Вечно не вовремя

ЕЛЕНА ЛАНЦ

ВЕЧНО

НЕ ВОВРЕМЯ

Магический роман

СОДЕРЖАНИЕ

01 О пользе дурных примет 3

02 Добро пожаловать, к сожалению 10

03 Человек с лицом плохой новости 16

04 Этикет для тех, кому нечего терять 24

05 Девушка, которую никто не замечал 30

06 Письма и сад без весны 37

07 Клинок и осенний бал 46

08 Серебряная булавка и чужие счета 56

09 Договор о взаимном недоверии 65

10 Там, где кончается свет 72

11 Мальчик, кот и государственный секрет 78

12 Чужие потери 88

13 Принц и праздник несуществующих роз 97

14 Танец в зале зеркал 105

15 Дорога, которая помнила 115

16 Комната с выбитым окном 123

17 Хозяйка всех ключей 128

18 Тайник под бельевыми шахтами 135

19 Письмо, которого было недостаточно 142

20 Наследница, которой не существует 149

21 Ужин, на котором подают угрозы 155

22 Приказ, которому нельзя не подчиниться 162

23 Невеста и карта чужих потерь 173

24 Кто-то из нас лжёт 183

25 Ночь перед темнотой 193

26 Когда гаснут огни 205

27 Между двумя берегами 212

28 Руки, которые не отпускают 218

29 Цена возвращённой магии 224

30 Дом для тех, кто заблудился 235

Эпилог Клякса 243

Глава первая. О пользе дурных примет

В тот день, когда я добралась до столицы, меня дважды пытались ограбить, один раз приняли за разносчицу чумы и ещё один — за ведьму. Последнее, признаться, было бы даже лестно, не будь у обвинителя привычки подкреплять свои подозрения камнями.

Самый крупный камень просвистел у самого уха и выбил кусок засохшей грязи из придорожного столба. Я посмотрела на мужчину, стоявшего у изгороди, и вежливо спросила:

— Вы всегда так приветствуете путников или мне посчастливилось застать вас в особенно добром расположении духа?

Он подобрал второй камень. Я решила, что знакомство состоялось, и ускорила шаг.

За спиной шуршало нечто, от чего мне никак не удавалось отделаться уже четыре дня. Существо напоминало одновременно мокрого воробья, полевую мышь и весьма неудачно задуманное облако. Пушистое, серое, с двумя прозрачными перепончатыми ушами, оно помещалось на ладони и отчаянно желало жить со мной. Я возражала. В конце концов, у меня самой не было дома, а совместное бездомное существование казалось излишней роскошью.

— Не ходи за мной, — сказала я, не оборачиваясь. — В столице зверей едят. Иногда даже хорошо приготовленных.

Из травы донеслось оскорблённое попискивание.

— Предупредила. Потом не жалуйся.

В кармане моего старого пальто лежало письмо. Единственная вещь, которую мать перед смертью велела беречь больше собственной жизни. Завещание было настолько неразумным, что я не раз мысленно с ним спорила: собственная жизнь иногда требовала хлеба, сапог и сухого одеяла, а письмо не годилось ни для одной из этих целей.

Мать не рассказала, что в нём написано. На плотном сером листе теснились тонкие знаки, похожие на следы птиц по снегу. На обороте краснела печать: дерево без листьев, оплетённое семью корнями.

«Отнеси во дворец, Ива. Не отдавай первому встречному. Потребуй хранителя королевских клятв. Он поймёт».

Я не знала ни одного хранителя клятв. В моей прежней жизни имелся только хранитель трактирной кассы, и тот однажды обвинил меня в краже двух серебряных ложек. Ложки, между прочим, впоследствии нашли у его собственной тёщи. Извинений я не получила; зато получила опыт, весьма полезный для понимания человеческой природы.

На последнем привале я высыпала на ладонь всё своё богатство: три медяка, пуговицу без пары и обломок костяной иглы. Пуговица, при всей её честности, никому не была нужна. На два медяка можно было купить хлеб; за третий хозяин постоялого двора предложил мне горячую воду, но только при условии, что я не стану занимать место возле печи.

