Вечно не вовремя

У людей, которые всю жизнь вынуждены просить, появляется странная привычка: любую милость они рассматривают под разными углами, пытаясь найти цену. Я тоже подержала пакет, собираясь спросить, что теперь должна старику. Но за соседней дверью он снова застучал молоточком по переплёту, и я поняла, что иногда доброта действительно обходится только тому, кто её проявляет.

Эта мысль показалась мне почти опасной. В королевском дворце я ещё ничего не знала о людях и гораздо меньше — о себе. Но уже в первый день обнаружила, что среди потемневших шкафов можно отыскать не только чужие секреты, но и простую человеческую заботу.

Я зашила рукав, поделилась лепёшкой со Шмыгом и отправилась выполнять поручение. Разумеется, не туда.

Архив занимал целое крыло дворца: высокие полки, узкие переходы, лестницы, которые казались старше королевства. Там пахло пылью, кожей и чернилами. Для человека, которому всю жизнь приходилось спать в конюшнях и сараях, это место выглядело почти священным.

Мне поручили переносить списки из западного хранилища в восточное. Проблема заключалась в том, что никто не объяснил, как попасть из одного в другое.

Северин Вальд вошёл в мою жизнь гораздо раньше, чем я успела решить, нравятся ли мне люди, которые ходят так бесшумно. Впрочем, в первый день он представлялся мне не человеком, а очередным дворцовым способом испортить себе жизнь.

Перед этим я умудрилась рассортировать три пачки документов по размеру, а не по годам. Эдран долго смотрел на результат, потом произнёс, что за сорок лет службы видел вещи похуже. Спросить какие я не решилась: вдруг он вспомнил бы что-нибудь утешительное и мне пришлось бы продолжать.

В дальнем помещении я нашла связку жалоб, перевязанных выцветшей голубой лентой. Они пахли мокрым сеном и воском. На одном конверте значилось: «Рябиновка. Башня не горит. Ответа нет». Моё сердце ухнуло куда-то под стол: письмо женщины с дороги не было первым. И, судя по пыли, последним тоже не станет.

Я хотела отнести пачку Эдрану, но на пороге появилась дворцовая служащая с серебряной брошью. Она не назвала имени. Просто спросила, не попадались ли мне отчёты северных округов, и провела ладонью по полке, не касаясь пыли. От её пальцев пахло цветами, хотя в помещении не было ни одного растения.

— Вам нужен каталог? — спросила я.

— Мне нужно знать, кто из служащих занимался этой секцией.

Я едва не ответила «я», но Шмыг, сидевший под воротом, укусил меня за шею. Маленький предатель впервые оказался полезен.

— Здесь много умных людей, — сказала я. — Они непременно помогут вам. Меня пока допускают только к самым незначительным бумажкам.

Женщина задержала на мне взгляд и ушла. Несколькими минутами позже пачка жалоб исчезла с моего стола. На месте голубой ленты остался тонкий холодный след. Я подняла её обрывок и обнаружила на краю несколько чёрных крупинок, похожих на стеклянный песок.

Вот тогда я и отправилась искать мастера Эдрана. Если от меня пытались спрятать список деревень, я собиралась выяснить почему. Дворец, правда, был построен человеком, явно ненавидевшим прямые линии, так что начало расследования пришлось отложить до тех пор, пока я хотя бы раз найду дорогу к архивариусу.

Через час я обнаружила себя перед дверью, на которой было написано: «Доступ запрещён».

Человеку разумному следовало повернуть назад. Я же услышала за дверью приглушённый стук и решила, что там кто-то попал в беду.

Едва я коснулась ручки, дверь распахнулась сама.

Из полутёмного помещения вышел мужчина. Высокий, широкоплечий, в чёрном мундире с серебряной застёжкой у горла. Тёмные волосы были убраны назад, а лицо отличалось строгой, почти суровой красотой, которую портило только выражение крайнего недовольства.

Он посмотрел сначала на меня, затем на связку документов под моей мышкой.

— Кто вы?

— В данный момент — человек, который очень хотел бы узнать, где восточное хранилище.

— Вы стоите у закрытого отдела Ночной стражи.

— Значит, восточное хранилище здесь не находится.

Его глаза были серыми, как небо перед грозой. Не думаю, что у грозового неба бывало такое же желание кого-нибудь придушить.

— Вам запрещено сюда входить.

