

Большой палец. Сфера опустела во второй раз. Наполнить. Ждать. Снова.

Ладонь. Вот тут я стиснула зубы до хруста. В ладони десятки мелких мышц и связок, и каждое волокно сопротивлялось по-своему. Мана растекалась неравномерно, и боль стала тупой, ноющей, будто кто-то выкручивал ладонь изнутри. Пальцы дрожали, пот катился по вискам.

— Распределяй, — голос деда. — Тонким слоем. Везде. Не в одну точку.

Я распределяла. Мана шла ровнее, но боль не уходила, а лишь меняла характер: из острой стала тянущей, глубокой, выкручивающей.

Запястье. Предплечье. Каждое новое сочленение — новый очаг боли. Связки запястья горели так, что я стиснула свободную руку в кулак и впилась ногтями в ладонь, чтобы не закричать. Мана входила в сухожилия, и те отвечали мелкой, частой дрожью, как загнанная лошадь.

Сфера опустела в третий раз. Четвёртый. Пятый. Каждый раз лёжа, глядя в потолок, и ждала, пока река наполнит её заново. И каждый раз знала: впереди ещё боль, ещё сопротивление, ещё эта тупая, выматывающая борьба с собственным телом, которое не хочет меняться.

Локоть. Мышцы здесь были жёстче, и мана шла тяжело, как вода в вязкую глину. Я чувствовала, как каждое волокно дёргается, стонет, не хочет принимать силу. Она давила, и волокна поддавались, но с болью, с судорогами, с таким сопротивлением, будто она ломала их, а не перестраивала.

— Не рви, — предупредил дед, увидев, как я стиснула зубы и сжала свободную руку. — Если порвёшь связку, я не смогу её починить. Магия огня не лечит. А ты сама себя не зашьёшь, пока тело перестраивается.

Я убавила. Не потому что не хотела давить, а потому что знала: он прав. Одно неловкое усилие — и связка лопнет, и тогда всё, ради чего я терпела, пойдёт прахом.

Плечо. Сфера опустела в шестой раз. Я лежала мокрая от пота, дрожащая. Левая рука от кончиков пальцев до плеча превратилась в один сплошной, ноющий, тупой очаг. Не острый, как порез, а глубокий, как ушиб, который не проходит, а только растёт. Мышцы дрожали. Связки ныли. Кожа была горячей и чувствительной, будто её содрали и натянули заново.

Свеча на столе оплыла до половины. За окном было уже темно.

— Наполняй, — сказал дед.

И я снова потянулась к каналу. Река была далеко, гудела глухо. Мана шла по капле, и сфера наполнялась мучительно медленно.

— Я помню, как это было с костями, — тихо сказала я, не открывая глаз. — Это хуже.

— Кости мёртвые, — ответил дед. — Они не сопротивляются. А мышцы и связки живые. Каждое волокно живёт и не хочет меняться. Ты заставляешь его стать другим. Для него это смерть старого и рождение нового. Поэтому больно.

Я кивнула. Знала, но знание не помогало. Боль не становилась слабее от того, что ты понимал её природу.

Когда сфера наполнилась, и я не стала ждать команды. Потянула ману в правую руку.

И знала: теперь мне предстоит пройти то же самое снова. Каждый палец. Каждое волокно. Каждую связку.

Правая рука была хуже. Не потому что больнее. А потому что я знала, что будет. Знание делало боль ожидаемой, а ожидаемая боль мучает сильнее неожиданной: ты ждёшь её, готовишься, напрягаешься, и она приходит именно туда, куда ты боишься.

Пальцы. Ладонь. Запястье. Предплечье. Локоть. Плечо. Каждый участок — жжение, судороги, сопротивление, и мана, мана, мана, втекающая в волокна, перестраивающая, заставляющая их становиться плотнее, жёстче, сильнее. Я дышала: вдох, выдох, вдох, выдох.

Иногда мне казалось, что дышит болью, что воздух, который входит в мои лёгкие, и есть эта жгучая, ноющая, выкручивающая сила.

Свеча оплыла до конца. Дед зажёг новую. Я видела это краем глаза и понимала: прошёл не один час.

Сфера опустела в седьмой, потом в восьмой раз. Наполнить. Ждать. Снова.

Ноги были адом.

Мышцы ног привыкли к нагрузке: бег, прыжки, бревно. Они были сильными. Но мана входила в них не как в губку, а как в чугун: медленно, с хрустом, с сопротивлением. Я чувствовала, как каждое волокно икроножной мышцы натягивается, как мана вплетается в него, как оно стонет и поддаётся. Стопы горели. Голени ломило. Бёдра пылали так, что я стискивала зубы до скрипа.