Я выбрала хлеб. Половину отдала Шмыгу, который немедленно спрятал кусок за щекой с видом существа, привыкшего считать весь мир своим огородом. Вторая половина была сухой, но на вкус прекрасной. До смерти матери я ещё умела сердиться на черствый хлеб. После — научилась благодарить за любой.

Пока я ела, в памяти встал наш последний дом: маленькое окно под крышей, горшок с мятой и мать, стоящая у плиты в платке. Она говорила, что человек должен держаться за вещи, которые не может отнять ни один король: за доброту, за слово и за право не соглашаться. Тогда я обиделась на эти слова. Доброта не могла оплатить лекаря, слово не спасало от зимнего холода, а за несогласие нас обычно увольняли. Но, кажется, именно их я и унесла с собой вместе с письмом.

Я тщательно завернула остатки хлеба в салфетку. Сказала себе, что во дворце буду говорить мало, кланяться часто и никогда не привлекать внимания. Шмыг чихнул, как будто услышал шутку.

Моё знакомство со Шмыгом началось четырьмя днями раньше, в заброшенном дорожном святилище. Я укрывалась там от дождя и пыталась высушить носки над очагом, в котором давно перестали загораться даже обычные дрова. Из щели под алтарём донёсся такой сердитый писк, будто кто-то крошечный оскорблял там целое королевство.

Из щели показалась мокрая серая голова. За ней — два огромных прозрачных уха, похожих на листья, если бы листья умели дрожать от холода и негодования. Существо стащило мой последний сухарь, но оказалось слишком слабым, чтобы его унести. Так мы впервые посмотрели друг на друга. Я — обиженно, оно — обвинительно.

— Прекрасно, — сказала я. — Теперь у нас с тобой есть одна общая черта: мы оба неприлично бедны. И одна разница: у тебя хотя бы мех имеется.

Я разломила сухарь пополам. Серый воришка схватил свою долю, спрятался, а ночью забрался ко мне под воротник. Я вытащила его оттуда три раза. На четвёртый обнаружила, что он дрожит так сильно, что у меня перестали слушаться пальцы. Оставила.

Утром он повёл меня не по большаку, а в сторону, где за болотной осокой прятался мост. Доски на мосту отсутствовали, зато имелась старая кладка, позволявшая перейти ручей не замочив ног. Впрочем, на том берегу нас обоих укусила гусыня. Я сочла это доказательством, что найденные дороги не всегда бывают удачными.

С тех пор зверёк исчезал всякий раз, когда впереди оказывался пересохший источник, а потом вновь появлялся там, где лежали поваленные указатели, закрытые ворота или чьи-нибудь забытые следы. Я объясняла его склонности дурным воспитанием. Он, похоже, был обо мне того же мнения.

Теперь, приближаясь к дворцу, я всё чаще ловила себя на том, что проверяю, достаточно ли ему тепло. Смерть матери научила меня не верить в постоянство вещей. И всё-таки крошечное существо, которое упрямо шло следом за человеком без дома, казалось мне доказательством, что не всё живое выбирает удобство.

Перед последним подъёмом я остановилась у придорожного колодца. Над ним висела деревянная табличка: «Воду беречь». Сам колодец стоял сухой. На дне лежали два пожелтевших листа и медная монета, которую кто-то бросил на счастье. Счастье, судя по всему, монету не приняло.

У изгороди сидела женщина в овчинном платке. Она держала на коленях мальчика лет шести и пыталась согреть его ладони собственным дыханием. От мальчика пахло дымом и мокрой шерстью; на пальцах светились погасшие серебристые прожилки. Я видела такие у детей, у которых прежде получалось зажигать огоньки для забавы.

— В столицу идёте? — спросила женщина.

— Не совсем добровольно, — ответила я. — Хотя, если во дворце подают горячее, готова пересмотреть свою позицию.

Она улыбнулась слишком устало, чтобы это можно было назвать улыбкой.

— Передайте там: в Рябиновке третий месяц не светит сторожевая башня. Люди ночью проваливаются в старые каменоломни. Я три прошения отправила. Ни на одно ответа.

— Я не знакома с теми, кто читает прошения.

— Тогда хоть с теми, кто умеет читать, — сказала она и отвела глаза.

Она протянула мне сложенный вчетверо лист. На нём корявыми буквами были написаны имена: девять взрослых, трое детей. Возле последнего имени чернила расплылись, будто писавший не удержал слёз или не успел укрыть бумагу от дождя.