— Прекрасная новость. Я как раз ещё не вошла.

— Вы открыли дверь.

— Она открылась сама. Возможно, ей стало скучно.

Мужчина перевёл взгляд на дверной замок, потом снова на меня.

— Имя.

— Ива Лирен.

На мгновение что-то изменилось в его лице. Это было почти неуловимо, но я заметила: он узнал фамилию.

— Северин Вальд, — представился он холодно. — Начальник Ночной стражи. Если я ещё раз встречу вас в запрещённом крыле, вы проведёте ночь в караульне.

— Надеюсь, там хотя бы топят.

Он склонил голову.

— Вы всегда отвечаете прежде, чем подумаете?

— Иногда я успеваю подумать, но ответ от этого редко становится лучше.

Я ожидала приказа арестовать меня. Вместо этого мужчина забрал у меня бумаги, развернулся и зашагал по коридору.

— За мной.

Мы шли молча, пока он не остановился у неприметной двери.

— Восточное хранилище.

— Спасибо, господин Вальд.

— Не благодарите. Я не терплю, когда люди бесцельно блуждают по моему дворцу.

— Разве дворец ваш?

— Нет.

— Тогда это было очень щедрое заявление.

Он медленно выдохнул. Я впервые заметила тонкий белый шрам, уходивший от его виска под воротник.

— Постарайтесь не погибнуть до вечера, госпожа Лирен. Мне не хотелось бы заполнять лишние бумаги.

Он ушёл. Я смотрела ему вслед с ощущением, что только что познакомилась с человеком, способным заморозить озеро одним неодобрительным взглядом.

В этот миг полка слева негромко треснула.

На меня обрушилось около сотни старых реестров.

Из-за поворота послышался усталый голос:

— Разумеется.

Господин Вальд вернулся, поднял с пола тяжёлую балку и вытащил меня из-под книг. Когда он поставил меня на ноги, я обнаружила, что вцепилась обеими руками ему в рукав.

— У вас очень надёжные полки, — сказала я дрожащим голосом.

— А у вас редкий талант испытывать моё терпение.

— Зато мы оба раскрываем свои способности.

Он посмотрел на меня так, словно решал, проще ли уйти в отставку или лично запереть меня в безопасной кладовой.

Глава четвёртая. Этикет для тех, кому нечего терять

За три дня знакомства с начальником Ночной стражи я усвоила две вещи. Во-первых, ни один дворцовый коридор не ведёт туда, куда кажется. Во-вторых, если госпожа Бренн произносит ваше имя тихо, бежать уже поздно.

В тот день она вызвала меня в свою кладовую, где на полках стояли баночки с воском, полиролью и чем-то, подозрительно напоминавшим консервированное человеческое терпение.

— Вы умудрились испортить три каталога, госпожа Лирен.

— Два. Третий и прежде был мокрым.

— Вы принесли в королевскую библиотеку уличное животное.

— Оно читает только картинки.

— И вы назвали лорда Ниселя надутым петухом.

— В свою защиту замечу: я не знала, что он стоит за дверью.

Бренн прищурилась. Её лицо было устроено так, что любой прищур выглядел приговором.

— С сегодняшнего дня вы будете помогать на кухне перед завтраком, в архиве до обеда и в бельевой после обеда. Если не сумеете принести пользу хотя бы там, вас отправят чистить водостоки.

Я уже приготовилась возразить, что водостоки хотя бы не разговаривают, но в дверь постучали. Вошла девушка лет двадцати, круглолицая, с рыжей косой и потрескавшимися от щёлока пальцами.

— Госпожа Бренн, прачечная просит ещё три пары рук.

— Возьмите эту, Мара. Руки у неё две, но бед она производит на шестерых.

Так я познакомилась с первым человеком во дворце, который не посмотрел на меня как на засорившийся камин.

Мара отвела меня в прачечную — царство горячего пара, мыла и новостей. Между чанами с бельём женщины обсуждали, кто танцевал с принцем, чья камеристка носит чужие чулки и почему у придворного казначея каждую неделю пропадает новая шкатулка для писем.

— Тут легко выжить, — шепнула Мара, выдавая мне стопку простыней. — Не спорь с экономкой, не верь красивым мужчинам и никогда не ешь пирожки, которые раздают после королевских приёмов.

— Почему?

— Они сделаны из того, что осталось с позапрошлого приёма.