Связки коленей. Я помнила их по костям: тогда они сопротивлялись сильнее всех, и мана шла по ним, как по стальным струнам. Но кости в итоге приняли. А живые связки — нет. Каждое волокно натянулось, задрожало, и мана ползла по нему, и я чувствовала, как каждый миллиметр сопротивляется, не хочет, не принимает. Пот заливал глаза. Руки, лежавшие вдоль тела, сжимались в кулаки так, что ногти оставляли следы на ладонях.

— Больно, — выдавила я. Не как жалоба. Как факт.

— Знаю, — ответил дед. — Но если остановишься сейчас, колени останутся наполовину усиленными. Первый же удар по суставу сломает их. Продолжай.

Я продолжала. Мана шла, и связки поддавались, по одному волокну, и каждое волокно перестраивалось, становилось плотнее, крепче, способным держать удар, который раньше сломал бы его.

Сфера опустела в девятый раз.

Спина.

Мышцы спины были плоскими, широкими, переплетёнными слоями. Мана входила в них как вода в слоистый камень: просачивалась между пластами, находила трещины, заполняла, уплотняла. Боль была тянущей, будто кто-то хватал мышцу двумя руками и медленно, с силой, растягивал, пока та не начинала стонать.

Поясница. я стиснула зубы так, что заныла челюсть. Мышцы поясницы держали всё тело, и мана входила в них, будто пыталась расплавить чугун. Каждое волокно сопротивлялось изо всех сил.

Дыши глубже, — голос деда. — Если будешь дышать часто, мышцы спазмируются, и мана не пойдёт.

Я заставила себя дышать медленно. Вдох. Выдох. И мана пошла, тяжёлая, густая, перестраивающая, и поясница горела, и я стискала зубы, и пот стекал по вискам, и свеча на столе оплыла и погасла, и дед зажёг третью.

Грудь. Живот. Межрёберные мышцы. Боль была давящей, будто кто-то стоял на груди и не давал дышать. Мана входила в диафрагму, и та судорожно сжималась, и я давилась воздухом.

— Дыши. Через боль. Дыши.

Шея. Мышцы шеи были тонкими, и мана входила в них остро, как иглы. Каждое волокно дёргалось, перестраивалось, становилось плотнее, жёстче. Голова тяжело лежала на скамье, и я не могла её повернуть.

Лицо. Мышцы лица были крошечными, и боль от их перестройки была унизительно резкой: будто кто то щипал за каждую жилку. Я морщилась, стискивала зубы, и мана входила, и мышцы становились плотнее, и кожа — чуть толще.

Сфера опустела в десятый раз.

Я не знала, сколько прошло времени. Свеча на столе больше не горела. В комнате было темно, и только бледный рассветный свет сочился сквозь щели в ставнях. Я лежала на скамье, мокрая от пота, с дрожащими мышцами и пустой, выжженной до дна сферой.

Десять раз. Десять раз я наполняла резерв из реки. Десять раз выжигала его до последней капли, вливая ману в каждый мускул, в каждую связку, в каждый сухожильный тяж. Десять циклов боли, сопротивления, перестройки.

И всё это было позади.

Я лежала и не двигалась. Тело не ныло. Не горело. Не дёргалось. Оно было… другим. Тяжёлым, плотным, незнакомым. Будто кто-то снял с меня старую оболочку и надел новую, из материала, который я сама себе выковала.

Я сделала первый глубокий вдох. Воздух вошёл легко, ровно, не застревая в горле, не упираясь в спазм. И с этим вдохом пришло облегчение. Не резкое, не яркое, а медленное, как рассвет: сначала чуть-чуть, потом больше, потом так сильно, что я закрыла глаза и почувствовала, как по щеке катится одна-единственная слеза.

Не от боли. От того, что всё закончилось.

— Выдохни, — тихо сказал дед, и голос его был другим: не ровным, не строгим, а почти мягким.

Я выдохнула. Долго, рвано, всем телом. И с этим выдохом вышло всё: жжение в пальцах, ноющая боль в плечах, тупая тяжесть в пояснице, судороги в ногах. Не сразу, а постепенно, будто отступал прилив. Мышцы расслабились. Связки отпустило. Тело лежало на скамье, и я впервые за сутки чувствовала его не как поле боя, а как дом, в котором наконец стало тихо.

— Сколько? — прошептала я.

— Почти сутки, — ответил дед. — Ты молодец.