Я взяла лист. Делать этого не следовало. У меня и без чужих несчастий был мешок, набитый собственными. Но мать всегда говорила, что чужая беда становится нашей ровно в тот миг, когда мы её увидели. По молодости я считала это серьёзным недостатком её воспитания.

— Попробую, — сказала я.

— Вы там кто-нибудь?

Я посмотрела на свои сапоги. Один держался на честном слове, другой — на двух разных шнурках.

— Пока нет. Но если меня вышвырнут, во всяком случае, мы выясним, что прошение прочли.

Женщина засмеялась. Мальчик поднял голову и внимательно посмотрел на Шмыга. Тот, обычно болезненно ревнивый к любому живому существу, вылез из воротника и положил нос мальчику на ладонь. На мгновение серебристая ниточка на его пальце ожила. Едва заметно, как светляк на рассвете. Потом погасла.

Мы все трое смотрели на эту ладонь. Мне показалось, что глубоко под дорогой кто-то повернул ключ в заржавевшем замке. Я оглянулась — вокруг были только сырые поля.

На подъёме меня догнала мысль, от которой сделалось не по себе: я никогда не умела находить нужную дорогу. Но почему-то всегда находила тех, кому нужна помощь. Впрочем, это могло объясняться просто: несчастных людей в королевстве было слишком много.

Столица показалась за холмами к полудню. Башни над белыми стенами мерцали голубым огнём, над крышами плавали лёгкие золотистые сферы, а вдоль дороги стояли каменные фонари, горевшие даже днём. Такой расточительности я ещё не видела.

В деревне Липовый Брод, которую я миновала неделю назад, магический колодец не мог набрать и ведра воды. Здесь же волшебным светом, казалось, освещали даже мусорные кучи.

У ворот королевского дворца меня встретил стражник с лицом человека, который давно разочаровался во всём живом.

— Просителей принимают по четвергам.

— Какое счастье, — сказала я. — Сегодня ведь четверг?

— Вторник.

— Тогда у нас с вами есть целых два дня, чтобы подружиться.

Стражник не улыбнулся. Кажется, он даже не моргнул.

— Уходи.

— Мне нужно передать письмо хранителю королевских клятв.

— А мне нужно, чтобы ты ушла.

Мы смотрели друг на друга. Я была голодна, промокла и за последние семь недель успела изучить все разновидности отказа. Поэтому этот меня не впечатлил.

— Понимаете, — сказала я, — моя мать умерла. Перед смертью она отправила меня сюда. Если я уйду, придётся объяснять ей на том свете, отчего я не исполнила последнюю волю. И поверьте, с матерью спорить намного труднее, чем с вами.

— Девчонка, — произнёс стражник опасным голосом.

Именно в эту минуту существо из травы решило, что пора заявить о себе. Оно взлетело, вцепилось мне в воротник и звонко чихнуло облаком голубых искр.

Стражник выхватил меч.

— Магическая тварь!

— Только не обижайте её, — попросила я. — Она ещё слишком мала, чтобы понимать, что знакомство следует начинать не с чихания.

Тварь снова чихнула. По лезвию меча стражника на миг побежали крошечные голубые цветы.

Когда меня связали и отвели во внутренний двор, я решила, что это даже некоторый успех. Во всяком случае, внутрь дворца я попала.

Глава вторая. Добро пожаловать, к сожалению

До караульни меня провели с таким количеством предосторожностей, словно в моих карманах могли поместиться три пушки. Стражник со старательностью честного человека переписал всё имущество: нитку, иголку, ключ неизвестно от какого замка, кривой деревянный гребень и половинку серебряного медальона, зашитую в подкладку пальто. Последнюю он хотел вытащить, но я так вцепилась в рукав, что он предпочёл оставить вопрос до появления начальства.

Стены караульни были белыми, чистыми и холодными. Я уселась на скамью, не зная, стоит ли надеяться на ужин или сразу готовиться к тюрьме. За окном дворцовые часы били ровно, с магической красивостью, от которой мне захотелось запустить в них сапогом. Шмыг сидел в моём мешке и настойчиво пожёвывал шнурок. До этого дня у нас с ним не было ничего, что стоило бы украсть. Теперь появилось хотя бы время.