Я посмотрела на неё с уважением. Мара обладала знаниями, ради которых иные путешественники пересекают пустыни.

Мы полоскали бельё до самого вечера. Оказалось, мои руки помнят работу куда лучше, чем придворный этикет. Я рассказала Маре, как однажды три дня мыла тарелки в придорожной харчевне, пока хозяин не обвинил меня в порче магического самовара. Самовар взорвался только после того, как он сам попытался налить в него горючий спирт, но на справедливость это не повлияло.

— Ты правда нигде не жила постоянно? — спросила Мара.

— Последнее постоянное жильё сгорело. До этого мы с матерью снимали комнату с очень постоянными тараканами.

Она перестала улыбаться.

— Прости.

— Не надо. Тараканы, я уверена, до сих пор живут там счастливо.

Мара была первым человеком при дворе, который разговаривал со мной не для того, чтобы отдать приказ, попросить освобождения прохода или сообщить о последствиях моей последней неудачи. У неё были сильные руки, рыжие волосы, всегда выбивавшиеся из-под чепца, и привычка складывать крошки со стола в мешочек — для голубей, как она утверждала. Я подозревала, что для себя. В наших обстоятельствах разница была невелика.

— Здесь нельзя показывать, что тебе что-то очень нужно, — объяснила она, пока мы прятались у кухонной печи. — Даже хлеб.

— Особенно хлеб? Его я люблю всей душой.

— Тогда люби потише. Нас слушают.

Разговор был прерван таким отчаянным визгом, что половина прачек схватилась за юбки. На кухонном пороге появился Шмыг, волоча за собой розовую атласную ленту длиной в два человеческих роста. За ним неслась камеристка леди Селин с лицом человека, у которого на глазах похищают приданое.

— Отдайте! Это из бального набора!

— Мысль прекрасная, — сказала я, — но, как видите, ваш противник принадлежит к породе существ, презирающих переговоры.

Я попыталась перехватить ленту. Шмыг свернул за чан с бельём, лента натянулась, зацепила корзину, корзина опрокинулась прямо под ноги госпоже Бренн. На мгновение все замерли. Даже вода перестала капать.

Экономка медленно подняла ленту двумя пальцами.

— Лирен. В вашем присутствии вещи теряют не только порядок, но и общественное положение.

— Позвольте возразить, госпожа Бренн. Лента всего лишь сменила владельца. К тому же временно.

Мне назначили внеочередную стирку скатертей. Мара, помогая выжимать тяжёлую ткань, хихикала так сильно, что едва не уронила чан. Я, разумеется, не смеялась: у меня имелось слишком много оснований уважать опасность.

Но вечером камеристка вернулась с той же лентой. Она призналась, что накануне куда-то пропала маленькая серебряная застёжка от воротника её госпожи, а Шмыг стащил именно ленту, которой была перевязана коробка. Мы развернули остатки ткани и обнаружили в шве узкую ниточку чёрного стекла.

Мара потянулась к ней. Шмыг ощетинился, расправил уши и так резко чихнул, что нитка рассыпалась тёмной пылью.

— Испорченное украшение? — предположила я.

— Застёжку доставили от графа Ниселя, — прошептала камеристка. — Госпожа Селин отказалась надевать её. Он рассердился.

Мы переглянулись. Тогда я ещё не знала, что стеклянные нитки используются для записи разговоров. Но поняла: Шмыг тащит не только то, что блестит. Иногда он крадёт именно то, что кто-то тщательно прячет.

В тот вечер я впервые поставила рядом с его миской кусочек сладкого корня — в знак благодарности. Он съел корень, после чего украл мою ложку. Видимо, доверие должно оставаться обоюдным.

В кухне стучали ножи, кипели котлы, пахло луком и душистым уксусом. Над огромной плитой горел магический круг, удерживающий жар без дров. На секунду он мигнул. Повариха недовольно ударила по медной рамке. Свет вернулся, но я заметила, как она украдкой перекрестила ладони старым деревенским знаком.

— Такое бывает? — спросила я.

— Последнее время чаще. Её величеству объясняют, что идёт перенастройка источников. А Бренн велит экономить свечи.

— Странно. Свечи ведь обычные.

— Именно поэтому, — сказала Мара и вручила мне потрёпанный план служебных ходов. — Вот. Чтобы ты наконец перестала заходить в покои, где люди переодеваются.