Эти два слова были сказаны тихо, буднично. Но я услышала их так, будто он крикнул. Потому что Владимир Александрович не говорил «молодец». Никогда.

Я открыла глаза. Потолок был светлым: рассвет прошёл, наступило утро. Новый день.

— Попробуй пошевелить пальцами, — сказал дед.

Шевельнув пальцами левой руки. Они послушались. Но не так, как раньше: быстрее, точнее, будто каждый палец стал самостоятельным, живым, и в то же время частью чего-то большего.

Пошевелила правой. То же. Потом согнула локоть. Потом подняла руку. Рука поднялась легко, без дрожи, без усталости, будто весила вдвое меньше, чем вчера. Я смотрела на неё и не узнавала: кожа была той же, но под ней чувствовалась плотность, которой раньше не было.

Я села. Потом встала. Ноги держали. Не дрожали, не подкашивались. Стояли, как столбы, вколоченные в землю.

Я подняла руки перед собой, сжала кулаки и разжала. И вдруг рассмеялась: коротко, хрипло, с облегчением.

Я вышла во двор. Утро было холодным, пахло дымом и талым снегом. Стоя на крыльце дышала, и каждый вдох наполнял меня не просто воздухом, а ощущением: я прошла через это. Я знаю, что такое. И теперь мне не так страшно.

Из дома вышел Антон. Увидел меня, остановился. Посмотрел так, будто что-то заметил.

— Ты… изменилась, — тихо сказал он. — Не внешне. Внутри. Ты стоишь по-другому.

— Я почти сутки лежала на скамье, — сказала я. — Мне было так больно, что я хотела кричать. Но я не закричала.

— Ты не должна была терпеть одна, — тихо сказал Антон.

–Должна, — ответила я. — Потому что это моё тело. Моя сила. И если я не смогу пройти через это сама, значит, я не заслуживаю быть боевым магом.

Глава 14 « Спарринг »

Утро после перестройки было тихим. Я стояла во дворе, дышала холодным воздухом и чувствовала своё тело так, как никогда раньше. Не как набор мышц и костей, а как единое целое: плотное, тяжёлое, слитое. Кости, усиленные два дня назад. Мышцы и связки, перестроенные вчера. Всё вместе — каркас, который не ломался от обычного удара.

Владимир Александрович вышел из дома, неся в руках две палки: одну — толстую, дубовую, потёртую от бесконечных тренировок; вторую — тоньше, легче. Толстую он оставил себе. Тонкую протянул мне.

— Сегодня не как обычно, — сказал он, перекидывая палку из руки в руку. — Сегодня ты будешь бить.

Я подняла бровь.

— Я всегда бью.

— Нет. Ты всегда защищаешься. Уворачиваешься, ставишь броню, уходишь. Сегодня ты будешь нападать. А я буду бить в ответ. И ты наконец почувствуешь, зачем ты вчера пролежала на скамье сутки.

Я взяла палку. Взвесила в руке. Лёгкая. Раньше она казалась бы обычной деревяшкой. Сейчас я чувствовала каждый грамм, каждый изгиб, каждую неровность на древке. Пальцы обхватили рукоять так, будто выросли из неё.

Дед не сразу встал в стойку. Он задержался у крыльца, расстегнул что-то на своём запястье и повернулся ко мне. В его руке был ремешок — грубая льняная нить, потемневшая от смолы, с десятью тугими узлами. Я столько раз видела его на руке деда, но никогда не спрашивала, зачем он ему. Узлы были старые, тёмные, местами потрёпанные, будто каждый из них помнил свой бой.

— Держи, — сказал он и протянул ремешок мне. — Мой.

Я замерла, не решаясь взять.

— Но он твой…

— Был мой, — спокойно перебил дед. — А теперь твой. Я в нём больше не нуждаюсь. А тебе он нужен. Ты сегодня впервые увидишь границу, но не на ощупь, а глазами. Узлы покажут, где край. Один узел — один глоток маны. Не больше, не меньше. Когда поднимаешь броню или бьёшь магией — развязываешь узел. Когда останется три — думай, как закончить бой. Когда один — думай, как уйти. Но не трать последний на красивый удар.

Я осторожно взяла ремешок. Он был тёплым от его руки, грубым на ощупь, пропитанным смолой и чем-то ещё — запахом дыма, пота, долгих тренировок. Узлы лежали ровно, тугие, двойные, будто каждый был завязан не просто нитью, а намерением. Десять штук. Ровно столько, сколько, по его расчётам, я могла безопасно потратить за один бой.