До появления хранителя у стола допросов возник молодой писарь с фиолетовыми от чернил пальцами. Он старательно записал, что я «не имею подтверждённого места рождения», «при себе держу подозрительный предмет живой природы» и «проявляю непочтение». Последнее пришлось вписать дважды: пока он записывал, я поинтересовалась, существует ли дворцовая премия за особенно длинные обвинения.

— У вас есть родственники, способные поручиться? — спросил писарь.

— Были. Отличные люди. К сожалению, мёртвые редко соглашаются на поездки.

Он смутился и стал скрести пером. Я смотрела, как он выводит моё имя, и вдруг представила, что завтра этот лист окажется единственным свидетельством моего появления здесь. Меня от этого пробрал холод. Матери больше не было; других людей, которые непременно пришли бы меня искать, тоже.

Шмыг зашевелился в мешке и тихонько пискнул. Я погладила ткань, вспоминая, как в последнюю ночь мать лежала у окна, а на деревянной раме дрожал бледный прямоугольник лунного света. Она почти не могла говорить, но, когда передала мне письмо, крепко стиснула запястье.

«Они обязаны открыть дверь, — прошептала она. — Не верь тому, кто скажет, что клятва устарела».

Тогда я спросила, кто такие «они». Мать закрыла глаза. Я решила, что вопрос подождёт до утра. С тех пор мне не нравились слова «до утра».

— Вы плачете? — с тревогой спросил писарь.

— Нет. Это у меня глаза возмущаются условиями содержания.

Он подвинул ко мне стакан воды. Стакан был чистым; вода — прозрачной и холодной. Я выпила её медленно, старательно не показав, что не получала такой роскоши с прошлого постоялого двора.

За дверью поднялся шум: кто-то говорил «письмо», кто-то «печать», а очень властный голос требовал немедленно позвать мастера Эдрана. Писарь вскочил. Я вернула ему стакан и попробовала пригладить волосы. Вышло хуже, чем было. Кажется, для встречи с людьми, которым корона обязана чем-то древним, следовало выглядеть получше. Но, если клятва действительно стоила чего-то, она, вероятно, должна была действовать и в отношении девушек с дыркой на локте.

Когда дверь открылась, я ожидала увидеть офицера. Вместо этого вошёл старик с ключами на поясе.

Хранитель королевских клятв оказался стариком с сухими пальцами, седой косой и глазами такого бледного цвета, словно когда-то их забыли раскрасить.

Его привели в караульню после того, как три офицера не смогли решить, считать меня опасной колдуньей, обычной мошенницей или оскорблением общественного порядка. Все три определения мне казались чрезмерными.

— Имя? — спросил старик.

— Ива.

— Полное.

Я назвала фамилию матери — Лирен. Старик перестал перебирать ключи на поясе.

— Покажи письмо.

Я протянула конверт. Он увидел печать и побелел настолько, что на миг мне стало страшно за его здоровье.

Старик прочитал письмо быстро. Затем перечитал медленно. В третий раз он рассматривал уже не строки, а меня.

— Сколько тебе лет?

— Двадцать один. Иногда ощущается как восемьдесят два.

— Твоя мать… умерла?

— Иначе, боюсь, я не стала бы проделывать весь этот путь ради беседы со стражей.

Старик опустился на стул.

— Этого не может быть.

— Смерти вообще имеют неприятную привычку случаться, не спросив нашего согласия.

— Я не о том, дитя.

Меня раздражало, когда незнакомцы называли меня дитя, но в его голосе было столько усталости, что я промолчала. Событие редкое, почти историческое.

— Её примут? — спросил офицер.

— Да, — сказал старик. — И немедленно. По праву старой клятвы.

Офицер возмутился:

— Посмотрите на неё!

— Я и так чувствую себя осмотренной со всех сторон, — заметила я.

Старик бережно сложил письмо.

— Девушке предоставят кров, питание и службу при дворцовом архиве. Она останется здесь до особого распоряжения.

— Но кто она такая?

— Гостья, которой корона обязана защитой.

Никто не выглядел обрадованным. Особенно корона, которую в тот день представляли несколько недовольных служащих.