— Я зашла туда один раз.

— Три. После второго у камердинера начался нервный тик.

Вместо угловатых коридоров карта представляла собой россыпь значков: прачечная, кладовая, кухня, переходы за стенами. Я узнала, что служащие запоминают дворец не по номерам дверей, а по запахам и звукам: где пахнет полиролью, где гудят трубы, где шуршат мыши. Это объясняло, почему я вечно оказывалась не там: подземный звон, который начинал тревожить меня в некоторых местах, не был нанесён ни на одну карту.

Мара заметила, как я прислушиваюсь.

— Что?

— Тебе никогда не кажется, что стены здесь… тянут за рукав?

Она посмотрела на меня участливо.

— Ива, если стены начали с тобой разговаривать, сначала поешь. Во дворце это лучшее средство против большинства несчастий.

Я рассмеялась, но карту спрятала глубоко в мешок. Между прочим, в дальней кладовой обнаружилась ещё одна дверь, которой не было на плане. И из-под неё, как мне показалось, тянуло холодным железом.

После работы Мара принесла мне ломоть хлеба с сыром и показала, как пройти в северное крыло, не попадая под глаза караульных. На лестнице обнаружился серый зверёк. Он сидел посреди ступеней, обняв своими крохотными лапками украденную катушку красной нити.

— Что это? — ужаснулась Мара.

— Моя ошибка воспитания.

Зверёк чихнул. Нить вспыхнула голубым, а в воздухе повисла надпись из крошечных искр. Ни я, ни Мара не успели разобрать слова: они распались, едва коснувшись каменной стены.

— Это не простой зверь, — прошептала Мара.

— Я начала подозревать, когда он научился красть мои носки изнутри сундука.

— Такие водились у нас на севере. Бабушка называла их путевыми моховиками. Они показывают дорогу тем, кто потерялся. Потом исчезли, когда иссяк старый родник.

Я посмотрела на существо. Оно нагло пожевало нитку и свернулось у меня на шее.

— Что ж, Шмыг, — сказала я. — Имя я тебе выбрала верно. Особенно если ты собираешься и дальше шмыгать по чужим карманам.

В ту ночь я впервые уснула сытая. На столе лежала хлебная корочка, оставленная на завтрак. За стеной мерно постукивали трубы, и мне казалось, будто огромный дворец осторожно разговаривает сам с собой.

Глава пятая. Девушка, которую никто не замечал

Проснувшись среди ночи, я услышала другое: слабый протяжный звон, словно где-то под полом провели ногтем по хрустальному бокалу.

Шмыг поднял голову. Его уши светились.

— Даже не думай, — прошептала я.

Он посмотрел на меня с таким презрением, какого я прежде удостаивалась только от госпожи Бренн, и исчез под дверью.

Я осталась в кровати. Минут на пять — личный рекорд благоразумия.

Ещё я выяснила, что в разных частях дворца живёт разная правда. На верхних этажах говорили о политике и браках; этажом ниже — о долгах и незаконных ребёнках. В кухнях знали, кто и с кем действительно ужинал, а в конюшнях — кто и куда уезжал ночью. Мне достался редкий доступ ко всем этим мирам: человека, которому постоянно поручают мелкую работу, почти никто не замечает.

Сначала я собирала чужие истории из любопытства, как дети собирают необычные камешки. Но однажды в корзине с мусорными бумагами нашла просьбу деревенского старосты о ремонте магического колодца. Внизу стоял ответ казначейства: «Расходы признаны излишними». На обороте кто-то набросал счёт за праздничную подсветку королевской галереи. Его сумма превышала стоимость ремонта в сорок раз.

Я отнесла бумагу Маре. Она прочитала молча, затем аккуратно сложила и спрятала в рукав.

— Пожалуйста, больше не ищи такого, — попросила она.

— Почему?

— Потому что когда узнаёшь цену чуду, трудно потом смотреть на него как прежде.

Мне почему-то стало стыдно вспоминать собственное восхищение столичными фонарями.

За первую неделю во дворце я разбила чашку, перепутала лестницы, случайно назвала третьего казначея «господином с лицом испорченного яблока» и узнала, что господин с лицом испорченного яблока имел превосходный слух.

Служащие начали обходить меня стороной. Это оказалось чрезвычайно удобно: когда люди не желают иметь с тобой дела, они перестают следить за тем, что ты слышишь.