Комнату мне отвели на четвёртом этаже северного крыла. В ней стояли узкая кровать, умывальник с трещиной и стол, одна ножка которого была короче остальных. На окне болталась занавеска цвета старой каши. Я никогда не видела ничего прекраснее.

— Не думай, что тут можно бездельничать, — сказала экономка госпожа Бренн, проводившая меня лично. Это была высокая женщина, похожая на трость, которой без конца колотят по полу.

— Бездельничать у меня получается плохо, — ответила я. — Каждый раз, когда я пытаюсь, непременно что-нибудь происходит.

— Здесь ничего происходить не будет.

Мне следовало насторожиться: судьба не любит подобных обещаний.

Госпожа Бренн посмотрела на существо, уютно устроившееся у меня на плече.

— Это вон.

— Оно очень воспитанное.

В доказательство зверёк опрокинул со стола чернильницу.

— По крайней мере, — добавила я, — мы только начали заниматься его образованием.

Экономка вышла, хлопнув дверью так, что с потолка посыпалась штукатурка. Я села на кровать, прижала к груди письмо и впервые за долгие месяцы позволила себе заплакать. Не громко. Даже здесь я опасалась, что меня услышат и выставят прочь.

Существо забралось мне на колени, ткнулось влажным носом в ладонь и тихо заурчало. Я погладила его одним пальцем.

— Ладно, — прошептала я. — Оставайся. Но только потому, что нам обоим некуда больше идти.

Первая ночь во дворце выдалась удивительно тихой. Мне дали одеяло, миску похлёбки и строгое распоряжение утром предстать перед экономкой. Я съела похлёбку до последней капли, а миску поставила на подоконник, чтобы утром вернуть. Шмыг немедленно залез внутрь и объявил её своей собственностью.

Среди ночи дверь приоткрылась, и в комнату просунулся нос незнакомого лакея.

— По распоряжению госпожи Бренн всех подозрительных зверей надлежит передать в дворцовую звериную кладовую.

— В звериную что?

— Кладовую. Там раньше содержали редких животных для королевских праздников.

Я посмотрела на лакея, затем на Шмыга, который выглядывал из миски с видом почтенного чиновника, случайно заставшего в своих покоях беспорядок.

— И что же с ними стало после праздников?

Лакей отвёл глаза. Ответ мне уже не понравился.

— Передайте госпоже Бренн, что зверь сбежал, — сказала я. — Вероятно, от ужаса перед местными порядками.

Лакей смерил меня взглядом и ушёл. А я заперла дверь, подперла её хромым стулом и только тогда поняла, что дрожу. Не от холода. В прежней жизни, стоило мне обзавестись чем-нибудь хорошим, непременно находился человек с правом это отнять.

Шмыг забрался на край подушки и ткнул носом моё ухо. От него пахло хлебом и мокрой травой. Я накрыла его краем одеяла.

— Пока я здесь, в кладовую ты не отправишься, — пообещала я. — Правда, в силу моего общественного положения обещание это не особенно надёжное.

Он засопел. И я подумала, что впервые после похорон матери произнесла слово «пока» не в значении «пока не случится что-нибудь ужасное».

Глава третья. Человек с лицом плохой новости

Утром мне выдали тёмно-серое платье и сообщили, что приступать к работе следует на рассвете. Поскольку рассвет уже закончился, я официально опоздала в первый рабочий день.

Перед началом службы мастер Эдран показал мне маленький стол в углу своего кабинета. На нём лежали три стопки документов и перо, которое требовалось окунать в чернила каждые четыре слова.

— Ваше дело — приводить в порядок старые ведомости, — сказал он. — Если найдёте лист с печатью семи корней, принесёте мне, не читая.

— Как я узнаю печать, не разглядывая лист?

— Вы обладаете редким талантом отвечать вопросом на вопрос.

— Профессиональная необходимость. Ответы мне дают редко.

Эдран поджал губы, но глаза его на миг потеплели. Он выдал мне связку ключей, слишком большую для моих карманов, и заметил, что в подземные уровни архива ходить не следует. Я тут же спросила, существуют ли они на самом деле. Он сделал вид, что не услышал.

Первым испытанием, которое приготовил мне архив, оказалась вовсе не магия. Им был стул.

У стула отсутствовала одна ножка, зато имелась собственная точка зрения на то, сколько времени человек обязан проводить сидя. Когда я попробовала устроиться на нём с каталогом, он выразил несогласие немедленно: ухнул набок, сбросил меня под стол и с грохотом опрокинул чернильницу. Я решила, что знакомство с королевской службой следует считать состоявшимся.

Из соседнего помещения высунулась седая голова переплётчика. Старика звали Освальд, и, насколько я поняла, за сорок два года работы во дворце он произнёс добровольно не больше сотни слов.

— Подложите клин, — посоветовал он.

— Под кого? Под стул или под моё самолюбие?

Освальд исчез и вернулся с деревянным бруском. Починив моё место, он указал на пятно чернил, расползавшееся по столу.

— Бумаг не касаться мокрыми руками.

— А сухими можно?

— Смотря какие бумаги.

Он удалился, оставив меня с ощущением, что тут даже мебель обучена скрывать государственные тайны.

Позднее я узнала, что у переплётчика была жена, когда-то служившая учительницей в глухом северном селении. За её уроки родители платили мукой, овощами и починкой крыши. Потом магический обогрев перестал работать, наступила суровая зима, и школу закрыли. Освальд не любил говорить об этом; наверное, именно поэтому в его мастерской хранились коробки с обломками грифелей и детскими тетрадями. Однажды я заметила на подоконнике кривую деревянную букву, вырезанную из липы. Он поймал мой взгляд и накрыл её ладонью.

— Старая вещь, — сказал переплётчик.

— Хорошие вещи редко перестают быть хорошими только потому, что состарились.

Старик посмотрел на меня так внимательно, что мне стало неловко. Я поспешила испортить впечатление:

— Впрочем, к моим ботинкам это не относится. Их пора отправить на заслуженную казнь.

В обед архивный посыльный принёс мне похлёбку в жестяной миске. Эдран велел есть за отдельным столом, подальше от редких рукописей. Я благодарно кивнула: рукописи явно ценились здесь выше сотрудников, но по крайней мере их не пытались кормить из одной тарелки с моховиком.

Шмыг вылез из кармана, сунул нос в суп и с оскорблённым видом отпрянул.

— У тебя очень взыскательный вкус для существа, которое вчера съело пуговицу, — сообщила я.

Он приподнял уши. Из них вылетели три едва заметные голубые искры, и на поверхности похлёбки на мгновение возник цветок. Я осторожно коснулась лепестка ложкой. Цветок растворился, оставив запах дождя и влажного дерева — запах дороги, которой мы шли к столице.

— Не смей превращать мой обед в ботанический сад, — предупредила я. — Меня и без того подозревают во всех несчастьях здания.

В ответ он свернулся клубком прямо поверх каталога. На корешке книги была выбита дата, а ниже — семь разветвлённых линий, напоминавших корни дерева. Я подняла голову. На том же знаке, только значительно более стёртом, было основано старое клеймо, которое мать некогда выжигала на мешках с зерном.

Вспомнилась её рука — тонкая, с ожогом у большого пальца. Она показывала мне, как складывать полотно, чтобы мыши не добрались до запасов, и говорила: «Всякая вещь должна иметь своё место, Ивушка. Особенно та, которую другие могут захотеть отнять».

Тогда мне было десять, и я считала, что речь идёт об орехах. Теперь казалось, что мать произнесла нечто большее. Не отважившись тронуть книгу, я отложила каталог и долго смотрела на собственные руки. После её смерти я почти забыла, каково это — нести куда-то хорошую новость. Мать всегда умела радоваться самым нелепым мелочам: солнечному пятну на стене, ещё одной неделе без долгов, яблоку без червивого жильца. Я же всё чаще радовалась лишь тому, что очередной день удалось пережить.

В дверях снова показался Освальд. Он поставил на край стола небольшой пакет, свёрнутый из серой бумаги.

— Там игла и крепкая нить. У вас рукав скоро оторвётся.

— Это новая столичная мода, — возразила я. — Все ходят с локтями наружу, просто я опередила придворных.

Переплётчик не улыбнулся, но пакет оставил. Внутри, помимо нитки, лежала крошечная овсяная лепёшка. Сначала я решила, что она предназначена Шмыгу. Потом заметила вторую, завернутую отдельно, — для меня.