Незаметность, как выяснилось, требует немалого труда. Сначала человек должен быть слишком беден, чтобы его представили; затем слишком неловок, чтобы кто-нибудь пожелал с ним разговаривать; наконец, достаточно полезен, чтобы о его присутствии забыли в ту секунду, когда ему передали очередной поднос. Я соответствовала всем трём условиям и могла бы гордиться успехом, если бы подобные достижения принимали при раздаче жалованья.

Мара однажды взяла меня с собой в старую гладильню. Там работали женщины, которые гладили рубашки королевских приближённых с таким жаром, будто надеялись выпрямить заодно их совесть. Посреди помещения стоял тяжёлый чан; по стенам тянулись медные трубы. Когда-то вода нагревалась сама, без огня. Теперь половина труб была холодной, и прачки таскали дрова из кухни.

— Вы, должно быть, плохо обслуживаете чары, — сказала одна из новых надзирательниц, постукивая по трубе ногтем.

Старая прачка Ферра подняла голову. Лицо у неё было покрыто мелкими морщинами, а руки — шрамами от горячего пара.

— Мы обслуживаем их тридцать лет, госпожа. Когда они работали, вы ещё учились завязывать шнурки.

— Следите за выражениями.

— Следить за выражениями легче, когда пальцы не мёрзнут, — пробормотала я.

Мара толкнула меня локтем. Надзирательница повернулась, смерила мой вид и велела вынести ведро золы. Судя по лицу Мары, это было самым мягким наказанием из возможных.

Во дворе я увидела мальчишку лет двенадцати, который стоял возле ворот прачечной и крутил в пальцах медный жетон. Он представился Тимо, сыном Ферры, и первым делом спросил, правда ли во дворце умеют лечить от любой болезни.

— Мне бы хотелось сказать «да», — ответила я. — Но здесь и от дурного характера никого не вылечили.

— А от остывания сердца?

Я не сразу поняла, что он имеет в виду. Тимо показал мне руку. Под кожей у него проступали тонкие серые линии, как ниточки инея на стекле. Он рассказал, что после исчезновения обогрева в их квартале мать стала покупать лекарства для младшей сестры. Врач объяснил, что такие полосы появляются у детей, чью маленькую магию вытягивает неисправный городской источник. Исправить источник обещали уже дважды. Потом перестали принимать заявления.

— Ты никому не показывал? — спросила я.

— Показывал. Офицер сказал, что у меня руки грязные.

Я посмотрела на свои пальцы, вечно измазанные чернилами и золой. Если бы грязь являлась достаточной причиной не слушать человека, меня следовало бы лишить права говорить навсегда.

Тимо протянул жетон. На одной стороне был вытиснен городской герб, на другой — знак из семи пересечённых линий. Такими жетонами, сказал он, отмечали семьи, подавшие прошения в палату магического содержания. Получив знак, надо было ждать вызова. Его мать ждала уже четыре месяца.

— А если жетон потерять?

— Тогда скажут, что заявления не было.

Он убрал медную пластинку в карман с осторожностью, от которой у меня заболело сердце. Вещь стоила, вероятно, несколько медяков, но для него означала последнюю возможность, что взрослые наконец исполнят обещание.

Вечером я попробовала отыскать записи о таких жетонах. В главном реестре числилось немногим больше сотни обращений, хотя одна только Ферра рассказывала о десятках семей на своей улице. Я пересчитала строки, решила, что ошиблась, и пересчитала снова. В счёте я была слабее, чем в язвительности, но исчезновение нескольких сотен жалоб можно заметить и без выдающихся способностей.

Освальд, увидев мой интерес, тихонько закрыл дверь мастерской.

— Не оставляйте запросы в открытом столе, — сказал он.

— Не волнуйтесь. Мои запросы столь неграмотно составлены, что и шпион не разберётся.

— Разберётся тот, кто знает, чего ищет.

Он вынул из-под стопки переплётов старую карточку с напечатанным словом «возвращено». На обороте стояла дата, а рядом — едва различимая подпись. Я прочла её по складам: начальник канцелярии внутренних поставок.

— Зачем вы мне это показываете?

— Потому что однажды я уже поверил, что бумаги исчезают по ошибке.

Старик не рассказал больше ничего. Но после этого я стала смотреть на архив иначе. Он казался каменным животом огромного существа, проглотившего слишком много чужих надежд. Каждая папка могла быть последним следом чьей-то просьбы о помощи, а каждый пропуск в каталоге — чьим-то тщательно выверенным отказом.

Ночью я возвращалась к себе через служебную лестницу и заметила у дверей гладильни знакомую надзирательницу. Она передавала мужчине в сером плаще толстую пачку медных жетонов. Тот высыпал их в небольшой мешок. Я хотела подойти и спросить, почему государственные служащие собирают детские надежды, как старые пуговицы, но Шмыг вцепился в шнурок моего ботинка и потащил меня вниз по ступенькам.

— Ты ужасно настойчив, когда дело касается моего унижения, — прошептала я.

Он не отпустил. В следующую секунду надзирательница повернула голову. Серый мужчина зашёл за колонну, будто знал, куда смотреть.

Я спряталась в нише. Шмыг прижался к моей ладони, и впервые его привычный запах мха смешался с резкой гарью. Из-за стены донёсся едва слышный скрип: мешок с жетонами запечатывали горячим воском.

Спустя несколько минут я выбралась, сделав вид, что всю жизнь мечтала любоваться ночью на дворцовую метлу. Утром жетонов уже не было, а в канцелярии сообщили о плановой проверке жалоб. Я тогда не знала, сколько людей зарабатывают на том, чтобы чужие просьбы никогда не доходили до адресата. Знала только одно: Ферра продолжала топить холодную гладильню дровами, а Тимо всё ещё ждал вызова.

И с того дня, услышав слово «проверка», я представляла вовсе не чиновника с пером. Я видела мальчика с серыми нитями под кожей, крепко зажавшего в кармане маленький медный круг.

В прачечной я узнала о тайной помолвке одной придворной дамы. На кухне — о пропаже пяти мешков сахара. А однажды, заблудившись за гобеленом, услышала разговор, который уже не показался смешным.

— В Лиственской долине потоки почти иссякли, — говорил мужской голос. — Следующий сбор оставит людей без защиты.

— Столице нужно больше, — ответил другой. — Советник подписал распоряжение.

— Там дети, господин.

— Везде дети.

Тишина после этих слов была такой тяжёлой, что у меня сжалось горло.

Я осторожно отступила и наступила на хвост своему серому спутнику. Он взвизгнул. За гобеленом послышались быстрые шаги.

Я побежала.

Пробежав два коридора, влетела в человека в чёрном мундире, словно судьба нарочно расставляла его на моём пути.

— Госпожа Лирен, — сказал Северин, поймав меня за локти. — Я начинаю подозревать, что вы преследуете меня.

— У вас богатое воображение.

— А у вас дрожат руки.

Я хотела ответить привычной колкостью, но увидела за его плечом двух мужчин. Один из них был в серой одежде дворцового сборщика.

— Мне нужно уйти, — прошептала я.

Северин посмотрел туда, куда смотрела я. Его пальцы едва заметно сжались.

— Вы со мной, — сказал он громко.

— Но…

— Госпожа Лирен несёт документы по моему поручению. Есть возражения?

Мужчины поклонились и прошли мимо.

Северин повёл меня в боковой коридор. Только там отпустил.

— Что вы слышали?

— А вы почему решили, что я что-то слышала?

— Потому что обычно вы бежите от собственных ошибок. Сегодня — от чужих.

На секунду мне показалось, что он видит меня слишком ясно. Это оказалось неожиданно неприятно.

— Речь шла о деревнях, — сказала я. — О сборе. Люди говорили, что там не останется магии.

Его лицо стало неподвижным.

— Забудьте.

— Полагаете, у меня получится? Я даже дорогу к архиву забыть не могу, хотя хожу по ней каждый день.

— Это не шутка.

— Я заметила.

Он шагнул ближе.

— Ива. Если хотите остаться живой, не вмешивайтесь.

Он впервые произнёс моё имя без насмешки и официального обращения. В груди странно дрогнуло.

— Так вы знаете, о чём они говорили, — тихо сказала я.

Северин не ответил. И это было ответом хуже любого признания.

Глава шестая. Письма и сад без весны

Мара получила письмо в середине недели. Почтальон принёс целый мешок корреспонденции для слуг, но её конверт был почти чёрным от воды и копоти. Она прочитала его, стоя возле кухни, и медленно опустилась на табурет.